Древо силы: Кровь богов

Утро в Окхейвене наступило не с пением птиц, а с потока света. Он ворвался в мою комнату через высокие арочные окна — густой, золотистый, почти осязаемый. В моем прошлом мире, в тесной квартире, которую я снимала недалеко от госпиталя, утро всегда было серым и суетливым. Здесь же пробуждение напоминало театральную постановку. Я открыла глаза и несколько минут просто лежала, изучая стены. Они были расписаны фресками: фигуры в белых одеждах тянули руки к сияющему диску солнца. Искусство было безупречным, но лица нарисованных людей казались мне странно одинаковыми. У всех было одно и то же выражение блаженного покоя, граничащего с отсутствием мыслей. Мое тело, отдохнувшее на шелковых простынях, казалось чужим. Пропала привычная ломота в пояснице, исчез хронический недосып, который был моим спутником последние несполько лет. Я потянулась, чувствуя, как хрустят суставы, и села. В комнате было тихо. Слишком тихо. Ни шума машин за окном, ни гула вентиляции, ни шагов соседей. Эта тишина была плотной, как вата. В массивную дубовую дверь тихо, едва слышно постучали. Звук был настолько робким, что я почти усомнилась, был ли он вообще. — Войдите, — сказала я, и поморщилась: мой голос в этой звенящей пустоте дрогнул и прозвучал хрипло. Дверь отворилась совершенно бесшумно, без малейшего скрипа петель. В комнату скользнула Марта. Она двигалась так плавно, словно не шла, а плыла над полом. В руках, затянутых в белоснежные перчатки, она держала тяжелый серебряный поднос. — Доброго утра, Посланница, — Марта присела в глубоком, идеально выверенном реверансе. Ее взгляд был намертво прикован к носкам ее собственных туфель. Светлые волосы были туго, волосок к волоску, убраны в косу. — Совет распорядился подать завтрак в ваши покои, чтобы вы могли насладиться видом в уединении, — ее голос звучал как заученная мелодия из музыкальной шкатулки: приятно, вежливо и абсолютно безжизненно. — Спасибо, Марта, — я накинула на плечи лежащий на кресле халат и подошла ближе. — И, пожалуйста, я ведь просила еще вчера... называй меня просто Одри. Девушка застыла. На какую-то долю секунды ее плечи напряглись, словно от удара током. Она молча подошла к изящному столику у открытого окна и начала расставлять тарелки. Я прислонилась к подоконнику, скрестив руки на груди, и стала за ней наблюдать. Её движения были быстрыми, экономичными и точными. Так работают опытные операционные сестры у стола хирурга, знающие, что лишний жест или промедление могут стоить пациенту драгоценных секунд или даже жизни. Но в выверенности Марты не было той спокойной профессиональной собранности. В каждом ее движении, в том, как аккуратно она ставила хрустальный кубок, как разглаживала невидимые складки на льняной салфетке, читался страх. Глубокий, парализующий животный страх сделать хотя бы крошечную ошибку. Я перевела взгляд на стол. Завтрак выглядел как натюрморт из музея эпохи Возрождения. В плетенке лежал свежеиспеченный хлеб, от которого всё еще поднимался тонкий пар; в тяжелом кубке искрился рубиновый сок; а в центре, на фарфоровом блюдце, лежали странные фрукты. Они напоминали земные персики, но их кожица была полупрозрачной, глубокого фиолетового оттенка, сквозь которую, казалось, просвечивала влажная мякоть. — Что это? — я указала на них пальцем. — Лунные груши, госпожа, — Марта сделала шаг назад, сложив руки в замок на животе. — Они растут только во внутренних садах Совета. Это большая редкость. Они даруют ясность ума и легкость сердца. «Легкость сердца». Я мысленно фыркнула, но послушно опустилась на стул. Взяв кубок, я сделала маленький глоток. Вкус оказался потрясающим — терпкая сладость граната смешивалась с чем-то неуловимо пряным, похожим на гвоздику и кардамон. Желудок согласно заурчал. Я взяла одну «лунную грушу» и осторожно откусила. Мякоть буквально таяла во рту, истекая сладким соком, но не прошло и пяти секунд, как я почувствовала странный эффект. На кончике языка, а затем и на небе разлилось мягкое онемение. Оно было приятным, расслабляющим, теплым. Чувство, которое ворочалось в груди с момента пробуждения, вдруг начало тускнеть, заволакиваясь туманом. Моё нутро мгновенно забило тревогу. Местный анестетик? Легкий транквилизатор? Я медленно положила надкушенный фрукт обратно на тарелку, стараясь не подать виду, что меня это насторожило. «Даруют ясность ума». Ну да, конечно. Никаких лишних мыслей, как у тех людей на фресках. Я отодвинула тарелку и посмотрела на служанку. — Марта, — начала я, стараясь сделать голос максимально мягким, каким обычно разговаривают с напуганными детьми. — Скажи... ты давно служишь в этом замке? — Пять лет, госпожа, — последовал незамедлительный ответ. — И тебе... нравится здесь? — Служить Совету — высшая честь для любой семьи, — заученно, без единой запинки отчеканила она, шагнув вперед, чтобы долить мне сок, хотя кубок был почти полон. — Мои родители были безмерно счастливы, когда меня забрали. Меня словно царапнуло изнутри. Забрали. Не «пригласили на работу». Не «наняли». Не «выбрали». Забрали. Одно короткое слово, но за ним тянулся ледяной шлейф. В моем мире так говорили о призыве на войну, об арестах или... о сектах. Я смотрела на тонкое запястье Марты, на ее опущенные глаза, окруженные бледной кожей. — А у тебя есть друзья здесь? — тихо спросила я, подавшись вперед. — Другие служанки? С кем ты общаешься, когда заканчивается смена? Марта вздрогнула. Серебряный кувшин в ее руках едва заметно звякнул о край моего кубка. Она наконец подняла на меня глаза — большие, серые, полные внезапного замешательства, словно в ее запрограммированном коде произошел сбой. — Дружба отвлекает от служения, госпожа, — ее голос упал почти до шепота, интонация впервые стала живой, неуверенной. Она судорожно сглотнула и на мгновение отвела взгляд в сторону двери, будто проверяя, не подслушивает ли нас кто. — Но... иногда... есть с кем перекинуться парой слов. Правда, в замке всегда очень много дел. Она отступила на два шага назад и снова опустила голову, прячась за маской идеальной прислуги. А я сидела перед своим роскошным завтраком, чувствуя, как онемение на языке постепенно спадает, уступая место холодному, отрезвляющему пониманию. Когда завтрак был окончен, Марта бесшумно убрала поднос и сообщила, что мне дозволено осмотреть замок. — Но только верхние уровни, госпожа, — её тон оставался безупречно ровным, но глаза снова метнулись к полу. — Нижние этажи и подвалы — это технические помещения. Там... небезопасно для вашего сияния. «Небезопасно». Внутри шевельнулось старое, взращенное годами скептическое «не верю». Скорее всего, там просто грязно. Или там, в тени этого идеального фасада, прячут то, что категорически не вписывается в лучезарную картинку Окхейвена. Выгребные ямы, изможденную прислугу, а может, и что-то похуже. Каждый шаг за пределы комнаты давался мне с трудом. Новое платье, в которое Марта с пугающим усердием упаковала меня этим утром, оказалось настоящей пыточной камерой из шелка и корсета. В моем земном мире всё было просто и функционально: джинсы, поношенные белые кеды, в которых так удобно бегать, и безразмерная толстовка. Здесь же я была закована в жесткий корсет, безжалостно стягивающий ребра и не дающий сделать полноценный вдох. Слои тяжелого, скользящего шелка громко шуршали при каждом движении, выдавая мое приближение за сотню метров. Туфли на неестественно тонкой подошве заставляли чувствовать каждый ледяной изгиб каменных плит. Я чувствовала себя красивой, но абсолютно беспомощной куклой, которая то и дело боится споткнуться о собственный подол. Замок был монументален. Эта архитектурная масштабность не восхищала — она давила на плечи, заставляя чувствовать себя букашкой. Сквозь арочные окна лился всё тот же густой свет летнего солнца, в лучах которого лениво танцевали золотистые пылинки. Воздух, проникающий из открытых галерей, был тяжелым и сладким. Он пах нагретыми на солнце экзотическими цветами, густым медом и... чем-то еще. Высоченные потолки терялись в прохладной тени, богато украшенные лепниной и сусальным золотом. Здесь пугающим образом сочеталось варварское, кричащее великолепие и невероятно тонкое искусство. Стены укрывали гигантские гобелены со сценами охоты и великих пиров. Я то и дело замедляла шаг, вглядываясь в вышитые детали: рыцари с неестественно вытянутыми, скорбными лицами, свирепые крылатые львы и странное золотое древо, до боли напоминающее то самое, у которого я очнулась в этом мире. Под ногами стелилась мозаика — холодный молочный мрамор сменялся хитросплетениями из лазурита и янтаря, складываясь в сцены жестоких, кровопролитных сражений, по которым мы теперь беспечно ступали. Марта скользила впереди, удивительно тихая, словно сотканная из тени. За всё время наших утренних сборов она не проронила ни слова, лишь изредка бросала на меня робкие, быстрые взгляды из-под опущенных белесых ресниц. Если я спрашивала о чем-то, она отвечала едва слышным шепотом и тут же отводила глаза. — Вы… вы очень красивы в этом цвете, госпожа, — вдруг прошелестела она, когда мы свернули в очередной бесконечный коридор, и тут же густо покраснела до самых корней волос, испугавшись собственной дерзости. Я не смогла сдержать слабой улыбки. Несмотря на сдавленные ребра и нарастающую тревогу, часть меня — та самая девочка, выросшая на сказках, — не могла не признать: замок был ослепителен. Всё вокруг казалось слишком ярким, слишком величественным, словно я шагнула по ту сторону экрана в дорогой исторический фильм. Вскоре коридор вывел нас к высоким кованым воротам. Мы вошли в Зимний Сад, и я невольно ахнула. Под колоссальным стеклянным куполом, опирающимся на витые чугунные колонны, была собрана коллекция невозможных чудес. Здесь не было душно, как в обычных теплицах; воздух был свежим, хрустящим, а ароматы стали еще концентрированнее. Я замерла, во все глаза разглядывая растения, нарушающие все известные мне законы биологии. Прямо над аккуратной гравийной тропинкой свисали толстые лианы, пульсирующие мягким голубоватым светом — казалось, под их полупрозрачной корой по венам бежит жидкое электричество. Рядом, под легким сквозняком, покачивались цветы с лепестками, поразительно напоминающими оперение тропических птиц; казалось, стоит протянуть руку, и они сорвутся с идеальных стеблей и упорхнут под купол. — Как же здесь… волшебно, — выдохнула я, на секунду забыв о корсете и странных правилах Совета. Мое внимание мгновенно привлек раскидистый куст, растущий чуть в стороне от основной дорожки. На фоне буйства неоновых красок его иссиня-черные, матово-бархатистые бутоны выглядели пугающе-притягательно, словно провалы в пространстве. Поддавшись порыву, я потянулась к одному из них, желая проверить, каков этот бархат на ощупь. — Не нужно, госпожа… пожалуйста! — тихий, но пронзительно встревоженный голос Марты заставил меня резко отдернуть руку. Она не посмела коснуться меня, чтобы остановить. Лишь преградила путь своим робким жестом, судорожно сложив ладони вместе, словно в молитве. — Это Лилии Скорби, — почти одними губами пояснила она, не смея поднять на меня глаз. — Их нельзя трогать. Никому. Даже одно легкое касание лепестка вызывает остановку дыхания и вечный сон. Я отступила на шаг, с новым чувством разглядывая коварный цветок. Мое сердце забилось чаще. В этом сказочном мире даже у первозданной красоты были ядовитые клыки. — Зачем же держать их здесь, на виду, если они настолько смертоносны? — спросила я, стараясь унять внезапную дрожь в голосе. — В таком открытом, прекрасном месте… Марта на мгновение замолчала, гипнотизируя взглядом свои плотно сжатые руки. — Красота требует защиты, — едва слышно, словно цитируя вызубренный с детства урок, ответила она. — И постоянного напоминания о том, что жизнь хрупка. В совете короля… — она запнулась, побледнев еще сильнее, — господа из Совета говорят, что без постоянного присутствия опасности мы бы разучились ценить дарованный нам покой. Она сделала крохотный шаг назад, выразительно указывая подбородком на выход из сада. Намек был понятен: даже созерцание чудес здесь строго регламентировано. Мы миновали тяжелые, окованные потемневшим металлом дубовые двери, и пространство вокруг внезапно, пугающе расширилось. Это был Зал Зеркал. Воздух здесь изменился настолько резко, что я невольно сделала шумный вдох: исчез душный, сладкий цветочный аромат, уступив место сухой, звенящей свежести. Было чувство, словно мы шагнули прямиком в сердце многовекового ледника. Это была длинная, казавшаяся бесконечной галерея. Каждый сантиметр стен занимали зеркала в массивных, невероятно сложных золотых рамах, сплетенных в узоры из шипов и безглазых змей. Они тянулись от самого пола до теряющегося во мраке потолка, отражаясь друг в друге сотни, тысячи раз и создавая головокружительный лабиринт. Если смотреть в них слишком долго, начинало казаться, что пол уходит из-под ног. Но самым странным здесь был не свет и не холод. Странной была абсолютная, противоестественная тишина. Наши шаги, которые всего минуту назад звонко и ритмично цокали по мрамору коридора, здесь тонули, вязли в воздухе. Зеркала словно работали как черные дыры — они поглощали не только свет, делая его тусклым и серым, но и любой звук. Я слышала лишь глухой, неестественно громкий стук собственной крови в ушах. Я невольно замедлила шаг, чувствуя, как по голой шее пробежал липкий холодок. — Зачем их так много? — мой голос прозвучал так глухо и искаженно, словно я пыталась кричать под толщей воды. — Это для балов? Или король настолько любит любоваться собой, что ему нужны тысячи ракурсов? Марта вздрогнула и сделала быстрый, ломаный жест рукой от плеча к животу — явный защитный знак, попытка отогнать дурное знамение. — О нет, госпожа, — прошептала она, вжав голову в плечи и старательно глядя только на носки своих туфель. Здесь она боялась смотреть даже больше, чем на ядовитые лилии. — Сюда редко приходят ради забавы. Говорят, старые мастера, которые лили это стекло, заклинали его показывать не оболочку. Они заставили зеркала показывать остальное. — Остальное? — я нервно усмехнулась. Это была привычная защитная реакция — отшучиваться, когда становится страшно. Я подошла к ближайшему огромному полотну. — И что же? Они скажут мне, что этот жуткий корсет меня полнит? Или что у меня прическа растрепалась? Я подняла глаза и посмотрела в отражение. Смешок застрял у меня в горле. Вместо высокой, статной девушки в переливающемся тяжелом шелке с безупречно уложенными волосами, на меня взглянуло нечто совершенно иное. Поверхность зеркала не была гладкой; она мягко пульсировала и была зыбкой, словно я смотрела в глубь замерзающего озера. И там, на самом дне этой мутной амальгамы, стоял мой истинный силуэт. Я ожидала увидеть то самое ослепительное «сияние», о котором с таким фанатизмом твердил Малахия, предрекая мне великую роль Искры. Но магия стекла не лгала, сдирая все иллюзии. В глубине я увидела сутулые, напряженные плечи. Землисто-бледное лицо с резко очерченными скулами. Залегшие под глазами глубокие, почти фиолетовые тени — свидетельство множества химиотерапий. Отражение выглядело бесцветным, выгоревшим изнутри. Бесконечно уставшим и каким-то пугающе маленьким. Оно словно сжалось в комок, пытаясь защититься от всего мира. Это была я — настоящая Одри. Та самая Одри, которая больше всего на свете сейчас хотела не совершать эпические подвиги в чужом мире, не спасать королевства и не носить шелка, а просто заварить крепкий, горький кофе в своей старой кружке с отбитым краем, залезть с головой под флисовый плед и включить какой-нибудь дурацкий, предсказуемый сериал. — Оно... оно совсем не сияет, — сорвалось у меня с пересохших губ. Голос дрожал. — Я выгляжу так, будто прямо сейчас упаду в обморок от истощения. — Истина редко бывает ослепительной, госпожа, — бесцветно отозвалась Марта. Она всё еще не поднимала глаз, но я боковым зрением заметила, как добела побелели костяшки её пальцев, вцепившихся в фартук. Словно под гипнозом, я медленно подняла руку, желая коснуться этого холодного, мутного стекла. Мне казалось, что если я дотронусь до той уставшей Одри, я смогу утешить её. Утешить саму себя. Но стоило моим пальцам приблизиться к поверхности на пару сантиметров, как Марта вдруг резко подалась вперед. Вся ее робость испарилась. Она перехватила мою ладонь с пугающей скоростью. Ее тонкие пальцы оказались неожиданно сильными, как железные тиски, и ледяными. — Идемте, госпожа, — она мягко, но непреклонно потянула меня прочь от золоченой рамы. В ее глазах плескался неприкрытый ужас. — Долго смотреть вредно. Те, кто задерживаются в этом зале слишком долго, рискуют заблудиться навсегда. — Заблудиться в коридоре? — непонимающе спросила я, пытаясь высвободить руку. — Заблудиться в себе, — её шепот был едва слышен. — Можно просто забыть, с какой стороны стекла вы находитесь на самом деле. И однажды остаться там. Мы сделали несколько шагов к выходу, но я не удержалась. — А что ты видишь в них, Марта? — спросила я, когда мы почти миновали центр галереи. Девушка на мгновение споткнулась, замерев. В одном из боковых зеркал, мимо которого мы проходили, на секунду мелькнуло ее отражение. То, что я увидела, заставило кровь застыть в жилах. Там, в серой глубине, стояла не робкая служанка с опущенными глазами. Фигура Марты была опутана тугими, светящимися жгутами, похожими на цепи. Эти цепи состояли из тихого, холодного белого пламени, которое впивалось ей в кожу, стягивая горло, грудь и запястья. Она горела в них, покорная и безмолвная. — Я вижу лишь то, что мне дозволено видеть, — уклонилась она от ответа. Ее спина снова ссутулилась, а голос стал привычно-заученным и ровным, скрывая боль. Я перевела потрясенный взгляд со служанки на свое собственное отражение в соседнем зеркале. Я остановилась. Подняла свободную руку, чтобы коснуться своего лица. Но отражение не пошевелилось. «Серая» Одри в зазеркалье продолжала стоять, безвольно опустив руки вдоль туловища. Она не отзеркалила мой жест. — Оно не повторяет за мной... — прошептала я, чувствуя, как ледяная когтистая лапа паники сжимает легкие. Воздуха вдруг стало катастрофически мало. — Марта... оно живое? Я вгляделась пристальнее, не в силах оторвать взгляд. В центре этой серой, сгорбленной фигуры, там, где у человека находится солнечное сплетение, я вдруг заметила крошечную точку. Она была едва различима, но пульсировала, тлея глубоко внутри, как забытый в золе уголек, готовый вот-вот погаснуть. Это и была та самая хваленая «Искра», ради которой меня выдернули из моего мира? Или это просто жалкие остатки моего природного упрямства, которое отказывалось сдаваться? Внезапно отражение дернулось. Серая Одри медленно, рывком подняла голову. Я отшатнулась, едва не закричав. Глаза той, зеркальной копии, были абсолютно черными, бездонными провалами, в которых не было ничего человеческого. Она запрокинула голову и беззвучно открыла рот, неестественно широко растягивая губы, словно пытаясь выкрикнуть предупреждение — или проклятие. Гладкая поверхность стекла вдруг пошла мелкой, хищной рябью, как вода от брошенного камня. Пространство дрогнуло. Меня с силой качнуло вперед. Невидимая, но мощная гравитационная воронка схватила меня за грудки, неумолимо затягивая внутрь рамы, прямо в пасть этого черного крика. — Не смотрите! — крик Марты разорвал ватную тишину. Она дернула меня за рукав с такой силой, что затрещал дорогой шелк платья, грубо разрывая мой зрительный контакт с тварью в зеркале. Я моргнула, задыхаясь. Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь. Передо мной снова было просто старое, мутное, неподвижное стекло в золотой раме. Но сердце колотилось где-то в горле с такой скоростью, что я боялась потерять сознание. — Идемте! Быстрее, госпожа! — Марта потянула меня прочь, переходя на откровенный бег. Её ледяные пальцы впились в мое предплечье до синяков, наплевав на всю субординацию и строгий этикет. Мы бросились к спасительному выходу из галереи. Я обернулась лишь раз, уже у самых дверей. Ошибка. В мерцающей бесконечности лабиринта мне показалось, что из сотен огромных зеркал на меня смотрят сотни моих серых, изможденных копий. И все они беззвучно, не шевелясь, провожают меня черными провалами глаз, полными невыносимой тоски и голода. Когда тяжелые двери с глухим лязгом захлопнулись за нашими спинами, отсекая мертвенный холод зала, я привалилась к стене и наконец выдохнула, жадно глотая воздух. Мы снова стояли в светлом коридоре. Здесь по-прежнему пахло нагретыми цветами и медом. Но теперь этот густой, приторный аромат не казался мне волшебным. Теперь я точно знала, на что он похож. Так пахнут щедрые букеты в похоронном бюро, отчаянно пытающиеся замаскировать сладковатый запах гниющего под идеальными одеждами тела. Когда мы наконец вернулись в мои покои, время близилось к обеду. Едва за Мартой бесшумно закрылась дверь, я почувствовала, как на меня наваливается глухая, пульсирующая мигрень. Боль зарождалась где-то в затылке и тяжелыми толчками била по вискам. То ли это было последствием пережитого в Зале Зеркал ужаса, то ли этот сладкий, густой воздух Окхейвена оказался слишком тяжелым для моих легких — словно я пыталась дышать сиропом. Я обессиленно опустилась на край кровати, даже не пытаясь бороться с жестким шелком платья, и с силой прижала ладони к лицу. Привычное, рефлекторное движение. В своей прошлой жизни я бы сейчас просто потянулась к сумке, пошарила на дне среди ручек, достала мятый блистер с обезболивающим и запила его глотком воды из кулера. Но здесь не было аптек. Здесь были только ядовитые цветы и фрукты, вызывающие онемение рассудка. Отняв руки от лица, я обвела взглядом комнату и остановилась на шкатулке — потертая, с потемневшими краями, лишенная какого-либо пафоса. Но именно поэтому она казалась здесь единственной настоящей вещью. Я подошла и взяла её в руки. — Господи, как же у меня раскалывается голова, — прошептала я в пустоту, закрывая глаза и прижимаясь лбом к прохладному стеклу окна. — Я бы полжизни сейчас отдала за обычную таблетку ибупрофена. И за стакан нормальной, не сладкой, не пряной воды. Я не ждала чуда. Я просто жаловалась вслух вещи, которая осталась моим единственным безмолвным другом в этом золотом дурдоме. Но вдруг под подушечками пальцев, сжимавших шкатулку, я почувствовала легкую, едва уловимую вибрацию. Следом раздался тихий, сухой щелчок. Сердце пропустило удар и болезненно стукнулось о ребра корсета. Я медленно, боясь дыхнуть, опустила взгляд и приподняла резную крышку. На дне, обитом выцветшим бархатом, лежал блистер. Мой блистер. Тот самый «Ибупрофен 400», который я покупала в дежурной аптеке на углу когда еще могла ходить. Он был почат: в фольге зияли две пустые ячейки, в точности как я и помнила. А рядом, чудом поместившись в небольшом пространстве шкатулки, стояла маленькая пластиковая бутылочка негазированной воды — самая дешевая, из супермаркета, со слегка криво наклеенной синей этикеткой. Я схватила блистер так, словно это был величайший артефакт в истории мироздания. Пальцы предательски дрожали, когда я прорывала ногтем фольгу и выдавливала белую капсулу на ладонь. Скрутив хрустящую пластиковую крышечку, я закинула таблетку в рот и сделала жадный глоток. Вода была комнатной температуры, с явным химическим привкусом дешевого пластика, но для меня в этот момент она была слаще любого рубинового нектара богов. Это был вкус дома. Вкус реальности. Допив воду до дна, я подошла к камину, в котором с утра тлели ароматные поленья, и бросила пустую бутылку прямо на угли. Дешевый земной пластик вспыхнул не сразу, но затем неохотно скорчился, чернея и пузырясь. По идеальной комнате пополз едва уловимый, едкий, токсичный запах горелого полиэтилена. Это был неправильный, грязный запах — единственное пятно в их стерильном раю. И я вдохнула его с мстительным наслаждением. Боль начала отступать не сразу, но само осознание случившегося действовало лучше любого внутривенного анальгетика. Я вернулась к столу и благоговейно коснулась пальцами узора на крышке шкатулки. Дерево всё еще хранило легкое тепло, словно после работы сложного механизма. — Значит, ты слышишь меня… — мой шепот прозвучал в плотной тишине комнаты почти оглушительно. Мой мозг начал лихорадочно работать, выстраивая логические цепочки. Это меняло всё. У меня появился неисчерпаемый, персональный канал снабжения. Если она может дать мне таблетки, значит, она может дать мне антисептики, настоящие бинты, хирургические инструменты, антибиотики. Знания. А если мне станет по-настоящему страшно… если маски будут сброшены… возможно, шкатулка сможет дать мне и оружие? В этот момент за спиной раздался едва слышный шорох — дверь приотворилась без стука. Я хищным, резким движением захлопнула шкатулку, заслонив её спиной. — Госпожа? — голос Марты прозвучал приглушенно, но в нем отчетливо читалась тревога. Она принюхалась, явно уловив остатки запаха жженого пластика, но промолчала об этом. — Вы говорили с кем-то? Я заставила себя расправить сведенные судорогой плечи и медленно сделала шаг к кровати. Сердце колотилось, но голова была ясной. — Нет, Марта, — я постаралась придать голосу ту самую безмятежную интонацию, которую здесь так любили. — Я просто... молилась. Девушка замерла, опустив взгляд на свои плотно сцепленные руки. — Это хорошо, госпожа, — бесцветно отозвалась она. — Молитва укрепит ваш дух перед грядущим вечером. Совет только что прислал официальное приглашение. Сегодня на закате вы будете их почетной гостьей на Большом Ужине. И они не терпят отказов. До ужина еще оставалось время. Я сидела на краю кровати, прислушиваясь к своему телу, и чувствовала, как химия моей родной земли делает свое дело. Ибупрофен медленно, но верно гасил пульсирующий пожар в висках, возвращая мыслям кристальную ясность. Мне срочно нужно было проветрить голову. — Покажешь мне наружный сад? — я поднялась, расправляя тяжелые юбки. Марта, до этого замершая у двери серой тенью, покорно опустила голову и молча последовала за мной. Мы спустились по широкой винтовой лестнице во внутренний двор. Если сам город за стенами замка казался слепленным из белого сахара, то этот сад был искусно ограненным бриллиантом. Здесь абсолютно всё было подчинено жесткой воле невидимого творца, не терпящего хаоса природы. Огромные, тяжелые белые розы, размером с хороший кочан капусты, клонились над идеально выметенными дорожками. Они источали аромат настолько густой и концентрированный, что он казался осязаемым — липким сиропом, оседающим на гортани. По безупречно подстриженным, изумрудным газонам бесшумно скользили белые павлины. Их роскошные хвосты напоминали морозные узоры на стекле и шуршали по мелкому гравию с сухим, безжизненным шелестом. Всё здесь было с приставкой «слишком». Слишком чистым. Слишком симметричным. Слишком тихим. Казалось, даже птицы в ветвях здесь поют строго по расписанию, утвержденному Советом. Вдруг эту идиллию разорвал звук. Глухой, влажный удар, за которым последовал короткий, сдавленный всхлип — звук человека, которому перебили дыхание на полуслове. Я замерла. Мое сердце, всё еще не привыкшее к такому ритму жизни, испуганно толкнулось в ребра. — Что это было? — я повернулась к Марте. Её лицо в сгущающемся закате сада стало мертвенно-бледным, почти сливаясь с цветом роз. Она мгновенно сократила расстояние между нами, забыв про все правила этикета, и вцепилась обеими руками в мой локоть. Её хватка была отчаянной, пальцы впились в мое предплечье до синяков. — Ничего, госпожа, — быстро, слишком быстро зашептала она, пытаясь развернуть меня обратно к дверям замка. — Это просто... ветер в арках. Или садовники переносят тяжелые кадки. Они неуклюжи, часто роняют инструмент. Нам пора. Сэр Корвус не любит, когда к ужину опаздывают. Я посмотрела в её глаза и увидела там не заботу. Там был первобытный, застарелый ужас. Она не просто просила — она молила меня не смотреть туда. Но во мне проснулось то самое упрямство, которое когда-то заставляло меня жить зная о конце. Я вырвала руку. Резко, почти грубо. — Ветер не кричит от боли, Марта. Я побежала на звук, игнорируя её приглушенный, полный отчаяния призыв вернуться. Дорожка петляла, белые розы цеплялись за мои шелковые рукава своими шипами, словно пытаясь удержать. Я прорвалась сквозь высокую живую изгородь, скрывающую хозяйственные постройки, и влетела в небольшое замкнутое пространство у стены. Там, в тени, где не было золотых звезд и цветов, я увидела сцену, которая разом стерла весь глянец с этого мира. На земле, усыпанной острыми черепками и влажной землей, лежал мальчишка едва ли старше двадцати. Рядом валялся раздавленный ком корней и изломанный стебель невероятно сложного цветка. Над парнем возвышались двое стражников. Их доспехи не сверкали парадным серебром — это был глухой, поглощающий свет черный металл. Они не просто наказывали садовника — они методично, без единой эмоции ломали его тело. Один из стражников с коротким, яростным замахом впечатал закованный в сталь сапог парню под дых. Раздался тошнотворный хруст. Мальчишка глухо, булькающе захрипел, выплевывая на безупречно белые камни дорожки густой, темный сгусток крови. Он попытался отползти, инстинктивно сворачиваясь в позу эмбриона, но второй стражник с каким-то диким, лихорадочным азартом прыгнул вперед. Он навалился всем весом, с хрустом пригвождая лодыжку парня к земле, и я увидела, как под забралом его шлема хищно блеснули глаза. Больше всего пугала именно эта вспышка первобытной радости. В движениях стражи не было дисциплины — только чистая, концентрированная ярость, подогреваемая осознанием абсолютной власти. Они избивали его так, словно этот акт насилия был лучшим событием в их монотонной службе, словно им официально разрешили сорваться с цепи. — Ты знаешь цену жизни, червь?! — голос первого стражника сорвался на хриплый, торжествующий крик. Он буквально упивался своей ролью судьи и палача. — Этот цветок рос десять лет, впитывая свет Древа! А ты? Ты — мусор! Твоя жалкая жизнь не стоит и сорванного лепестка! Шипастая латная перчатка, тяжелая и массивная, снова взмыла вверх, на мгновение заслонив закатное солнце. Стражник замахнулся с оттяжкой, вкладывая в удар всю ненависть, и с влажным хрустом обрушил кулак на бок парня. Удар был такой силы, что мальчика подбросило над землей, как тряпичную куклу. Он даже не смог закричать — из перебитого горла вырвался лишь свистящий звук. Его тело конвульсивно выгнулось дугой, пальцы судорожно впились в землю, и он обмяк, уткнувшись лицом в острые черепки. Второй стражник, словно подстегнутый видом брызнувшей крови, издал утробное рычание. Он не просто наступил — он начал методично и с силой вбивать кованый сапог в раздробленную лодыжку, проворачивая каблук с каким-то садистским любопытством. Раздался сухой, окончательный щелчок ломающейся кости. Стражник коротко, лающе рассмеялся, явно наслаждаясь тем, что за это истязание ему не грозит ничего, кроме похвалы от Совета за «рвение в защите порядка». — Стоять! Прекратите! — заорала я так, что горло ободрало от боли. Мой голос, непривычно звонкий и вибрирующий в этом новом, сильном теле, разорвал тишину сада, как пушечный выстрел. Стражники замерли. Тот, что бил, медленно повернул ко мне голову. Сквозь узкую, хищную прорезь его шлема на меня смотрели глаза — холодные, бесцветные, лишенные даже намека на человеческое сочувствие. От этого взгляда по спине пополз ледяной пот, но я шагнула вперед, буквально загораживая собой окровавленное тело. — Посланница, — произнес стражник. В его тоне не было ни капли благоговения, только холодное признание моего статуса. Он неохотно опустил руку, с которой на пыль сорвалась тяжелая красная капля. — Не оскверняйте свой взор. Этот раб нарушил гармонию. — Гармонию?! — меня затрясло. Я видела, как жизнь уходит по капле — медленно, изнуряюще, через химиотерапию, через тонкие катетеры, через мое собственное предающее тело. Я знала цену каждой секунды дыхания, потому что сама боролась за него до последнего хрипа. И видеть сейчас, как кто-то так просто, так буднично ломает чужую жизнь ради гребаного растения... это вызвало во мне взрыв первобытной, неуправляемой ярости. Я упала на колени прямо в кровавую грязь, не обращая внимания на то, как пачкается подол моего безупречного платья. — Вы забиваете человека насмерть из-за гребаного куста! Это и есть ваш порядок?! Я склонилась над садовником. Его лицо было месивом: левая скула опухла, глаз стремительно заплывал багровой гематомой, а из разбитого носа и рассеченных губ густо текла кровь. Он хватал воздух мелкими, прерывистыми глотками — так дышат, когда каждый глубокий вдох отзывается агонией в отбитых ребрах. На его боку, там, куда пришелся страшный удар латной перчатки, сквозь разорванную ткань робы было видно, как прямо на глазах расцветает огромный, иссиня-черный кровоподтек. Тяжелейшие ушибы, множественные гематомы и, возможно, трещины в костях. Он был жив, но его тело превратили в сплошную рану. — Марта! — крикнула я, оборачиваясь. Марта стояла у входа в аллею, вцепившись побелевшими пальцами в живую изгородь. Она была белее мела, ее колотило так сильно, что шуршал фартук. — Воды и чистую ткань! Приведи лекоря! Быстро! — рявкнула я, пытаясь нащупать пульс на скользкой от крови шее парня. Частый, сбивчивый — от болевого шока и страха. — Госпожа... нельзя... — губы Марты дрожали, она едва могла выговаривать слова. В ее глазах стоял абсолютный, парализующий ужас. — Нельзя трогать низших... Вы... вы испачкаете свой свет... Совет... Малахия убьет нас... — Воды, я сказала! — мой рык был таким свирепым, что один из черных стражников инстинктивно отступил на полшага назад, лязгнув броней. — Живо, или я клянусь, я заставлю этот ваш свет выжечь здесь всё дотла! Я без колебаний рванула грубую, пропитанную кровью и пылью ткань его рубахи. Под моими пальцами, прямо на бледной коже, наливалась зловещей чернотой огромная гематома. Повинуясь старому рефлексу, я склонилась ниже и приложила ухо к его груди. Хрипы были жесткими, прерывистыми, но звук оставался ровным — легкое не пробито, воздух проходит. Тяжелейший ушиб, от которого каждое движение отдается в мозгу вспышкой агонии. — Дыши, — горячо зашептала я, ловя его расширенный, безумный от боли и животного ужаса взгляд. Я знала эту беспомощность. Я знала этот страх.— Только смотри на меня, слышишь? Не закрывай глаза. Дыши мелко, поверхностно. Вот так. Не задумываясь, я схватила подол своего платья — того самого, расшитого невесомым шелком, — и принялась осторожно стирать густую кровь с его разбитого лица. Белая ткань мгновенно пропиталась багровым. Стражники за моей спиной замерли в абсолютном оцепенении. Для них это было немыслимым святотатством. Они смотрели на меня так, словно небесное божество вдруг спустилось с пьедестала, чтобы голыми руками ковыряться в грязи. — Уходите, — бросила я, даже не обернувшись к черным доспехам. — Посланница, мы обязаны завершить наказание... — глухо, с механическим лязгом начал один из них. Я резко выпрямилась и обернулась. Во мне не было божественной магии, я не знала ни одного закона этого мира, но внутри меня кипела та самая власть, которой они так слепо поклонялись. — Если вы коснетесь его еще раз, — мой голос звенел от напряжения, — я лично сообщу Совету, что вы посмели пойти против моей воли. Вы попытались уничтожить того, кого я решила исцелить. Хотите поспорить с Посланницей Великого Древа? Это был чистый блеф. Я была слабой, я только что умерла в другом мире, у меня не было никакой магии. Но в моих глазах была ярость человека, который уже проиграл одну битву со смертью и не собирался проигрывать вторую. Но слова сработали. Черные шлемы дрогнули. Стражники переглянулись, их броня тихо звякнула. Коротко, без малейшего почтения поклонившись, они молча отступили и растворились в густых тенях арок, как утренний туман. Мальчишка на земле смотрел на меня не с благодарностью. Он смотрел на меня как на безумицу. — Зачем... — сипло прохрипел он, кривя разбитые губы. — Теперь будет только хуже. Они... они вернутся за мной ночью. — Не вернутся, — твердо отрезала я, хотя холодный узел страха в животе говорил об обратном. К этому моменту из-за кустов выскользнула Марта. Она всё-таки принесла деревянную бадью с водой, хотя ее руки тряслись так сильно, что половина выплеснулась на гравий. Она помогала мне промывать раны парня и усаживать его, чтобы ему было легче дышать, но при этом жмурилась, словно ожидала удара молнии с ясного неба. Когда мы, наконец, оставили садовника в безопасном укрытии сарая и направились обратно к башне, я посмотрела на себя. Мое сияющее, «священное» одеяние было безнадежно испорчено: подол превратился в тяжелое, пропитанное землей и чужой кровью месиво. Весь путь обратно я чувствовала на себе чужой взгляд. Это не были слуги замка, бесшумно занимающиеся своей работой. Это было чувство, что кто-то смотрит на меня из тени арочных окон Цитадели. — Госпожа, — почти беззвучно прошептала Марта, оглядываясь на каждый шорох в коридоре. — Совет... Совет узнает об этом. — Пусть узнает, — ответила я. Страх, сжимавший мое горло с момента пробуждения в этом мире, внезапно отступил. На его место пришла чистая, обжигающая ярость. Теперь я понимала, от чего Бог просил меня исцелить этот мир. И я была готова бросить им вызов. — Я хочу, чтобы они знали. Вечер не просто наступил — он навалился на замок тяжелым одеялом. Марта действовала молча, ее движения были порывистыми, на грани паники. Она принесла новое платье: темно-синий бархат, тяжелый и плотный, как ночное небо перед грозой. Высокий воротник-стойка плотно обхватил шею, словно мягкая удавка. Я до боли терла ногти щеткой, пытаясь вытравить частицы садовой земли и засохшей крови садовника, но мне казалось, что этот запах — запах настоящей, страдающей жизни — уже въелся в мои поры. Я не просто переодевалась. Я застегивала латы. — Они ждут в Малом Тронном Зале, — прошептала Марта. Она довела меня до массивных створчатых дверей и замерла, пятясь назад, словно за порогом начиналась территория, где слугам запрещено даже дышать. Двери не скрипнули — они разошлись в стороны с тяжелым, властным вздохом. Зал тонул в густом полумраке. Под высокими сводами, нарушая все законы гравитации, замерли сотни тонких свечей. Их пламя не колебалось, оно горело ровным, мертвенным светом, превращая тени в углах в нечто осязаемое. "Магия", — мелькнула мысль, но от этой магии не веяло чудом. От нее веяло холодом и жестким расчетом. В центре этого мистического сияния стоял стол из черного, как смоль, дерева. Белоснежная скатерть на нем резала глаза своей чистотой, напоминая свежий саван. Там было пятеро. Пять пар глаз, устремленных на меня с жадным, оценивающим интересом. Во главе стола возвышался массивный трон с высокой резной спинкой. Он пустовал, и эта пустота казалась более угрожающей, чем если бы на нем сидел тиран. Трон словно высасывал свет из окружающего пространства. Справа от пустоты замер Малахия. В дрожащем сиянии свечей его лицо окончательно превратилось в маску: пергаментная кожа обтянула череп так туго, что казалось, он вот-вот прорвется сквозь нее. Слева сидела женщина, чья красота была сродни красоте заточенного лезвия. Кожа — как полированный фарфор, волосы — водопад чернильной тьмы. Ее платье из ярко-красного шелка жило своей жизнью: при каждом движении ткань переливалась, напоминая струи свежей крови, стекающие по телу. Рядом с ней расположился тучный мужчина. Его бледное, одутловатое лицо лоснилось, а маленькие глазки-щелочки непрерывно бегали по залу, словно он искал, где спрятана невидимая угроза. Замыкали стол двое — мужчина и женщина, пугающе похожие друг на друга. Тонкие, хищные черты лица, бледные губы и глаза цвета мутной воды. Они сидели так неподвижно, что напоминали затаившихся ящериц. — А вот и наша Искра, — произнесла женщина в красном. Ее голос был низким, бархатистым, он проникал под кожу, как вкрадчивый яд. — Добро пожаловать, Одри. Мы заждались твоего сияния. — Проходите, дитя, — Малахия указал на стул напротив себя. Его вежливость теперь казалась мне еще более подозрительной, чем молчание стражников. — Позволь представить тебе тех, кто несет бремя этого мира. Леди Элара, хранительница нашей культуры. Лорд Вариус, наш казначей. И Лорд и Леди Корвус... наши глаза и уши. Я села. Стул был ледяным, и этот холод мгновенно прошил бархат платья. Пятеро «идеальных» существ смотрели на меня, и я кожей чувствовала их голод. Не физический, а какой-то иной — они ждали от меня чего-то, что должно было продлить их вечное, стерильное существование. — А Король? — я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, несмотря на то, как дрожали руки под столом. — Почему его место пустует? В зале стало так тихо, что я услышала, как тает воск в плавающих свечах. Леди Элара медленно улыбнулась. Ее губы разошлись, обнажив зубы — слишком острые, слишком белые. Мне показалось, что ее клыки чуть длиннее нормы, или это была игра теней, порожденная моим страхом. — Его Величество... нездоров, — мягко, почти ласково произнес Малахия. — Бремя власти — это крест, который не каждый может нести вечно. Он отдыхает в тени Древа, пока мы бережем его покой. Он наклонился чуть ближе, и в его взгляде я увидела отражение того самого мрака, который он так старательно выжигал из своего города. — Но теперь ты здесь, Одри. И всё изменится. Слуги в серых ливреях возникали из теней, расставляя блюда, от которых кружилась голова. Ароматы были слишком интенсивными: приторно-сладкие перепела в меду, причудливые салаты из мерцающих трав, рыба, утопающая в золотом шафране. Но по-настоящему меня ударил в лицо запах вина. В хрустальных графинах плескалась густая, почти черная жидкость. Она не пахла виноградом. От нее веяло железом и солью, как от глубокой раны. А потом подали мясо. Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Советникам принесли стейки степени blue rare — практически живую, едва теплую плоть. Она плавала в лужице густой сукровицы, и когда Леди Элара вонзила в нее нож, из волокон вытек красный сок, слишком похожий на настоящий. Я судорожно ковыряла свой салат, стараясь не смотреть, как их челюсти методично перемалывают это подношение. Я не знала этикета, мои руки дрожали, и я лишь механически повторяла движения Малахии, стараясь не выдать охватившего меня ужаса. — Мы слышали, у тебя сегодня было приключение в саду, — лениво нарушил тишину Лорд Вариус. Он отрезал кусок сочащейся плоти и отправил его в рот, медленно смакуя. — Ты испачкала платье, спасая дефектного раба. — Он не раб, — я вскинула голову, чувствуя, как страх вытесняется холодной яростью. — Это был садовником. И его забивали насмерть за разбитый кусок глины. Леди Элара рассмеялась. Звук был кристально чистым, как звон дорогого хрусталя, но в нем не было ни капли тепла. — Одри, дорогая. Ты слишком сентиментальная. Мы выстроили гармонию, где нет места хаосу. Тот парень нарушил правила. Боль — это всего лишь способ вернуть его в строй. — Боль — это самый доходчивый учитель, — добавил один из близнецов Корвус, глядя на меня своими прозрачными, неживыми глазами. — Страх — это клей, на котором держится кладка нашего общества. Ты видела их лица на площади? Они улыбаются, потому что знают: пока есть порядок, они защищены от Тьмы. — Это не счастье, — мой голос сорвался на шепот. — Это жизнь заложников. Вы держите их в клетке из золотых прутьев. — Они улыбаются, потому что они счастливы, — мягко поправил Малахия. Он отложил нож, и его взгляд, тяжелый и древний, пригвоздил меня к месту. — Мы освободили их от главного источника боли — от необходимости выбирать, сомневаться, бояться завтрашнего дня. Мы дали им рай. Но рай, дитя, требует содержания. Он сделал паузу, и атмосфера в зале стала густой, как то вино в графинах. — Мы не просто правим. Мы поддерживаем этот свет. Но наше бессмертие и этот порядок требуют... платы. Мы берем у них жизненную силу. Совсем немного. Каплю времени здесь, горсть эмоций там. Они даже не замечают этого. Они просто угасают чуть быстрее, но угасают в блаженстве, не зная старости и болезней. Это честный обмен. Я смотрела на них — величественных, прекрасных, одетых в шелк и бархат. Они не считали себя монстрами. Они искренне верили, что они — пастухи, имеющие право на свою долю от стада. — Вы... вы едите их жизни, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Малахия наклонился вперед, и его лицо в свете плавающих свечей показалось мне высеченным из кости. Но в его голосе не было угрозы. Напротив, он звучал почти ласково. — Мы — Анигоры. Не суди нас строго, Одри. Твоя душа, судя по всему, пришла из мира, полного первобытной энергии. Твое присутствие здесь, твой статус Посланницы — это рычаг. Когда люди смотрят на тебя и верят в чудо, их искра горит ярче. А значит, и наш мир становится сильнее. Он накрыл мою руку своей ладонью. Она была сухой и неестественно теплой. — Тебе не о чем беспокоиться. Мы не причиним тебе вреда. Напротив, если ты примешь свою роль, если будешь мудра и послушна, тебя ждет жизнь, о которой в твоем прежнем мире не могли даже помыслить. Вечная молодость, покой, власть. Ты будешь сиять на вершине этого мира, Одри. Тебе нужно лишь просто... быть нашей Искрой. Не задавать лишних вопросов и позволить нам вести тебя. Он улыбнулся — на этот раз почти искренне, как наставник любимой ученице. — Слушай нас, доверяй Совету, и ты забудешь, что такое страх смерти навсегда. Окхейвен станет твоим домом, а не клеткой. Просто свети для них. И для нас. Я смотрела в его прозрачные глаза и понимала: они не собираются меня убивать. Они собираются сделать меня частью своей системы. Золотой батарейкой, которая будет освящать их пиршество своим присутствием. — А если я откажусь быть вашим «символом»? — тихо спросила я. Малахия не ответил. Он просто вернулся к своей трапезе, изящно отрезая кусок сочащегося мяса. — Ты не откажешься, — бросила Элара, не глядя на меня. — Никто не выбирает смерть, когда ему предлагают вечность. Ешь, Одри. Я опустила взгляд на свою тарелку. Еда пахла божественно, но мне казалось, что от нее веет холодом склепа. Я больше не могла дышать этим воздухом, пропитанным запахом шафрана и сырого мяса. Стены зала, казавшиеся величественными, теперь давили на меня, как стенки склепа. — Я плохо себя чувствую. Прошу прощения, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало. Я развернулась и пошла к дверям. За спиной стояла оглушительная тишина. Они не пытались меня остановить, не окликали. Им это было не нужно. Куда мне бежать с острова, который парит посреди бесконечной воды? Я была их гостьей, их Искрой... их ценным ресурсом. Вернувшись в комнату, я первым делом заперла дверь на все засовы, которые только смогла найти. Металл лязгал под моими пальцами, но этот звук не приносил облегчения. Я знала правду. Красивый замок был логовом Анигоров — существ, создавших идеальную ферму, где люди были лишь счастливым, ухоженным скотом. Я подошла к столу, на котором стояла шкатулка. Моя единственная связь с тем миром, где вещи имели право быть старыми и честными. В этот момент мне хотелось попросить у неё не ощущений. Мне хотелось попросить автомат или гранату. Но я понимала: я не на войне, я в игре, правил которой не знаю. — Дай мне что-нибудь, — прошептала я, касаясь треснувшего дерева. — Книгу? Дневник? Что угодно, что поможет мне понять, как выжить среди них. Шкатулка молчала. Её магия была капризной или, возможно, она ждала от меня более четких намерений. Я погасила свечи, боясь, что их свет сделает меня слишком заметной целью. Комната погрузилась в холодное серебро луны. Подойдя к окну, я осторожно отодвинула тяжелую штору. Город, наверное, всё ещё светился, но замок погрузился в тревожный покой. Мой взгляд невольно упал на тот самый участок сада, где днём я видела избиение садовника. У фонтана стоял человек. Это был мужчина. На нём был шлем — гладкий, темный, скрывающий лицо, как и у тех, других. Но в его позе было что-то иное. Широкие плечи, темный плащ, неподвижность, граничащая с напряжением. Словно почувствовав мой взгляд, он медленно поднял голову. Черная сталь шлема блеснула в лунном свете, уставившись прямо в моё окно. Он стоял так долго, неподвижно, как изваяние. Я отпрянула за штору, прижимаясь спиной к холодной стене. Сердце колотилось в самом горле. Кто это? Шпион Совета? Тот самый стражник, который заносил руку для удара, или тот, другой, что отступил под моим криком? Я снова выглянула, совсем чуть-чуть. Мужчина не уходил. Он просто стоял там, внизу, глядя на башню Посланницы. В его позе не было агрессии. Скорее... странное, почти осязаемое ожидание. Или глубокая, многовековая тоска. «Это просто стражник», — уговаривала я себя, пытаясь унять дрожь. — «Обычный часовой, которому приказали следить, чтобы их "Искра" не выкинула какой-нибудь фокус». Эта мысль немного успокоила. Монстры сидели в тронном зале и ели мясо с сукровицей. А в саду — в саду был просто человек. Я задернула шторы, отсекая лунный свет и этот невыносимый, пронзительный взгляд. Забравшись под одеяло, я прижала к себе шкатулку. Она была холодной, но ощущалась надежнее, чем весь этот замок. В голове крутились слова Элары: «Ты не откажешься.».