Лето в пионерском галстуке

Утро спектакля и по совместительству последнего дня второй смены 1986 года в лагере «Ласточка» выдалось пасмурным и хмурым. К началу завтрака небо совсем затянуло, северный ветер пригнал тяжелые серые тучи, и они нависли над лагерем — такие пузатые, будто вот-вот лопнут. Оставалось только гадать, когда именно их прорвет. Но Юрке некогда было думать о постороннем, как и Володе, как и всей труппе театрального кружка. Работа кипела, времени не оставалось даже на грусть. Хотя грустные мысли, конечно, то и дело посещали Юрку. Ну а разве могли не посещать — после ночного разговора, после всего, что было сказано? Он докрашивал декорации, расставлял их по местам, следил за актерами, договаривался с музруком про звуковые эффекты, наставлял Алешу Матвеева по техпомощи, таскал стулья из столовой в зал — потому что всем не хватило бы имеющихся зрительских кресел. В перерывах между этой работой он еще и успевал прогонять свои слова, пару раз прорепетировать сцену с Краузе и повторить «Колыбельную», которую, как казалось, снова мог играть даже с закрытыми глазами. Ко всему прочему, еще с утра на репетицию заявилась Ольга Леонидовна, долго ходила с Володей по залу, что-то с ним обсуждала и решала. После этого разговора Володя совсем погрустнел и сказал, что руководить спектаклем поручает Юрке, так как старшая воспитательница потребовала, чтобы худрук сидел рядом с ней и директором в зале. Мол, спектакль — это работа пионеров, и нужно посмотреть, на что они способны без помощи вожатых. К тому же актеры не раз настаивали на свободе, заявляли о своей самостоятельности. Юрка не расстроился от свалившейся на него ответственности — он знал сценарий спектакля наизусть, у него и без того была куча обязанностей: управлять софитами, суфлировать, следить за занавесом и прочее, так что проконтролировать весь спектакль в целом особого труда не добавляло. К тому же убегать от собственных тоскливых мыслей, занимая себя работой, для Юрки уже стало привычным делом. Он и убежал. Хотя Володины фразы, отрывки их разговора все равно то и дело возвращались к Юрке, бросая его то в холод, то в жар. «Я много думал о нас и о себе. И, конечно, о том, что буду делать со своей ненормальностью». У Юрки до боли сжалось сердце. Он как раз выдвигал из-за кулис нужные для первой сцены декорации, попутно командуя Алешкой и Михой — те помогали. Остановился, посмотрел на сцену, где Володя что-то объяснял Ваньке, играющему одного из немцев. «За что же ты так с собой? — будто обращаясь к Володе, про себя спросил Юрка. — Ну где же ты ненормальный? Ты себя видел вообще? Какой же…» — и уныло покачал головой. Юрка с Митькой проверяли работоспособность механизма занавеса. «Я много времени потратил и немного узнал о том, как это лечат», — прозвучало в мыслях, и по позвоночнику пробежал холодок. Юрка замер, втянул носом пыльный воздух, вспомнил, как они с Володей первый раз поцеловались, укутанные в этот самый занавес. Юрку пробила дрожь, только он представил, как врачи будут вытравлять из Володиной головы эти воспоминания, а из сердца — чувства. «Ты — не первый, к кому у меня возникло это». Какой он — тот, первый, еще один Володя Давыдов — Юрка, конечно, не мог не думать о нем. Такой же, как его Володя? Наверняка такой же — хороший. Не мог же Володя полюбить плохого человека? Юрка ощущал себя двояко по отношению к нему. С одной стороны, был рад, что он не первый, к кому Володя испытывал это. Но, с другой, наверное, лучше бы первым был Юрка. Возможно, тогда Володя не считал бы себя таким монстром, а воспринимал все иначе, легче? Но сейчас Володя влюбился в него! «Так в девушек надо влюбляться, как я влюбился в тебя!» — Юрка повторял невыносимо грустную «Колыбельную», но, стоило вспомнить эти слова, как его губы невольно растягивались в довольной улыбке. Хотелось тут же бежать обнимать Володю и заверять его, что — нет, только в него так нужно влюбляться, никаким девушкам Юрка его не отдаст! После завтрака он пошел в столовую перетаскивать стулья в зал. С кухни доносился звон и грохот посуды. «Я не хочу и не буду причинять тебе вред! Юра, ведь это — вред!» — и тут Юрку будто током ударило. Он вспомнил Володины руки над чаном с кипящей водой, и его озарило внезапным осознанием — вред! Но кто и кому его причиняет? Юрка не мог взять в толк, зачем Володя это сделал тогда, а сейчас все встало на свои места: это наказание! Он умышленно причинял себе боль, чтобы наказать себя. За что? Ну какой же он дурак! Неужели за эти чувства — светлые, возвышенные — нужно себя наказывать? Поэтому он так категорически запрещал Юрке прикасаться к себе? Приказывал убрать руки, не хотел целовать по-настоящему… А что было, если бы Юрка не убрал, если бы сам, минуя сопротивление, поцеловал? Ведь ему так хотелось узнать, хотелось попробовать… Юрка не видел в этом ничего порочного, только проявление своей любви, но, видимо, Володя считал это проявлением своей испорченности. Или что он там говорил? Боялся испортить и испачкать Юрку? Но это вызывало недоумение и даже немного злило — почему Володя решил все сам, не спросив? Почему так хотел быть единственным виноватым? «Ну уж нет, — подумал Юрка, сжав челюсти. — Я сам могу принимать решения, я умею отличить хорошее от плохого. И что бы там Володя ни говорил, эти чувства — лучшее, что случалось со мной за всю жизнь. Не могут они ничего и никого испортить!» Но увидеться и по-нормальному наедине поговорить так и не удалось. Все утро они могли лишь переглядываться, понимающе или печально, да кидать дежурные рабочие фразы, касающиеся спектакля. Только перед самым началом, когда в кинозал уже стал стягиваться народ, Володя все-таки подошел к Юрке, пока тот в подсобке переодевался в парадную одежду. Юрка ощутил дежавю: он стоял перед зеркалом и дрожащими руками — его уже начинал бить мандраж — пытался завязать галстук. А Володя приблизился, положил руку на плечо, заставив развернуться, стал завязывать красный узел на Юркиной шее. Все так же, как тогда, перед «Зарницей», отличие было лишь в том, что подсобка кишмя кишела людьми. Юрка испуганно огляделся, ища глазами Машу, но не увидел ее. Да и что тут такого-то — в том, что Володя помогает ему завязать галстук? — Юр, — сказал он тихо, — я очень жду твою «Колыбельную». — И еще тише добавил: — Только ее и жду… Юрка внимательно, долго посмотрел в его грустные глаза. — Я буду играть ее только для тебя. Пообещай, что не отведешь от меня взгляда. Володя кивнул: — Конечно. — Он поправил концы его галстука и повернулся к ребятам в подсобке: — Все помнят, что меня не будет с вами за кулисами? Слушайте Юру, он за главного! Ребята закивали, Володя ушел, а к Юрке подбежал Олежка. Он зачарованно уставился на галстук и, видимо, буквально поняв Володины слова про то, что Юрку надо слушаться, спросил шепотом: — Юла, а это плавда, что калтавых не белут в пионелы? — Да кто тебе такие глупости говорит? — не выдержал Юрка. — Да так… многие говолят. — Конечно, картавых берут в пионеры! Сам дедушка Ленин картавил, а он не какой-то пионер, он — вождь мирового пролетариата! Так что все у тебя получится, Олежка! Никого не слушай, и все у тебя… — Даже тебя не слушать? — хитро прищурился Олежка. Юрка только успел закатить глаза, как того уже и след простыл.

***

К часу дня зал заполнился до отказа, всем не хватило мест даже с учетом дополнительных стульев, некоторым зрителям пришлось сесть в проходе. Когда выключили основной свет, воцарилась тишина, и на авансцену — игровую часть сцены пока закрывал занавес — вышел Володя. Честь сказать вступительные слова, как положено, выпадала худруку, и начал он тоже как положено: — Уважаемые зрители, вашему вниманию представляется спектакль, посвященный юбилею нашего любимого лагеря «Ласточка» имени пионера-героя Зины Портновой… Володя говорил заученные слова серьезным, но довольно равнодушным тоном. Юрка уже слышал этот монолог на репетиции, поэтому сейчас не слушал, а помогал актерам готовиться к первой сцене. Володя закончил свою речь «от худрука» и передал слово чтецу — Полине. Она звонким голосом, с чувством начала стихотворение: — В суровые годы великих сражений Советские люди планету спасли, Но шрамы тяжелых военных ранений Навеки остались на теле земли. Митя, ответственный за занавес, уже стоял наготове — руки в перчатках на тросе, шепнул Юрке, торопя: — Ну? Кивнешь, когда открывать? — Тебе точно помощь не нужна? — Юрка не был уверен, что Митька управится с занавесом в одиночку, ведь за весь спектакль его нужно будет открывать и закрывать раз тридцать — запланировано много смен мест действий. Из-за того что каждый раз менять декорации полностью было нельзя, сцена делилась на две части — по месту действия. В левой разыгрывались эпизоды, которые происходили в помещении, в правой — на улице. И так как очередность домашних и уличных эпизодов по сценарию соблюдалась, при смене декораций закрывалась только «уличная» половина, пока действие разворачивалось в «домашней». И наоборот. Митька был серьезен как никогда. — Я справлюсь! — заявил он, украдкой взглянув на Ульяну, готовящуюся к выходу. Юрка понимал, что сейчас занавес для Митьки — вопрос мужской чести, но все равно сомневался. — Митя, мы же уже пробовали! Это только поначалу раздвигать легко, а за весь спектакль раз сто придется… — Все нормально! — Митя, если мы хоть раз что-нибудь просрем… — и Юрка высказался в точности теми словами, какие крутились в голове. А что? Володи рядом не было, никого из старших — тоже, никто его не одернет. Но Митька упрямо и твердо заявил: — Юра, я справлюсь! Спорить было некогда, настал момент истины. Юрка очень волновался, несмотря на то что его выход планировался только через акт. Он ведь сегодня — за главного, Володя рассчитывает на него, и Юрка должен показать, на что способен! Он чувствовал, что вложил в этот спектакль часть себя, и болел за его успех. «Юные мстители» уже заняли исходные позиции и приготовились к открытию занавеса. Полина перешла к последнему четверостишию из «Пионеров-героев» Павла Железнова: — В мирные дни, побеждая и строя, Помнит отчизна года боевые, Славьтесь в веках, пионеры-герои, Славьтесь, товарищи, вечно живые… Юрка глубоко вздохнул, пытаясь унять волнение, приоткрыл глаза и кивнул Мите. Скрипнул трос, и занавес поехал в сторону в строгом соответствии с планом, открыв зрителям левую часть сцены — «домашнюю». В первом эпизоде Зина Портнова вместе с девятилетней сестрой Галей приехала в деревню и узнала о начале войны. Чтец Полина сообщила, что деревню вскоре оккупировали, а Зина познакомилась с Фрузой Зеньковой, которую играла Ульяна, и вступила в ряды «Юных мстителей». Левая половина сцены была очень красочной: на задник прикрепили большой контур деревянного дома, внутри на стенах развесили плакаты, на полу разложили чемоданы и вещмешки, ребята даже посуду принесли. Маша, скрывая волосами щеки, на которых после вчерашнего помазания «Поморином» осталось раздражение, заиграла «Лунную сонату». Юные мстители, собравшись вокруг стола с картой, планировали диверсию. Здесь были все главные герои спектакля, и все они должны были произнести как минимум по одной реплике, а это значило, ошибись один — поплывет весь эпизод. Пока шло без запинок, но Юрка, внимательно следя за словами актеров по сценарию, приготовился суфлировать. — Зина, — обратилась к Портновой секретарь «мстителей», Зенькова-Ульяна, — ты уже давно работаешь в офицерской столовой, пришло время дать тебе задание! Председатель протянула Портновой стеклянный флакончик от духов — другого не нашлось. — Это крысиный яд, — уточнила она. — Нужно отравить еду. — Сделаю! — с готовностью ответила Портнова. — Переходим к следующему вопросу. Был найден тайник с оружием. Илья, сколько всего у нас оружия? — Я, — вскочил Езавитов-Олежка. — Я… я… — заикнулся он. Юрка прошептал из-за занавеса: «Мы имеем…» — Мы имеем, — собрался Олежка, — пять винтовок, пулемет Максим, диски, с полдюжины лимонок. Фортепианная музыка утихла, зазвучал перестук колес поезда, а в комнату вбежал Николай Алексеев, подпольщик, работающий на железнодорожной станции: — Ребята. Уже несколько дней через станцию идут эшелоны, груженные тюками сена. Странно это — из трубы паровоза искры летят, сено может легко загореться. Странно ведь? — «Мстители» закивали. — Мост сегодня проверял, смотрю — под сеном танки укрыты… Все бы ничего, но ни тени удивления или тревоги в голосе актера Паши не было, свои реплики он пробубнил. Юрка сердито сопел, а «Юные мстители» по радио сообщали партизанам про танки и договаривались встретиться назавтра, чтобы передать им найденное оружие. Занавес закрылся. — Ребята, вы чего такие вялые? Соберитесь уже, мы не можем подвести Володю! — зашипел Юрка, когда актеры ушли за кулисы. Ульяна аж вспыхнула: — Мы и так стараемся как можем! А вместо благодарности одни придирки! Ты вот, Юра… — Уля, некогда говорить, бегом в «уличную» часть! Декорации леса уже были установлены: к заднику прикрепили рисунок елок и железнодорожной станции с приземистыми постройками и колоколом дежурного. Подпольщики пошли, опасливо озираясь вокруг, прятать оружие в тайник — небольшое полое бревно. Но тайника на сцене не было! По плану должен был быть, а нет! Алеша забыл вынести на сцену? «Хорош из Матвеева помощник! Сколько напрашивался, а толку?» — ругался Юрка, махая руками, показывая, чтобы прятали оружие за пианино! Поняли, спрятали. На «домашней» части сцены, закрытой от зрителей, тем временем царил хаос. Ребята готовились к следующему эпизоду — отравлению Зиной солдат в столовой. Подвинули и накрыли белой скатертью стол, сорвали агитплакаты. Эпизод в лесу пролетел быстро, там было всего три реплики. Пришло время следующего. Настал звездный час пухляка Сашки, которому поручили играть первого из убитых немцев. Митька потянул трос, из-за занавеса появилась столовая. Немецкие офицеры сидели за столом, Зина на переднем плане незаметно подлила яд в кастрюлю с супом и стала разливать его по тарелкам. Маша заиграла тяжелые мрачные ноты из середины «Интернационала». Офицеры съели по ложке супа и попадали на пол. Зину тут же схватили, она принялась кричать, что ни при чем, и в доказательство попробовала отравленный суп. У нее подкосились ноги, Зина без сознания упала на пол. На сцене появились деревенские жители, подхватили Портнову под руки и повели к дому — к заранее принесенной на авансцену декорации — крыльцу без двери. Жители уложили Зину рядом с ним, появились ее бабушка и сестра. Бабушка стала хлопотать над Зиной, а маленькая Галя, обнимая ее, очень реалистично заплакала и сквозь всхлипы произнесла тонким голосом: — Зиночка, я же без тебя совсем одна останусь! В Ленинграде голод, там мама и папа… Девчонки играли замечательно. В целом весь эпизод шел без запинок, одно расстроило Юрку: Саша, конечно, расстарался, орал и корчился так, что в зале хихикнули. На крыльце продолжала разворачиваться драма, а отстрелявшийся Сашка прибежал за сцену. — Саша, очень прошу, поменьше эмоций! Ты хотя бы не кричи так. А Сашка будто и не слышал, вертелся весь радостный и красный. Ульяна тут же набросилась на него с вопросами: — Ну? Ну как там зрители? — И добавила самодовольно: — Мне ведь некогда смотреть, я играю главную роль. Юрка хмыкнул — ну да, главную, как же! — Ой, хорошо, — заверил радостный пухляк. — Ольга Леонидовна с Пал Санычем довольны вроде, только Володя странный какой-то... будто бы вообще за нас не волнуется! — Вот еще! Не верю! — заявила Ульяна. Вдвоем с Сашкой они выглянули из-за занавеса посмотреть на Володю, а Юрка остался, где стоял. Следил за установкой декораций «уличной» части к следующему эпизоду. Путать там было нечего — бросить на пол гору «угля», прицепить к заднику рисунок водонапорной башни и все. Даже старые декорации леса не пришлось убирать. Ульяна вернулась обиженная и зло зашипела на Юрку: — Конев, вот ты гоняешь нас с этим «Не подведите Володю, не подведите Володю». А Володе-то все равно! Чихал он на этот спектакль! — Быть такого не может! — Юрка даже растерялся. Кому как не Володе радеть за него? — Очень даже может! — насупилась Ульяна. Декорации были готовы, и у Юрки выдалась минутка выглянуть в зал. Володя и правда не смотрел на сцену. Его взгляд был устремлен вниз, на тетрадь, лоб — сосредоточенно нахмурен, пальцы барабанили по подлокотнику кресла. Он нервничал. Как бы Юрке хотелось сейчас тоже сидеть в зале, пусть бы тоже нервничать, главное — рядом с ним. Но он должен был доказать всем: начальству, Володе и самому себе, — что справится, что на него можно положиться, что он сам может принимать решения и координировать действия — свои и актеров. Юрка вернулся за кулисы. Ульяна, обмахиваясь сценарием, кивнула: — Ну? Что я говорила? Юрка упрямо сказал: — Ульяна, ему не все равно, он нервничает! Если мы провалимся, нам всем не сносить головы! И Володе — тоже. Ты это знаешь и без меня, так что старайтесь! Со сцены зазвучал голос чтеца: — Сорок третий год. Красная армия идет в наступление. По железнодорожной линии Витебск — Полоцк гитлеровцы усиленно перебрасывают войска на фронт. Через станцию день и ночь идут фашистские эшелоны. Для движения паровозов требуется вода. Все водокачки были уже уничтожены советской армией, осталась лишь одна работающая станция — неподалеку от Оболи, она потерялась в складках местности, уничтожить ее не успели. Открылась правая половина сцены, возле водокачки стоял немецкий солдат — Пчелкин в кителе и с игрушечным автоматом наперевес. К нему подошла Нина Азолина — красивая девушка, которая, по легенде, добросовестно служила немцам. Немец-Пчелкин стал прогонять ее, но на крик прибежал помощник коменданта Мюллер, который ухаживал за Азолиной. Мюллера играл Ванька. Он подскочил к постовому и принялся кричать на него не очень разборчиво, как уж смог, по-немецки. Юрка специально написал ему эту реплику. — Entschuldige dich bei der Dame! Schnell! А пока Ванька, отвернувшись от Азолиной, кричал на немца, та подкинула в кучку угля для растопки замаскированную под этот самый уголь мину. Полина зачитала: — Через три дня водонапорную станцию разворотило до основания. Восстанавливали две недели, и за это время немцы не получили на фронт восемьсот эшелонов. Подозревая во взрыве станции не партизан, а местных жителей, немцы усилили охрану объектов и отправили на улицы больше патрульных. Следующий эпизод был у Юрки любимым, впечатляющим, но и требующим много внимания. Вся труппа старательно придумывала, как обыграть это на сцене, и придумала. — Вот бы еще в кино такое увидеть, а не заставлять воображение дорисовывать огонь и дым… — говорили ребята. Юрка рванул к пульту управления софитами, приготовился в нужный момент дать сигнал музруку. Глазами нашел Матвеева — тот стоял рядом с декорациями уличной части, держа в руках веревки. Юрка старался не думать о том, что этот эпизод — последний в первом акте и его будет закрывать он своей «Колыбельной». Уже через несколько минут должно было случиться главное событие этого дня, а Юрка был совершенно не готов к нему морально. На сцене слева снова установили декорации штаба «Юных мстителей» — обычная деревенская изба, рядом с избой — крыльцо, на котором Галя Портнова играла в песке. — Галка, хорошо запомнила? — спросила Зина. — Увидишь фашистов или полицаев, пой свою любимую «Во поле березка стояла». Галя кивнула, а Зина вступила в дом. Началось заседание. Слово взял Илья Езавитов-Олежка: — Фашисты боятся нас, но это не значит, что мы должны забывать об опасности! Вдруг зазвенел тоненький голосок Гали: — Во поле березка стояла, Во поле кудрявая стояла… По авансцене прошли три немца из массовки и скрылись за занавесом. Председатель Зенькова подбежала к крыльцу и, проверив, что солдаты ушли, вернулась и начала перечислять захваченные немцами объекты Обольской инфраструктуры, которые нужно было уничтожить: электростанция, склады, местные заводы. После вскрика «Всё это должно быть уничтожено!» Юрка посмотрел на музрука. Тот кивнул. Взмокший Митька раскрыл «уличную» половину сцены. Там был установлен деревенский пейзаж, избы и огороды, и отдельно четыре больших рисунка: электростанция, льняной и кирпичный заводы, склад. Сзади к этим рисункам и были привязаны веревки, которые держал Матвеев. Юрка положил правую руку на пульт светомузыки и приготовился давать сигналы музруку и Алешке. Полина зачитала: — Третьего августа «Юные мстители» нанесли по врагу самый мощный удар — в восемнадцать ноль-ноль взлетела в воздух электростанция. Юрка махнул рукой, и одновременно произошли три действия: прозвучал звук взрыва, софит осветил красным электростанцию, и декорация тут же свалилась вниз. В зале ойкнули, Юрка оживился, снова поднял руку, готовясь дать следующий сигнал. Чтец объявила: — Это задание выполнила Зина Лузгина. — На сцене со скамьи поднялась Катя, играющая эту роль. — Через пятнадцать минут после электростанции взорвался льнозавод: сушилки, склады, машинное отделение. Юрка махнул. Грохнул взрыв — декорация льнозавода вспыхнула красным и упала. — Это задание выполнил Николай Алексеев. — Со скамьи поднялся Паша. И снова Юрка дал сигнал: вспышка, взрыв, грохот падающей декорации. — Еще через час разнесло кирпичный завод. Задание выполнил Илья Езавитов. — Поднялся Олежка, гордо выпятив подбородок. — За Р-р-родину! — вдруг прозвучал его высокий, но уверенный голос. Юрка обернулся. Он не мог поверить своим ушам — это действительно был Олежка! В начале спектакля, нервничая, он сбивался, но потом стал говорить все увереннее и увереннее, а в итоге впервые на Юркиной памяти произнес четкую, звонкую «р». На сцене раньше своей очереди со стула вскочил удивленный Петлицын — он должен был встать только после слов Полины: — Через пять минут после взрыва на кирпичном заводе грохнул торфозавод. Задание выполнил Евгений Езавитов. Юрка дал последний сигнал, дождался, пока громыхнет и упадет декорация, и побежал к пианино. Осторожно выглянул из-за занавеса. На сцене ответственные за взрывы «мстители» продолжали стоять на местах. В зале слышалось оживленное шевеление и возгласы. Володя, заметив его, улыбнулся и кивнул. Юрка гордо выпятил грудь, скрылся за занавесом и чуть не согнулся от хохота — дали же они жару и пафоса, он сам такого не ожидал. Тут и грохот, и свет, и серьезные лица ребят, и над всем этим Маша гордо колотит по клавишам «Интернационал». — В тот день не поймали никого, — продолжала чтец. — Двенадцатого августа сгорел склад на станции — было уничтожено двадцать тонн льна, готового к отправке в Германию! Пожар охватил и продовольственный склад, уничтожил десять тонн зерна, предназначенных для фашистских войск! Незадолго до поджога на складе видели Илью Езавитова… Олежка через всю сцену прошел за кулисы. Остальные продолжали стоять. — Илья успел уйти к партизанам. Его бегство окончательно убедило немцев, что в Оболи действует подпольная организация, а диверсии — дело рук не партизан, а местных. — Власть отреагировала слишком вяло, — громко произнесла Зина Портнова. — Они задержали несколько подозреваемых в поджоге, но быстро отпустили. Они что-то замышляют! — Она встала и ушла следом за Олежкой. Чтец произнесла завершающую фразу первого акта: — Зина Портнова ушла в партизанский отряд имени Климента Ворошилова. Двадцать шестого августа гестапо арестовало почти всех подпольщиков и их семьи! «Вот оно! Сейчас!» — Юрку затрясло. Он стоял рядом с пианино, прикрытый от зала кулисами, весь из себя выглаженный, причесанный, в идеально повязанном галстуке, белой рубашке, серых брюках, но в кроссовках, и дрожал. Маша как раз поднялась из-за инструмента, сердито зыркнула на Юрку, но тому было все равно. Его колотило изнутри, а пальцы онемели, не разогнуть. Он знал, что сейчас Митька медленно и плавно закроет левую сторону, а правую, где стояло пианино, оставит открытой. Юрка выглянул в зал, посмотрел на зрителей. Как их было много! Сколько раз он играл «Колыбельную» при труппе и не боялся. Но ладно труппа — не сказать, что они прямо семья, но как ребята со двора — свои. Перед днем рождения «Ласточки» он играл на эстраде, тогда любой проходивший мимо мог слышать: и Пал Саныч, и все вожатые, и даже пионеры, нарушающие тихий час. Но то была репетиция, его слушали единицы и простили бы, если бы он ошибся. А теперь все… публика! И только Юрка осознал, что будет играть ее, «Колыбельную», при всех, в памяти сразу всплыли химзавивка и огромные очки, стол с экзаменационными бумагами, приговор… «Слабо!» Он — бездарность, он не справится. Если тогда готовился несколько месяцев, но не справился, что же будет сейчас? Занавес поехал, и скрип троса означал, что пришел черед Юркиного выхода. «Вырвать бы к черту это дурацкое сердце, как Данко, тогда хоть дышать можно будет», — подумал Юрка, прерывисто вздохнул и шагнул к инструменту. Ватная нога согнулась и даже разогнулась, а пальцы все еще нет. Как хорошо было тогда на эстраде! Повариха гремела кастрюлями, физруки, развалившись на скамейке, разгадывали кроссворды. А главное — Володя стоял позади и мешал ему, закрывая руками глаза. Юрке совсем не было страшно… А сейчас было, хотя все они — и физрук, и повариха, и даже ее кастрюли — были здесь, в кинозале. И Володя тоже — здесь. Юрка, разминая пальцы, постарался сосредоточиться и представил, будто Володя стоит позади него, беззвучно хихикает — разве он вообще умеет хихикать? — и кладет теплые ладони ему на глаза. Становится темно. Юрка зажмурился — и правда стало темно. «Соберись. Ты не на экзамене, ты на эстраде, все хорошо. Нет никакой химзавивки. В твоей жизни вообще никогда не было этой химзавивки, просто не было и все! А Володя был. И все это сейчас — для него». Глубокий вдох. «Только не отводи от меня взгляда, ты обещал», — мелькнула полная мольбы мысль. Но Юрка знал, что она, обращенная в никуда, все же достигнет адресата. Дрожь отпустила, чуть онемевшие пальцы ожили и начали слушаться. Выдох. Стоило коснуться клавиш — и исчезло все: затихли голоса в зале, да и сам зал будто погрузился во тьму. Остался только один-единственный взгляд — Юрке не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать его. И осталась музыка. Юрка играл как в тумане — тягучая медленная мелодия сменялась громкими отзвуками основной темы, и казалось, что сердце бьется с ними в такт. Музыка заполнила всего Юрку, пробралась в самые потаенные закоулки души, разбередила, вынула оттуда все: грусть, тоску, страх… любовь. Заставила вложить в каждую ноту по чувству и излить их мелодией, которая то нагнетала, то, становясь ласковой, успокаивала. Юрка впускал в себя музыку, она проходила сквозь него, смывала эмоции. Он касался пальцами клавиш, вкладывал в них себя. Звуки говорили вместо него, и он знал, что тот, к кому обращены эти чувства, поймет. Музыка рассказывала все за Юрку: как он любит, как будет скучать, как не хочет расставаться и как невероятно рад тому, что повстречал его. Музыка обещала, что Юрка обязательно дождется и будет надеяться даже тогда, когда надежды совсем не останется. Он поднял руки над клавишами и только тогда понял — закончил. Из зала донеслись нарастающие овации, а Юрка не понимал, сколько прошло времени. Вздрогнул, повернулся к залу и тут же утонул в Володиных глазах — печальных и счастливых одновременно. Заскрипел трос, занавес пополз, закрывая Юрку от зала. На край сцены вышла Полина и объявила: — Конец первого акта. Антракт пятнадцать минут. У Юрки так громко бухало сердце в груди, что казалось, его стук должны слышать все окружающие. Он справился? Он сыграл так, как надо? Ответом ему стала зависть в Машиных глазах. Увидев, что Юрка заметил ее взгляд, она тут же отвернулась. А Юрке сейчас было плевать на Машу. Ему хотелось смеяться радостно, счастливо и громко. Он закрыл рот руками и захохотал. Чтобы никому не показаться сумасшедшим, спрятался за угол рядом с занавесом. Его схватили за локоть и куда-то потянули. Юрка обернулся — Володя! — Эй, ты куда? Увидят же! Но в коридоре за сценой было пусто — только из-за дверей подсобки доносился приглушенный галдеж актеров. Володя открыл двери хозяйственного помещения — небольшой продолговатой каморки, в которой хранился театральный реквизит. Втолкнул туда Юрку, закрыл двери и обнял его. Юрка стоял руки по швам, вдыхал тяжелый пыльный запах, часто моргал, пытаясь привыкнуть к полумраку, и не мог пошевелиться. Володя уткнулся носом ему в шею, шумно дышал, и его сердце билось так же громко и надрывно, как еще минуту назад у самого Юрки после «Колыбельной». — Спасибо, — выдохнул Володя. Юрка сдержался, чтобы не хихикнуть от щекотки — Володя сказал это, обдав теплым дыханием его шею. Ему было совсем не до смеха, было очень грустно. Именно так Володя обнимал его — грустно и отчаянно. Сжимал крепко, мял в ладонях ткань Юркиной рубашки. Будто бы в последний раз, будто бы, если отпустит, то больше никогда не обнимет… В горле застрял ком, глаза защипало. Юрка хотел что-то сказать или хотя бы высвободить руки и обнять Володю в ответ — и не мог сделать ничего из этого. — Какой ты молодец, Юра! — сказал Володя, не отпуская его. — Отлично справляешься. Юрка улыбнулся: — Ну так у меня же нет выбора. Нужно же показать тебе, что на меня можно положиться и я могу самостоятельно принимать решения. Володя отодвинулся на расстояние вытянутой руки и, держа за плечи, внимательно посмотрел на него: — Я никогда и не говорил, что… — Но ты так думаешь! Винишь себя в моих поступках, считаешь себя невесть каким злом… И решаешь за меня, что для нас хорошо, а что — плохо! Володя ничего не ответил, только нахмурился. Юрка, понимая, что не место и не время сейчас расстраивать его еще больше, снова потянулся, чтобы обнять. Они простояли так почти весь антракт. Юрка не ощущал хода времени, а спохватился, только когда услышал топот за дверью. — Начинается, тебе нужно идти, — с грустью прошептал Володя. — Угу, — уныло протянул Юрка. — Володь, ребята обижаются, что ты на них не смотришь. Не делай так больше, ладно? Они же очень стараются. Володя кивнул и убрал руки. Как бы Юрка ни хотел остаться здесь навсегда — в любимых объятиях, ему пришлось отпустить Володю и пойти помогать актерам. Он выбежал из подсобки к кулисам, когда как раз открывалась левая часть сцены. Декорации были все те же: штаб. Все «Юные мстители» сидели внутри, в доме за столом. На ступеньках крыльца, напевая «Во поле березка стояла», Галя сматывала бинты. К ней подбежала Зина и чмокнула в щеку. — У фельдшера скоро обход? — спросила она. А когда сестра кивнула, сказала весело: — Галка, я пошла на задание. Ты не волнуйся, я вечером приду. Чтец произнесла: — Зину направили установить связь с теми «Юными мстителями», кто остался в живых. На сцену вышли деревенские — массовка почти в полном составе. Зина, оглядываясь, подходила к некоторым деревенским, делала вид, что спрашивает. Когда одни отрицательно мотали головами, Зина, опустив плечи, подходила к следующим, снова спрашивала и оглядывалась. Дойдя до центра сцены, остановилась. Услышав слова Чтеца, посмотрела, будто от страха широко открыв глаза. — В тысяча девятьсот сорок третьем году тридцать из тридцати восьми участников подполья были схвачены и расстреляны. Пятого ноября в деревне Боровуха под Полоцком расстреляли Евгения Езавитова и Николая Алексеева. Через сутки Нину Азолину и Зину Лузгину. Фашисты пытались выбить из них информацию об участниках и планах подполья, но не добились ничего. По мере того как читался список убитых, актеры уходили со своих мест за столом. Опустевшие места скрывал собой медленно движущийся занавес. Последние оставшиеся в штабе и выжившие, Илья Езавитов и Фруза Зенькова, вскочили с мест и побежали сквозь толпу деревенских по авансцене и за кулисы. — Так вот же она, партизанка ваша, свободно по селу расхаживает! — Вперед вышла девочка из массовки и указала на Зину. Ту сразу же схватили немцы. Эпизод закончился. Занавес закрыл сцену. Спектакль проходил отлично, самую трагичную сцену ребята отыграли как надо, с накалом. Из зала даже слышались всхлипы. Но у Юрки хорошего настроения уже не было. Последние десять минут с Володей в подсобке совсем огорчили, свели на нет всю радость от хорошо идущего спектакля и от идеально сыгранной «Колыбельной». И зачем он только вспомнил этот разговор в недострое? Юрка потер лоб, будто хотел призвать в голову уместные мысли, ведь дел было еще немерено — скоро появится Краузе, скоро Юркин выход. Он выглянул в зал. Володя смотрел на сцену, но во взгляде не читалось ничего — пустота. Пал Саныч позвал его, что-то спросил, Володя дернулся, закивал, наигранно улыбнулся. Юрка спрятал свой галстук под рубашку, накинул на плечи заранее принесенный китель немецкого офицера и вышел на сцену — на пока закрытую занавесом левую часть. Уселся за стол, вальяжно откинулся на спинку стула. Странно, но совершенно никакого волнения он не испытывал. Будто бы все переживания и весь страх он оставил там, за пианино, а сейчас ему нужно будет просто отыграть свою роль, просто сказать несколько реплик… Полина охрипшим от усталости голосом зачитала: — Зину пытали больше месяца, но она не рассказала ничего. Вскоре ею занялся новый гестаповец — обер-лейтенант Краузе. Он использовал другую тактику допросов. Занавес пополз, открывая сцену, немцы под локти вывели Зину и усадили ее напротив Юры. — Вы ведь из Ленинград? — начал он. — Ваш город давно взят, и если фройляйн согласится оказать небольшие услуги гитлеровскому командованию, то можно устроить так, что она будет отправлена в свой родной город и сможет повидать родителей. У фройляйн будет обеспеченная жизнь, самые прекрасные перспективы, — разумеется, если она будет хорошим другом имперской армии. Зина молчала и угрюмо смотрела на него. Юрка вынул из стола тяжелый пистолет, повертел его в руке и изрек: — Милая фройляйн, в стволе этой штуки находится шесть маленьких тупоносых патронов. Всего одного патрона вполне достаточно для того, чтобы сделать ненужными все наши дискуссии и поставить последнюю точку в вашей жизни. Подумайте, милая фройляйн, последнюю точку в человеческой жизни! — Зина пристально и долго, чтобы заметили зрители, посмотрела на пистолет. — Подумайте о том, что я вам сказал, фройляйн, — повторил Юрка. Он положил пистолет на стол. Не сводя с него взгляда, вытащил пачку сигарет из кармана кителя, достал одну. Зазвучал громкий, резкий звук торможения, Краузе-Юрка вздрогнул и обернулся назад к прицепленному рисунку окна. Выходило так, что он отвернулся от Зины. «Действуй, Настя! — подумал Юрка. — Хватай пистолет!» Но Настя медлила, а у Юрки выдался случай снова увидеть Володю. Он успел посмотреть на него почти в упор. На сцене разыгрывалось самое главное. Но у Насти не получилось быстро схватить пистолет — она очень волновалась за эту сцену, но, видимо, растерялась, заметив, что Володя смотрит не на нее. А смотрел он на Юрку. Поджав губы, нахмурившись, будто что-то болит, особенным взглядом — тяжелым, измученным, с мольбой. Но, когда их глаза встретились, он всего на секунду приподнял уголки закушенных губ. Портнова схватила пистолет и тут же выстрелила в Краузе. Юрка рухнул без притворства, с грохотом, ударившись затылком об пол. В зале ахнули, Володя привстал. Скривившись от боли, Юрка поднялся и улыбнулся залу — точнее, худруку, дав понять, что все в порядке. Но затылок болел, наверное, будет шишка. На выстрел почти мгновенно прибежал немец Сашка — это была его вторая смертельная роль. Очевидно, весь зал догадался, что сейчас будет. Вторая пуля досталась ему, а когда Портнова переступила через стонущего солдата, на сцену выбежала массовка — немцы с автоматами наперевес. Портнова бросилась прочь, но раздались выстрелы, и она упала — ей прострелили ноги. Оставив пулю и для себя, Зина приставила пистолет к груди, нажала на курок, но вышла осечка. Ей не дали снова выстрелить — схватили и потащили за кулисы. Занавес закрылся, Маша заиграла «Интернационал». — Девочки, краска готова? — поднимаясь с пола, крикнул Юрка актрисам. Те кивнули, посадили Настю-Портнову на заранее принесенный стул, накрыли ее одежду целлофаном и стали шустро намазывать белой гуашью волосы, а серой — глаза. Декорации места расстрела приготовили очень быстро: поверх прикрепленного к заднику деревенского фона прицепили рисунок кирпичной стены. Все. Это была единственная декорация последней сцены спектакля. Заранее согнали массовку: деревенские встали подальше по краям, в центре у расстрельной стены встали немцы. Среди фашистов считал ворон Ванька, который должен был выводить Портнову на казнь. Юрка ругнулся, крикнул ему, а тот не заметил. Соседи дернули Ваньку за рукав, он посмотрел на Юрку, но занавес уже поехал в стороны. Юрка снова ругнулся, схватил висящий на спинке стула китель Краузе, быстро накинул и сам вместо Ваньки повел Портнову на казнь. Полина говорила: — В застенках полоцкой тюрьмы Зину жестоко пытали: вгоняли иглы под ногти, прижигали раскаленным железом, выкололи глаза, но Зина выдержала пытки и не предала своих товарищей и Родину. Слепая, она нацарапала гвоздиком на стене своей камеры рисунок: сердце, а над ним девочка с косичками и надпись «приговорена к расстрелу». Через месяц издевательств, утром десятого января тысяча девятьсот сорок четвертого года, семнадцатилетнюю Зину, слепую и совершенно седую, вывели на казнь. Настя шла, хромая и спотыкаясь. На последнем настоял Юрка — Зине прострелили обе ноги и вряд ли их вылечили. Портнова встала у стены, Юрке передали игрушечный автомат, музрук включил пулеметную очередь. Зина упала. В зале и на сцене стояла полная тишина. Маша, выдержав паузу, заиграла «Лунную сонату». Полина произнесла последние слова спектакля: — В Оболи, где жили «Юные мстители» и с ними Зина Портнова, было расквартировано две тысячи немецких солдат. Подпольщики узнавали о размещении огневых точек, о численности и перемещении немецких войск. Несколько десятков вражеских эшелонов с боеприпасами, техникой и живой силой не дошли до фронта, сотни автомашин со снаряжением подорвались на минах, установленных «Юными мстителями». Уничтожили пять предприятий, которые немцы собирались активно использовать. В обольском гарнизоне, который считался тыловым, несколько тысяч гитлеровцев нашли смерть от рук «Юных мстителей». «Здесь так же страшно, как на фронте», — писал домой немецкий солдат. В Великой Отечественной войне погибло тринадцать миллионов детей. Из тридцати восьми «Юных мстителей» было казнено тридцать человек, среди выживших остались Илья Езавитов и Ефросинья Зенькова. Зинаиде Мартыновне Портновой в тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году было посмертно присвоено звание пионера-героя. Указом Президиума Верховного Совета СССР от первого июля тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года — звание Героя Советского Союза с награждением орденом Ленина. Полина ушла со сцены, занавес закрылся. Через несколько секунд тишины зал взорвался громкими овациями.

***

Когда зрители разошлись, в театре осталась труппа и начальство. Юрка уныло смотрел на бардак, оставшийся за кулисами после спектакля, и думал, кто и когда будет все это убирать. Но пока было не до этого. На сцену к актерам поднялись Володя, Ольга Леонидовна и Пал Саныч. Воспитательница довольно улыбалась. — Молодцы! Спектакль получился очень хорошим! За такие короткие сроки я ожидала худшего… — похвалила она, но тут же добавила пару ложек дегтя: — Только одно, но очень существенное замечание — показалось, что ваша Портнова не ушла к партизанам, а позорно сбежала, предав товарищей. У Юрки дернулась правая ноздря, он еле сдержался, чтобы не высказать все, что думает, — вот знала же Ольга Леонидовна, как испортить настроение! Но усталый взгляд Володи мигом его приструнил. Директор же не скрывал своего восхищения. — Гм… — Он хлопнул в ладоши. — Замечательно сыграли, молодцы! Особенно отмечу работу в сцене со взрывами заводов. Кто у нас режиссер-постановщик? Несколько взглядов метнулось к Юрке, но он пожал плечами: — Мы все вместе это продумывали. — Гм… Что ж, командная работа — вдвойне отличная работа! — Да, Володя, ты большой молодец! — все же раздобрилась Ольга Леонидовна. — У тебя получилось собрать и организовать всех… — Спасибо, конечно, но это все — наша общая заслуга. И вы очень сильно помогли с массовкой, а я так вообще весь спектакль в зале просидел. — Мы бы без Юрки не справились! — внезапно вклинилась Ульяна. — Он бегал за кулисами как заводной, всем помогал и все контролировал! — И на пианино очень красиво играл! — поддакнула Полина. — И не растерялся, когда Ванька затормозил с расстрелом Зины! — добавила Ксюша. Юрка сперва опешил, потом почувствовал, как к щекам приливает краска. Его редко хвалили, а тем более вот так — перед начальством, да еще и кто — ПУКи! Не зная, как реагировать, он растерянно посмотрел на Володю — тот улыбался. — Да, Конев, приятно удивляешь! Не то что в прошлом году, — сказала Ольга Леонидовна. — Дружба с Володей влияет на тебя положительно! Сбоку возмущенно засопели. Юрка зыркнул туда и увидел насупленную, зло глядящую на воспитательницу Машу. — Ну! В честь такого события… — Пал Саныч еще раз хлопнул в ладоши и обернулся к Матвееву. — Алеша, неси аппарат! В честь такого события, будем… гм… фотографироваться! Алеша кивнул и убежал куда-то за кулисы. Вернулся спустя минуту. Сунул директору в руки фотоаппарат: — Пал Саныч, может быть, лучше я? Вы же знаете, у меня опыт… — Нет уж, Алеша, оборудование новое, дорогое, позволь я сам. Рассмотрев фотоаппарат так, будто держит НЛО, Пал Саныч кивнул самому себе с очередным одобрительным «гм» и стал расставлять ребят: — Так. Те, кто повыше, в центр, кто пониже — садитесь на скамейку. Нет, ты, Саша, встань с краю к Юре. Вот… Володя, постой, ты куда? Давай-ка тоже на скамью в центре. Конев, куда побежал за ним? Стой на месте! — Подождите меня! — крикнул из-за сцены Митька. — Я сейчас, это, кофту переодену… — Ой, Митьку Баранова забыли! — хором пискнули девочки. Митька вышел из-за кулис с глупым видом: растерянный, потный, растрепанный, с Юркиной красной кепкой в руках. Юрка, только заслышав о том, что будут фотографироваться, вытащил галстук из-под рубашки и расправил его на груди. Но, оглядев себя, подумал, что пионерский галстук с фашистским кителем не вяжется, и бросил пиджак Митьке. — А это мне. — Юрка забрал у него кепку и нахлобучил себе на голову козырьком назад. Довольный, будто кепка с галстуком — это вяжется. Митька встал рядом с Юркой. Тот шмыгнул носом и задержал дыхание — понял, зачем тот переодевался, явно сильно упрел, работая с занавесом. — Приготовились… — завел директор. Юрка заметил, как Володя качнул головой, будто сплюнул. Вскочил и, отодвинув Митьку, встал рядом с Юркой. — Володь… гм… Ну что это? — засвистел с укором Пал Саныч. — Пал Саныч, так же даже лучше! — заверил Володя. — Гм… а, ну да. Так даже, да. Так лучше. Итак. Приготовились. Три. Два. Один. — И щелкнул камерой.