Лето в пионерском галстуке

После спектакля небо прояснилось, так и не разродившиеся дождем тучи унесло на восток, а по всему лагерю из колонок полилась музыка. Добрые, светлые и лирические детские песни из кинофильмов и мультфильмов звучали во время и после обеда, замолчав только перед самым началом линейки, чтобы дать старшему пионервожатому Славику скомандовать: — Лагерь! Внимание! На торжественную линейку, посвященную закрытию смены, шагом марш! Нарядные, в белых рубашках, красных галстуках и пилотках, отряды стройными колоннами по трое двинулись на площадь. Первый возглавляли две девушки: веселая, как никогда красивая Ира Петровна и командир отряда Маша. А очень ответственную миссию, нести знамя отряда, доверили Юрке. Гордый, причесанный и опрятный, в белых перчатках, Юрка жаждал поскорее увидеться с Володей — его никогда не удостаивали такой чести, он никогда не надевал перчаток, никогда не шел впереди колонны и никогда так не гордился собой. Заняв свое место на линейке, Юрка уставился на пятый отряд, который ступил на площадь, замыкая длинную цепочку идущих. Приятное тепло разлилось в груди, когда он заметил трогательно взволнованного Олежку, чьи стиснувшие знамя руки заметно дрожали. Юрка переметнул взгляд на не по-детски серьезную Алену, которая в спектакле играла маленькую девочку — Галю Портнову, а на деле являлась командиром отряда. И очень надолго взгляд задержался на торжественно-серьезном лице Володи. Юрка легонько кивнул ему, когда тот, заметив его, чуть приподнял брови и улыбнулся. Яркие солнечные лучи, пробиваясь сквозь редкие облака и листву деревьев, сквозь листочки на Юркиной яблоне, падали на украшенную флажками площадь. Зина Портнова, чистая и белая, строго взирала с пьедестала на построенных буквой «П» пионеров. За ней на флагштоке гордо реял флаг лагеря — красная ласточка на фоне лазурного полотна. А над головой в чистом небе белые зонтики парашютов опускались по синеве вниз. Вдалеке, почти у самого горизонта, сбросивший парашютистов самолет чертил белую полосу, похожую на размах ласточкиных крыльев на флаге. — Внимание, лагерь! Равняйсь! Смирно! — выкрикнул Славик. — Вольно! Командирам отрядов приготовиться и сдать рапорт! Маша, а за ней командиры всех остальных отрядов выстроились перед трибуной, на которой стояли Пал Саныч и Ольга Леонидовна, и стали по очереди выходить из строя, сдавать рапорты. — Товарищ председатель дружины, первый отряд на линейку, посвященную закрытию второй лагерной смены, построен, — вскинув руку в пионерском салюте, четко и громко произнесла Маша. — Рапорт сдала командир первого отряда Сидорова Мария. — Рапорт принят, — отсалютовав, ответил старший пионервожатый. Когда все рапорты были сданы, а открывший линейку директор закончил свою речь, слово передали Ольге Леонидовне. Она говорила куда искреннее, чем на открытии смены, но год от года завершала свою речь одними и теми же словами: — Ласточка — птица, которая каждый год возвращается из теплых краев в родное гнездо… — Это была аллюзия на возвращение пионеров в лагерь — ведь они обязательно вернутся сюда в следующие смены. Старшая воспитательница с улыбкой на губах окинула непривычно ласковым взглядом пионеров. Она обращалась ко всем без исключения, но Юрка знал: он сюда больше не вернется. По грампластинке зашелестела игла, из колонок, скрипя и фальшивя, зазвучала знакомая с детства каждому советскому человеку мелодия — гимн пионерии. Руки всех присутствующих взметнулись в пионерском салюте. Юрка смотрел на спуск флага и пел со всеми: «Взвейтесь кострами, синие ночи». Он продолжал считать эту песню бессмысленной и высокопарной, но теперь уяснил другое: важность этого гимна была вовсе не в словах, а в сплочении. Пение гимна должно было объединить всю от мала до велика «Ласточку». И пели действительно все: старые, по мнению Юрки, коммунисты, молодые — комсомольцы, юные — пионеры и малыши-октябрята из пятого отряда, а с ними их вожатый Володя. Он стоял напротив, смотрел на Юрку и улыбался — ласково, но грустно. Юрка ненароком подумал, что Володя и вовсе разучился улыбаться без грусти — и от этой самой особенной и доброй в мире улыбки у Юрки защипало глаза. Он устал думать о расставании, устал горевать. Красные после полубессонной ночи глаза резало, напряжение после спектакля и усталость давали о себе знать. А погоде, будто вопреки всякой грусти, прибавили яркости, но она вовсе не радовала Юрку. Погода будто призывала наслаждаться последним днем, как бы говоря ему: «Такого больше никогда не будет». «И правда не будет», — согласился Юрка. Следующим летом он не поедет в пионерлагерь, он больше не будет петь этот гимн и больше никогда не наденет этот галстук. Не счесть, сколько раз Юрка надеялся, что повязывает его в последний раз, — чем старше становился он, тем ненавистнее становилась для него она, эта удавка. Юрка со средних классов не испытывал гордости от ношения пионерского галстука и, только представлялся случай, старался избавиться от него, чтобы все думали, что Юрка взрослый. А когда он на самом деле стал взрослым, все перевернулось вверх дном. Наступило сегодня, день, когда с давящей грустью он понял, что не вернется в пионерлагерь из-за той самой взрослости, к которой когда-то так стремился. Вожатым он не станет из-за поведения и оценок, и шанса хотя бы отчасти вернуться в детство уже не будет. Его детство кончилось. Оно ушло не тогда, когда Юрка снял галстук и забросил игрушки, и даже не тогда, когда впервые столкнулся с несправедливостью и позволил забрать у него музыку. Детство кончилось недавно — этим летом в «Ласточке», когда он встретил Володю. Любовь поглотила его всецело, со всеми мыслями и эмоциями, отключила органы чувств, да так, что Юрка не услышал — он-то с его-то слухом, — как тяжелая дверь в детство, лязгнув, с грохотом захлопнулась за спиной. Стоя на лагерной площади, на последней в его жизни пионерской линейке, Юрка понял, что с этих пор он больше не сможет ее открыть, хотя будет знать, где ключ и что этот ключ такое. Детство — время, когда жизнь понятна и проста, когда есть четкие правила, когда есть ответ на каждое «почему» и «что будет, если». В простоте и понятности и есть ключ к детству. А Юрка перестал быть понятным самому себе, когда полюбил. Он столкнулся с вопросами, ответы на которые не сможет дать никто. И ни к кому нет доверия, даже к родителям, даже к докторам вроде тех, к которым хотел обратиться Володя. Теперь-то ему стало ясно, зачем взрослые идут в пионервожатые, почему столь искренне поют «Синие ночи» и гордо носят галстуки и пилотки — все для того, чтобы оказаться пусть не в самом детстве, но хотя бы очень-очень близко. А Юрку сюда больше не пустят ни вожатым, ни отдыхающим. Впервые за пять лет он запел со всей искренностью: «Клич пионеров — всегда будь готов», — и флаг опустился. Линейка закончилась, из динамиков разнеслись нежно-грустные слова песни из Юркиного любимого фильма «Пассажир с экватора». «Кто тебя выдумал, звездная страна?» — пела Елена Камбурова, пока отряды собирались кучками. Отдав Ире Петровне белые перчатки, Юрка сразу отошел от своего и отправился к тайнику у недостроя, оглядываясь по сторонам — не следит ли опять за ним Маша или Пчелкин, но октябрятам и пионерам на площади было не до Юрки. Он спускался по аллее пионеров-героев к перекрестку, где даже издалека виднелась нетронутая любимая «В» в яблоке. Юрка думал об этой «В» и об этом «В», и тут Володя, легок на помине, догнал его. — Юра! — Он подошел к нему, слегка запыхавшийся. — Ты куда? — Я… — замялся Юрка. На самом деле он хотел снова пойти побаловаться папиросами, но вспомнил, как обещал Володе, что больше не будет. А потом вспомнил и о том, что сам же нарушил это обещание. Но в этот раз обманывать Володю казалось Юрке совершенно неправильным, и он признался: — Иду достать пачку папирос из заначки. — Юра! — осуждающе протянул Володя. — Ты же… — Да я помню, что обещал больше не курить. Поэтому я сейчас пойду, достану ее и выброшу! Честно. Володя одобрительно кивнул, покачал головой и хмыкнул: — Ну… молодец. — И резко сменил тему: — Совсем не верится, что завтра мы уже разъедемся, правда? Юрка нахмурил брови: — Не надо. Я не хочу ни говорить, ни думать об этом. Совсем. — Ладно. Тогда сразу к делу. Я тут вспомнил, как после последнего звонка наш класс заложил под деревом в школьном дворе послание для будущих выпускников… — Капсула времени? И что вы там написали? — Рассказали о нашем времени, о наших целях, о том, что мы делаем для строительства коммунизма и что делают другие. Завещали помнить подвиги советского народа. Но я не про послание от нашего выпуска хочу поговорить. Давай оставим свое такое же? — Будущим строителям коммунизма? — Нет, — усмехнулся Володя. — Конечно, себе. — Будущим себе? — Юрка воодушевился. — Это будет здорово, но я совсем не знаю, что написать. — Даже не обязательно письмо, просто памятные вещицы… Например, сценарий спектакля — мою тетрадку с записями… Подумай, что еще можно? Мы положим все это в капсулу, а потом, лет через десять, встретимся здесь и вскроем. Представь, как будет интересно совсем взрослыми, можно сказать, состоявшимися людьми держать в руках вещи из смены, когда мы были вместе в «Ласточке». Какая хорошая память об этом лете! — Да, что-нибудь важное для нашей… дружбы? Для нас… Ноты! — сообразив, воскликнул Юрка. — Я могу положить туда ноты «Колыбельной»! Может быть, через десять лет это все еще будет важным. — Конечно, будет! Особенно когда ты станешь пианистом. — Володя хитро сощурился. — Но все равно ты еще подумай, что можно там оставить, а мне бежать пора. — Но где и когда? — спросил Юрка, понизив голос. Они стояли на аллее одни, но ему было тревожно — вдруг кто-нибудь шпионит в кустах? — Вечером? Давай смоемся с костра — там будет такая суматоха, что нашего отсутствия никто не заметит… — Да, скорее всего, на костре. У меня еще дел выше крыши, — в тон ему, почти шепотом ответил Володя. — Но лучше не сбегать, я попробую отпроситься, если получится. — Но где, Володь? — Ива, — шепнул он. — Мы подойдем к броду через лес. — Ночью был дождь, река, наверное, разлилась. — Проверишь? Мне сейчас бежать надо, на ужине встретимся. И смотри, не забудь вечером принести вещи для капсулы. — Не забуду, — пообещал радостный Юрка — они проведут этот вечер вдвоем!

***

Как скоротать время? Чем заняться до вечера? Как до него дожить? Несправедливо — время, вещь, драгоценнее которой для Юрки ничего не было, приходилось тратить впустую, пытаясь увлечь себя любой ерундой, лишь бы не думать о расставании. Собирать сумку было еще рано, к тому же сборы заняли бы не больше получаса — Юрка привез с собой не так много вещей. Пройтись по лагерю, попрощаться с «Ласточкой», а потом проверить реку? Размышляя, что положить в капсулу времени, Юрка отправился гулять. Смотрел по сторонам и думал, но только его взгляд падал на до боли знакомые места, он сразу терял мысль. Вот кинозал, с которым было связано так много, вот щитовые в зеленых зарослях сирени, вот карусели, недавно тонувшие в белом пуху одуванчиков, а теперь снова укрытые зелено-желтым покрывалом. Спортплощадка — вокруг суетились люди: кто-то обменивался адресами, по старой традиции записывая их шариковыми ручками прямо на пионерских галстуках, кто-то сидел в обнимку, прощался. Несмотря на толкотню, здесь царил необычный для пионерского лагеря покой. Ребята выглядели притихшими и печальными, говорили негромко, ходили, а не бегали. «Наверное, силы для костра берегут», — хмыкнул Юрка, но спокойно стало и ему. Только одно настораживало — с окончания линейки он ни разу не встретил Машу. Оглядываясь, Юрка в течение всей прогулки не увидел ее силуэта вдалеке и не услышал голоса. — Может, что-то задумала? — с тревогой прошептал Юрка и отправился дальше. Со скамеек у корта доносились звуки музыки — там стояло то самое радио, которое они с Володей брали в свои походы. Радио перебивало звучащую из лагерных колонок песню, а столпившиеся вокруг ПУКи, Митька, Ванька и Миха поочередно выкручивали ручки, чтобы избавиться от помех. Юрка провел рукой по ребрышкам металлической сетки корта, легонько толкнул ее, сетка звякнула. Он даже не вспомнил, как в середине смены здорово отыграл в бадминтон, злясь на Володю после разговора о взрослых журналах. «Время пройдет и …ы забудешь все, что …ыло с тобой у …ас. С тобой…» — шипя и прерываясь, доносилась из магнитофона песенка «Веселых ребят», которая Юрке уже оскомину набила. — Юра! Конев, иди к нам! — замахала Полина руками. — Давай мы и тебе на галстуке что-нибудь напишем! Юрка подумал — ну а почему бы и нет? Пусть будет от них память! Снял галстук, протянул девчатам, они в ответ дали ему свои и поделились ручкой. Юрка, не задумываясь, написал на каждом, не разбирая, где чей: «Спасибо за лучшую смену в „Ласточке“. Конев, вторая смена 1986 года». Но вдруг его кольнула совесть — девчонки ему что-то выводили, старались, сочиняли. — Что написать ему, Поль? — спросила Ксюша. — Я написала: «Вдохновения нашему пианисту!» — Тогда я напишу: «Лучшему подвожатнику. Так держать!» Юрка засмущался. Он заметил, что за эту смену ПУКи очень изменились. Или изменился все же сам Юрка, а девчата были такими всегда? Вдруг они перестали казаться занозами и змеями, ну разве что самую малость. И Юрке подумалось, что надо спросить у них хотя бы номер школы, ведь они тоже учатся в Харькове. И у Ваньки с Михой спросить, и у Митьки. Он и спросил. — В тринадцатой, — почти хором сказали девчата. — О, а мы в восемнадцатой, — услышав их, обрадовался Ванька, — тоже Ленинский район! Недалеко! — Правда? Да это же район ЮЖД, можно будет как-нибудь погулять вместе! У вас есть телефоны? Юрка сдержался, чтобы не присвистнуть — нет, ПУКи действительно изменились! Раньше они нос воротили от Ваньки и Михи, а сейчас, кажется, даже заигрывают. — Кстати, Юр, ты мне один адрес обещал, — подмигнув, протянула Ксюша. — Кого? — вклинился Миха. — Чей? — поправил его Ванька. — Вишневского, — хмыкнула Ульяна, а Ксюша насупилась. — Ну… у меня есть, — заявил Митька, похлопав себя по карману. — С собой… Да. И телефон, — добавил он, видя замешательство на лицах ребят. Митька в последний день смены явно осмелел — только закончил диктовать Ксюше адрес, как отвел Ульяну в сторону и зашептал ей на ухо что-то такое, отчего та принялась улыбаться и млеть. — Смотри-ка, Поль. — Ксюша лукаво подмигнула, покосившись на этих двоих. Предвидя какой-нибудь нахальный выкрик со стороны Ксюши, Юрка проявил мужскую солидарность и решил ее отвлечь. Вот только чем? — Кстати, Ксюш, ты не знаешь, где Маша? Юрка мигом сообразил, что может убить двух зайцев одним выстрелом: и Митьке подсобить, и получить ответ на мучивший вопрос. — А что, уже соскучился? — ухмыльнулась Змеевская. — А вы с ней случайно не того? — Что?! Я с ней? — вспыхнул Юрка. — Да никогда! — Да ладно тебе. Вы же все время вместе. — Да я только рад, что ее нет. Не представляешь, как заколебала! — Ну-ну, «мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой санитары»? Видно ведь, что… — Мы видели Машу на площадке для костра, — негромко произнесла Полина, перебив Ксюшу. Но Змеевская, очевидно, собиралась поддеть Юрку еще раз и снова, хитро прищурившись, открыла рот. Но и на этот раз ее прервали. С площадки, где девочки из пятого отряда под контролем Лены играли в бадминтон, донесся до боли знакомый детский голос: — Ты ведь что-то недоблое опять плидумал! «Ну вот, — подумал Юрка, — звонкого „р“ как не бывало!» Прямо по корту, мешая девочкам играть, путаясь между ними, несся Пчелкин, а его догонял Олежка. — Эй, Юла! — Завидев Юркину компанию, Олежка бросился к ним и чуть не врезался в Ваньку. — Юла! Я видел, как Пчелкин стылил с кухни спички! — запыхавшийся Олежка выглядел очень обеспокоенным. Но Пчелкина уже и след простыл, а к их компании подкатился жующий что-то Сашка и сердитая — руки в боки — Лена. — Что опять случилось? — спросила вожатая у Юрки. Он пожал плечами: — Олежка говорит, что Пчелкин снова диверсию задумал, спички с кухни украл. Лена закатила глаза и вздохнула: — Ну проказник! Заколеб… — начала она и замолкла на полуслове. Но под лукавыми взглядами ребят добавила: — И в последний день покоя не даст! Юрка ухмыльнулся: — Ему бы в инженеры-конструкторы податься, вечно что-то мастерит, Самоделкин. — Лишь бы его самоделки ничего ему не оторвали! Юр, сходи, пожалуйста, за Володей, скажи ему, а? Я тут отряд не могу бросить. — А где он? Почему ты одна с детворой? — Он в лесу, помогает площадку для костра готовить. Юрке не хотелось идти за ним. Перед смертью не надышишься, а рядом с Володей дыхание собьется окончательно: не вспомнишь потом, как это — дышать. К тому же народу там собралось много, да еще и эта шпионка Маша явно крутилась возле него… И что же Юрке останется — опять только смотреть на него, как было все эти дни? А сегодня, в последний день смены, вконец замучиться от мыслей о разлуке? Нет, ему так только тяжелее. Но Лене-то отказать нельзя! — Кстати, а почему вы, здоровые лбы, сидите тут, вместо того чтобы помочь вожатым делать костер? — нахмурилась Лена. Она так сильно напомнила Иру Петровну, когда та не в духе, что Юрка даже растерялся. Он и не ожидал, что она тоже может быть по-вожатски строгой. — А нас никто и не звал, — виновато промямлил Миха. — Разве помощь нужна? — удивился Ванька. Юрка заметил боковым зрением, что Митька с Ульяной, пытаясь удрать, пятятся в кусты. — Помощь всегда нужна! Марш на костер, — рявкнула Лена и крикнула вдогонку удаляющейся компании: — И Володе передайте про Пчелкина! Юрка твердо решил, что не пойдет на костер. Объяснился с ребятами и направился к тропинке, ведущей к реке. Но вдруг, повинуясь внезапному порыву, вернулся к Олежке, положил руку ему на плечо и сказал: — Ты большой молодец! Я верю, что из тебя получится отличный пионер, а потом — лучший комсомолец! Олежка расплылся в широченной, гордой улыбке и заявил: — Спасибо, Юла! А из тебя получится отличный фолтепианист! Я тоже в тебя велю! Обещай, что не блосишь музыку, а я тогда пообещаю, что не буду, как ланьше, лениться на занятиях с логопедом, а буду сталаться изо всех сил! — Ладно, обещаю! — И я обещаю! Юрка подмигнул ему, потрепал по волосам и пошел к реке. Вышел с кортов и не торопясь отправился вниз по дорожке, ведущей к пляжу. В голове было пусто, на душе — почему-то тихо. Юрка будто замер и онемел изнутри, но это состояние ему нравилось. Он просто брел через подлесок, шагал по квадратным плитам. Впасть в отчаяние ему не давала надежда. Яркая и теплая, она горела в нем, как факел в кромешной темноте. Юрка был уверен — они обязательно встретятся. И пусть это случится уже не в летней «Ласточке», а в сером и пыльном городе. Да где угодно, ведь главное — с Володей! И Маши там не будет, и никто не запретит Юрке быть рядом так, как он того хочет. Когда дорожка из серых бетонных плит закончилась, перед Юркой открылась узкая песчаная тропинка, недлинная, метров десять, и ровная. Он спустился по ней на пляж. Свернув к лодочной станции и собираясь сократить путь до ивы, Юрка не смог пройти мимо памятного места. Он отодвинул деревянную калитку, скрылся в складском помещении и вышел через него на скрипящий под ногами пирс. На воде покачивались лодки. Юрка устремился к той самой, в которой они с Володей прятались от дождя. Казалось, что это случилось целую вечность назад, но до чего же отчетливо помнился тот поцелуй. Юрка коснулся кончиками пальцев губ — от воспоминаний их будто согрело теплым дыханием. Чтобы развернуться и уйти со станции, потребовалось сделать над собой усилие. От мыслей, которые нахлынули на него здесь, было одновременно и сладко, и больно. Вот что хотелось оставить в капсуле времени — все эти моменты: лодку под брезентом, поцелуи в занавесе, Володины теплые слова, его радостную улыбку и тихие, но такие честные признания… Оставить, закрыть крышкой и закопать в землю, чтобы не сомневаться, что сохранится и не забудется. Чтобы через десять лет, встретившись вновь, достать все это и снова оказаться тут — в последнем лете уходящего детства. До ивы Юрка добрался без проблем — ночной дождь, вопреки опасениям, не намного поднял уровень воды в реке, но, чтобы перейти брод, Юрке пришлось высоко задрать шорты. Земля под ивовым куполом была сырая, потому что редкие лучи, пробивающиеся сюда, еще не успели ее прогреть и высушить. Время близилось к ужину, но Юрка не хотел возвращаться. Хотел сидеть здесь один, совсем один, и незряче смотреть на реку. Он с изумлением заметил, что в ней поразительно много движения: ленивое течение, плавные перекаты волн и яркие вспышки вечернего солнца на них. Он думал, что все это будто бы не хаотично и бессмысленно. Гадая, как определить системность и взаимосвязь волн в течении реки и какой тут вообще может быть смысл, Юрка остался на берегу до самого горна. Но потом все же поднялся с земли и решил вернуться — обещал же Володе сообщить. Пока перебрался обратно через брод и дошел до лагеря, новый звук горна оповестил о конце ужина. Юрка бросился к столовой. В выходящей на улицу толпе заметил Володю — тот, окруженный мальчишками из своего отряда, оглядывался по сторонам, а увидев Юрку, махнул ему рукой. — Держи. — Володя протянул ему два пирожка с маком. — Почему на ужине не был? Юрка сглотнул слюну — до этого он и не замечал, что нагулял такой аппетит. — Спасибо! — И тише добавил: — К иве ходил. С бродом все в порядке, но земля под ивой холодная и сырая. — Понял. Я договорился с Леной, чтобы она одна малышей увела с костровой и спать уложила. Кое-как, но отпустила, так что все в порядке. Немного посидим на костре со всеми, а потом пойдем с капсулой к иве. Только у Ирины отпросись! Из столовой вышла Маша. Заметила их, стоящих рядом, насупленно зыркнула прямо на Юрку. Но тот лишь закатил глаза и, вспомнив, спросил у Володи: — Тебе про Пчелкина доложили? Про его диверсию… Володя улыбнулся: — Ага. На самом деле там весело вышло: Алешу Матвеева попросили взять спичек, чтобы принес, когда костер будем разжигать. Про это каким-то образом узнал Пчелкин, стырил их на кухне и понес нам. А Олежка решил, что Петя планирует диверсию, и захотел поймать хулигана. Олежка, оказывается, тот еще партизан! Видимо, в роль вжился. — Надо же! Пчелкин? И помог? Как-то подозрительно. — Я тоже сперва так подумал. Но потом Пчелкин заявил, мол, несправедливо, что все лавры достались Рылееву — тот и в спектакле молодец, и все его со вступлением в пионерию поддерживают и хвалят. А Петя тоже так хочет, и его тоже есть за что хвалить. — Ух ты! Как ты его воспитал! — Юрка хихикнул. — Да я-то что? Вряд ли я… — Да-да. — Юрка горячо закивал. — Ты же вожатый, можно сказать — старший брат. Ты им пример подаешь. Все люди меняются, а когда рядом такой вожатый, как ты, меняться можно только в лучшую сторону. На Володиных щеках заиграл румянец, а Юрка смутился. Он хотел бы сказать ему другие слова, среди которых, конечно же, не было бы «вожатый» и «старший брат». Но рядом сновали люди. И Маша. Юрка пытался сказать «люблю», не произнося этого слова. Как же эта проклятая конспирация ему опостылела…

***

«Взвейтесь кострами, синие ночи…» — пели пионеры. Наступил вечер, и он действительно был синим. А костер без преувеличения взмывал в чернильное небо, разбрасывая искры так высоко, что они мешались со звездами — не сразу и догадаешься, искра потухла, или сгорел метеор. Отряды долго собирались в строй, долго шли на обширную поляну в лесу и долго рассаживались на расставленные кругом скамьи. Открывающую песню, гимн смены, уже спели и теперь снова затянули «Синие ночи», сидя как первоклассники с прямыми спинами, ручки на коленки — шла официальная часть. Пока администрация в лице директора, старшей воспитательницы, физруков, музрука и других взрослых присутствовала на прощальном костре, пионеры скучали и чувствовали себя скованно. Но Юрка знал: скоро они уйдут, и начнется не то чтобы разгул, но станет поживее. Пока даже подняться с мест не давали, только и оставалось — петь и искать глазами Володю. Как полагалось, пятый отряд посадили по левую руку от руководства, а первый — по правую. Так что тянуться, выглядывая, Юрке не приходилось, только голову чуть поверни. Володя на него не смотрел. Его строгий взгляд был обращен на малышей из отряда, но те сидели смирные и грустные — им тоже, наверное, не хотелось расставаться с друзьями. Но они-то еще обязательно сюда вернутся! Вскоре руководство пожелало всем хорошего вечера и удалилось. Перед уходом Ольга Леонидовна пригрозила, что если пионеры вернутся в лагерь позже одиннадцати, а октябрята — половины десятого, не возьмет на следующую смену. Все присутствующие вмиг оживились, пересели так, как им хотелось, но не разбивая отрядов. Кто-то достал гитару. Инструмент гулял между несколькими умеющими играть ребятами. Сперва пели веселые детские песенки — и было действительно весело. Потом перешли на эстрадное. ПУКи хором потребовали «Модерн Токинг», но, как оказалось, если кто-то и знал ноты, то никто толком не знал слов. Володя предложил «Машину времени», на что получил возмущенные «фу» от большей половины пионеров. А Юрка ничего не предлагал. Поэтому пели опять Пугачеву и «Веселых ребят». Несмотря на все это показное веселье, грусть буквально рвалась наружу, как бы Юрка ни пытался упрятать ее поглубже. И грустно было не только ему, а большинству присутствующих. Ведь этот вечер последний не только для него, а для всех, и все грустили вместе с ним. Последний вечер особенный многим: все становятся добрее и мягче, все стремятся думать о самом главном и быть с самыми дорогими людьми. Все воспринимается чуть-чуть по-другому: небо такое звездное, запахи такие пряные, лица — добрые, песни — глубокие, а голоса — красивые. Все так, потому что видишь это в последний раз. Гитару передали Митьке. — Прощаться всегда очень грустно, — сказал он, беря инструмент в руки. Провел большим пальцем по струнам, задумчиво протянул: — А давайте вот эту… — Откашлялся, обвел взглядом сидящих вокруг костра, задержавшись на смелых парочках, которые держались за руки или обнимались. Усмехнулся, ласково посмотрел на Ульяну. — Всем, кто влюбился этим летом, посвящается. Услышав первые аккорды известной песни, лагерь запротестовал, по рядам прошлась волна негодования. — Митя, не надо. Давай другую! — взмолилась Ира Петровна, сидящий рядом с ней Женя угодливо кивнул. Юрка тоже узнал песню и громко, истерически хохотнул — он и саму шутку оценил, и степень ее жестокости. Когда-то сам бы догадался так поиздеваться, но Володя… Если бы не Володя. Митька затянул низким хрипловатым голосом: — Ты меня на рассвете разбудишь, Проводить, необутая, выйдешь, Ты меня никогда не забудешь, Ты меня никогда не увидишь… У Юрки будто что-то оборвалось внутри. И больно стало, и издевательски смешно над самим собой. Эта песня — последняя капля, контрольный выстрел, будто ему собственных мыслей мало. Захотелось заткнуть уши, да выглядеть это будет глупо. Звучал только второй куплет, а Юрке казалось, что прошла вечность. У него не получалось больше контролировать свою грусть, она захватывала его в свои объятия, и единственное, что мог сейчас приказать себе Юрка, — не смотреть на Володю. — Я буду сердцем бурю предвещать. Мне кажется, что я тебя теряю… Девочки ПУК прижались друг к дружке, легонько покачиваясь. Ульяна сияла счастливой улыбкой — наконец ей дали спеть песню из «Юноны и Авось» — и пела партию Кончиты. Даже сидящий рядом с Юркой Миха то ли вздохнул печально, то ли всхлипнул. — …Не мигают, слезятся от ветра Безнадежные карие вишни. Возвращаться — плохая примета. Я тебя никогда не увижу… А у Юрки глаза карие. Он не выдержал — посмотрел ими на Володю. Тот слушал, как завороженный, глядя прямо перед собой, в пустоту. Шептал губами слова, подпевая, и Юрка отчетливо прочитал по ним: «Я тебя никогда не забуду». Володя не отправлял это послание ему, он говорил это сам себе, и в его взгляде сквозило полное, кромешное отчаяние — он не был рад тому, что никогда не забудет, и Юрка понимал. Сердце больно сжалось от этого понимания и на несколько секунд будто остановилось. Как бы оптимистично он ни заявлял, что всегда будет помнить, никогда не забудет — разве это хорошо? После того, что Володя сказал ему в новострое? Может, лучше и правда забыть, хотя бы постараться выбросить это из головы, заставить себя… Нет, конечно, нет. Он не сможет. А Митька все тянул и тянул эту бесконечную песню. Лица вокруг костра, освещенные багровыми всполохами, были переполнены печалью и светлой, теплой грустью. Казалось, только Юрка чувствовал, что для него все светлое на этом закончилось. Володя сфокусировал на нем взгляд, их глаза встретились. — И качнутся бессмысленной высью Пара фраз, залетевших отсюда… — хором, перекрикивая гитару, пропели пионеры. — «Я тебя никогда не забуду», — прошептал Володя. Юрка никак не смог бы расслышать его, но эти слова прозвучали именно его голосом, отчетливо и ясно, в самом сердце. И вдруг до Юрки дошло — они строчки перепутали! И теперь он должен был ответить это, сказать эти слова, пообещать… Но Юрка не хотел! Не хотел это петь, говорить, даже думать, а губы сами по себе прошептали: — «Я тебя никогда не увижу…» Песня закончилась, у Митьки с возмущенными возгласами забрали гитару, «чтобы больше не пел такой кошмар». Володя не моргая смотрел на Юрку, и казалось, что мира вокруг них просто не существует. Юрка не мог разобрать, какие сейчас у Володи глаза, что там внутри за эмоции. Это было больше, чем отчаяние и грусть, Юрке было почти физически больно заглядывать в них. Володя стремительно поднялся с места, подошел к нему, потянулся, будто бы хотел взять Юрку за руки, но одернул себя. — Я все-таки помогу Лене, отведу малышей в отряд и сразу вернусь… — И, понизив голос до шепота, сказал: — Выйди минут через двадцать на дорогу, которая ведет к пляжу, но смотри, чтобы никто тебя не заметил. Сделаем крюк, пойдем через лес, чтобы за нами никто не увязался. Когда Володя с Леной увели пятый отряд, за гитару снова взялся Митька, но Ира Петровна уговорила его больше не петь грустное. — Тогда пусть будет белый танец! Дамы приглашают кавалеров! — и заиграл узнаваемого с первых нот «Паромщика». Юрка хотел было пересесть куда-нибудь в дальний угол поляны и тихо дождаться возвращения Володи, но к нему подошла Ксюша. — Юра, пошли, потанцуем? У Юрки сил не осталось, чтобы удивиться. Не думая, он кивнул, взял Ксюшу за руку и вывел к костру, туда, где танцевали другие пары. Ксюша обняла его за плечи и в этот раз совсем не так, как на той дискотеке, не по-пионерски. Случись такое раньше, Юрка бы уже лопнул от гордости, но сейчас он не чувствовал ничего. Просто кружился, топал ногами в ритм музыке, приобнимал Ксюшу за талию, как робот. До него даже не сразу дошел смысл вопроса, который она задала. — Юрчик, слушай… Нам тут сказал кое-кто, что у вас с Машей, оказывается, все непросто и вы… — Еще бы было просто! — воскликнул Юрка, перебив. — Только никаких «нас» нет. — Да? — делано удивилась Ксюша. — А это правда, что вы поругались тогда из-за того, что она за тобой следит? — За мной Маша просто ходит, а следит она за Володей. — Да ладно? — Ксюша удивилась настолько, что толкнула танцующих рядом красного до корней волос Петлицына и Настю и наступила Юрке на ногу. — Ну да, — просто ответил он. Пробежался глазами по поляне и увидел, что Маша одна-одинешенька сидит на скамейке у костра, сложив руки на коленях, смотрит в землю. Юрке на секунду даже стало жаль ее — настолько одинокий и грустный был у нее вид. Но тут же он понял, что Машина грусть — ничто в сравнении с расставанием, которое предстоит им с Володей. И мысли о ней мигом вылетели из головы. — За Володей? Какой кошмар! И как ей это в голову пришло? — возмущалась тем временем Ксюша, для нее это действительно было новостью. — Это ж какой нужно быть дурочкой, чтобы следить за вожатым? Да пусть даже не за вожатым, а просто… Где вообще ее гордость? — Влюбленные люди иногда поступают очень безрассудно, — ответил Юрка и почему-то улыбнулся этой мысли. Вспомнил свой самый первый и самый безрассудный поступок — как поцеловал Володю тогда, на дискотеке, у щитовых. И чем все это теперь заканчивается? Стоило ли это мимолетное быстротечное счастье того, чтобы теперь так болезненно расставаться, а потом всю жизнь вспоминать? После танца пионеры стали играть в «ручеек», а потом кто-то собирался прыгать через костер. Юрку звали тоже, но он отказался, внимательно наблюдая за тем, чем занята Маша. Та вроде бы немного повеселела, когда Светка из третьего позвала ее играть к костру. Благодаря ей получилось незаметно улизнуть. По крайней мере, Юрке так показалось. Володя задержался минут на десять. Только Юрка подумал, что они разминулись, как увидел в темноте знакомый силуэт с рюкзаком за плечами. — Ну что, готов? — спросил Володя. — Никто тебя не видел? — Вроде нет, там все играют в «ручеек», специально ждал, когда Маша потеряет меня из виду. А что в рюкзаке? — Лопатка, капсула и вещи, которые туда положим. И плед еще… если решим посидеть там. Идем? Они свернули на петляющую тропинку, ведущую в обход пляжа. В лесу было темно. С поляны доносились голоса пионеров и треск костра. Обычно, когда они ходили к иве, Юрка шел впереди, потому что лучше знал лес, но сейчас, освещая дорогу фонариком, путь прокладывал Володя. А Юрку не покидало ощущение, что его ведут на казнь. Они шли прощаться. Они шли туда, чтобы провести последние минуты вместе, сказать последние слова. И сейчас даже огонек надежды, который весь день грел Юрку, едва теплился и норовил погаснуть совсем. «Перестань! — приказал себе Юрка. — Мы же еще встретимся, мы расстаемся только на время!» Он знал, что обычно минуты перед тем, чего очень не хочешь, тянутся долго и дорога к иве должна была показаться Юрке длинной, но вот они уже миновали болотистую заводь и вышли из леса к обрыву. Осталось обойти его, опять свернуть в лес, а там — минут пять и брод. Захотелось остановиться и повернуть назад. Будто если сейчас они никуда не пойдут, то ни расставаться, ни прощаться им будет не нужно. Юрка протянул руку к Володе, хотел вцепиться в пальцы, но запнулся от испуга — сзади окликнули: — Володя! Юра! Эй! — Ира Петровна, светя фонарем, стремительно их догоняла. За Ирой шла Ксюша и Полина, а за ними — Маша. — Вы куда? Володя не растерялся. Молча стащил с плеч рюкзак, вынул капсулу — замотанную в целлофан железную коробку с крышкой, в таких хранят крупу. — Мы идем закапывать капсулу времени. Вот. — Он протянул коробку. — А мне почему ничего не сказали? — рассердилась Ира. — Юра, ты что, не отпросился? Юрку будто обухом по голове ударили — забыл! Стало стыдно, ведь Володя предупреждал его, что надо… — Нет… Извините, Ира Петровна, я опять не подумал. — Не подумал он! Я же за тебя отвечаю! Вдруг что-нибудь случится, а я даже не знаю, где ты! Володя вздохнул и тихо попросил: — Ирин, давай отойдем? Вожатые отошли на несколько шагов. Девочки молчали. Юрка хмуро глядел на Машу — да как она только уследила, куда они с Володей пошли? Он же видел, что она отвлеклась! И мало того что опять выследила, так еще и сдала Ирине, стерва! И хвост привела — вот зачем эти две любопытные змеючки за ней увязались? Спорящим вожатым не пришло в голову, что, пусть они стояли на отдалении, ветер дул в сторону Юрки и девчонок и их разговор был отчетливо слышен всем. — Вова, если у Конева в голове ветер, то уж ты-то мог бы мне сказать! И капсула эта. Идея-то ведь отличная! Мы бы отрядом свою заложили. Не по-товарищески это, Вов, мы же комсомольцы, мы должны помогать друг другу! — Извини, Ирин, я не со зла. Просто эта идея пришла в голову совсем внезапно — буквально сегодня днем. А там куча дел была, сама знаешь… Извини, ладно? — Ладно-ладно… Может быть, завтра с утра успеем… — Ира немного смягчилась. — Ну так что, отпустишь его под мою ответственность? Честное комсомольское — верну тебе Конева не позже часа ночи в целости и сохранности. Ира скрестила руки на груди и, переминаясь с ноги на ногу, с сомнением покосилась на Володю. — Вов, в час — это слишком поздно. Порыв ветра от реки унес следующую часть разговора, а когда вожатых снова стало слышно, Ира Петровна, уже куда более сговорчивая, интересовалась: — Ольге Леонидовне не говорил? — Володя отрицательно помотал головой. — Ну смотри, если кто из руководства заметит, я ничем не смогу тебе помочь. — Думаешь, им есть до меня дело? — Ну… по правде говоря, это вряд ли. Но! Вов, если заметят, припомнят это тебе в характеристике. — Да черт с ней. Пусть пишут, что хотят. Ирин, так что, прикроешь? Мы будем тут недалеко, в лесу. — Ну… ладно, прикро… Володя уже развернулся и сделал шаг, когда Маша закричала во весь голос: — Не отпускай их! Я знаю, зачем они туда пошли! Ирина, они ненормальные! Они целуются и обнимаются! Надо, чтобы их наказали, надо рассказать Ольге Леонидовне! Ее крик отразился звоном в Юркиных ушах, в глазах потемнело. Володя так и замер в полушаге, одни только зрачки бегали. Его полный паники взгляд метался по лицам присутствующих. Ирина, разинув рот, смотрела то на Володю, то на Юрку. Вдруг она уставилась на Машу и нахмурилась. — Ха! — хохотнула, будто рявкнула, Ксюша. В поглотившей лес тишине это прозвучало так громко, что все вздрогнули. После секундной заминки Змеевская залилась издевательским смехом. И, захлебываясь им, стонала: — Ну дает! Совсем чокнулась! Поля, ты слышишь? Нет, ты слышишь, что несет? Полина, в отличие от подруги, была серьезна. — Ксюша, это ведь мы виноваты. Надо было дружить, а мы… У меня… я знаю, что люди от одиночества с ума сходят. Бредят и искренне верят в то, что говорят! У меня бабушка так… — Чего?.. — пробормотал Юрка, не веря своим ушам. Несмотря на злость из-за предательства Маши, ему очень не понравилась реакция девчонок. Но те Юрку проигнорировали. — Ты серьезно? — икая и всхлипывая, спросила Полину Ксюша. — Думаешь… думаешь, она сбрендила? — А разве нормальный человек будет следить, а потом говорить такое? — ответила та. — А Маша все время одна и не спит по ночам — сколько раз видели, что с отбоя сбегала! — Я… — Вид у Маши был напуганный. Она заикнулась и выдавила: — Я же правду… — Ирин, а она ведь действительно следила за Володей, — кивнула, успокоившись, Ксюша. — Я и сама поначалу не верила — ну сбегает из отряда, подумаешь. Мне казалось, она к Коневу. А тут вон что… — Сбегала? — прошептала растерянная Ира Петровна. — Да, — подтвердила Полина, подозрительно оглядывая Машу. — Половина отряда то же самое скажет! — Да, Ирин, — закивала Ксюша. — Надо, наверное, про это Ольге Леонидовне рассказать. Такие враки плести — это подло! Ее за такое из пионерии выгнать нужно! — Не надо! Это же какое клеймо на ней будет! А так, ну… помешалась немного, это бывает. Поспит и успокоится. И одну я тебя больше не оставлю, Машка, так что… — вмешалась Полина, но ее никто не слушал. Маша всхлипнула. Ира Петровна подошла к ней и строго спросила: — Маша, что ты такое говоришь? Это же переходит все границы… У Маши задрожали губы, она шмыгнула носом, но не смогла сдержать слез и расплакалась. — Это правда, И… Ири… — Это бред несусветный! — закричала Ира. — Распространять такую клевету про вожатого! Про образцового комсомольца! Как ты такое вообще придумала? Целоваться с… Боже! Как у тебя язык повернулся такое сказать? Ведь даже вообразить… вот это — ненормально! Маша заплакала навзрыд. Услышав Иру, Юрка обомлел: да, Володя — ее товарищ и друг, да, она думает, что знает его. Но неужели то, что происходит между ними, настолько дико, что люди не верят даже в гипотетическую возможность такой любви? Ведь такие люди действительно есть — вот же он, Юрка, «такой» человек, а вот другой «такой» стоит, поправляет дрожащей рукой очки и молчит в ступоре. Юрка вздрогнул — в каком мире он живет? До чего же неправильном, глупом, неправом, ведь это мир неправ, а не Юрка. Впрочем, если бы еще какой-нибудь месяц назад он оказался на месте Иры, то тоже не поверил бы. Тем временем Маша уже плакала навзрыд, Ира укоризненно качала головой, а Ксюша снова подала голос и начала издевательским тоном: — Ты смотри, сама же наврала, а теперь хнычет! У кого что болит, тот о том и говорит, да, Маш? Расскажи-ка давай, чего мы о тебе не знаем? — Хватит! — рявкнул Юрка. — Зачем ты ее травишь?! Чего бы она ни говорила, нельзя так унижать! Он отошел от шока, и ему стало ее жаль. Он ничем не оправдывал ее, она поступила подло и нагло. Но еще Юрка видел, как переменился в лице Володя, когда Маше никто не поверил: его брови удивленно изогнулись, а уголки губ на мгновение дернулись вверх. Ира Петровна перевела дыхание, взяла Машу под локоть: — Пойдем-ка, дорогая, в отряд спать. На первый раз прощаю, но если ты продолжишь свои россказни, я сразу отведу тебя к Ольге Леонидовне и расскажу ей всё про твои ненормальные фантазии… — Она потащила Машу обратно к костру. — Ксюша, Поля, идете с нами. И чтобы тоже держали рот на замке. Володя! Чтобы в час Юра был в отряде! — Ирин, не говори Леонидовне, — звучал, удаляясь, голос Полины. — Это все мы виноваты, не дружили с ней, не слушали… — Вообще-то в том году она правда нормальной девчонкой была, когда с Анькой дружила… — едва слышно заметила Ксюша. — Посмотрим, как будет себя вести. Маша, хоть слово брякнешь… — Конец фразы Иры Петровны утонул в лесной тишине.