Снег в моем городе

Снег ложился на плечи Чимина беззвучно, словно пытался укрыть его от вчерашнего предательства. Юнги, его альфа, смеясь, поправлял воротник пальто на шее другого омеги. И их глаза сияли так же, как когда-то и у них с Чимином. Он отвернулся, не проронив ни слова. Не было крика, драмы, истерики. Просто тихий щелчок разбитого сердца и решение, созревшее в одну секунду. А теперь он стоит на знакомом перроне в городе своего детства, у моря, которое пахнет не солью, а воспоминаниями. Воздух, острый и холодный, режет лёгкие, но эта боль была честнее той, жгучей и кислой, что он носил в груди в Сеуле. Дверь в родительский дом открылась прежде, чем он успел поднять руку. Мама. Её лицо, покрытое сеточкой морщин, выражало не удивление, а тихую, глубокую печаль. Она будто ждала. Ждала, когда её птенец вернётся с перебитым крылом. — Мама, я опять вернулся, — выдохнул он, и голос сломался, превратившись в шёпот. Она молча обняла его, не спрашивая. Её объятия пахли ванилью и домашним уютом, от которого он когда-то с таким жаром бежал навстречу новому миру и блестящим глазам Мин Юнги. — Мама, я забыл гордость, — прошептал он ей в плечо, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. Он не плакал при побеге, не плакал в поезде, но здесь, в этой прихожей, где на стене всё ещё висел его детский рисунок с корабликом, все защитные стены, которые он так старательно возводил в душе, рухнули. — Но я узнал, что такое нежность, — добавил он, вспоминая те первые месяцы, когда Юнги смотрел на него, как на единственное чудо в мире. Та нежность была настоящей. Он верил. Он стоял у окна своей старой комнаты. За стеклом медленно, гипнотически кружился снег. Первый снег в этом году в его городе. Он никогда не видел, чтобы здесь шёл снег так тихо и так безнадёжно. Снег… на моей голове… Снег… первый раз в моём городе… Люди спешили по улицам, закутанные в шарфы, смеялись, держась за руки. Жизнь кипела вокруг, яркая и чужая. — Мама, я так одинок. А вокруг меня люди, люди. Сердце не стучало от гнева или тоски. Оно просто… замерло. Глухая, ледяная пустота в груди, где раньше жила безумная вселенная чувств. — Мама, у меня сердце не бьётся… Мама, что со мной будет? Мама не отвечала. Она просто гладила его по спине, как в детстве, когда ему было плохо. Иногда в молчании бывает больше понимания, чем в тысяче слов. Снег всё шёл. Он заметал тротуары, крыши, детские качели во дворе. Белое, чистое, стерильное покрывало. — Снег… он метёт и метёт… Заметёт ли моё сердце? Чимин закрыл глаза. Воспоминания нахлынули волной: запах парфюма Юнги, его низкий смех, обещания, которые звучали как клятвы. А потом — другая картина. Улица, вечер, Юнги, наклоняющийся к тому омеге, чтобы поправить его шарф. Такой интимный, такой естественный жест. И его собственная нога, отступающая назад, в тень, а потом поворот и бег. Бег без оглядки. — Самолёт притянет небо, и поменяется погода… А я хочу туда, где солнце! Но солнца не было ни здесь, в заснеженном городе, ни там, в его душе. Только серая, промозглая зима, пришедшая внезапно и надолго. — Ну что же всё-таки случилось? — наконец спросила мама тихо, подавая ему чашку горячего чая. Он покачал головой. Как объяснить? Как объяснить, что вся его вселенная, построенная вокруг одного человека, рассыпалась в прах от одного неловкого взгляда? «И что-то снова слева заныло… А он ещё так и не понял… Я так еще ни разу не любила…» Он использовал женское окончание, шепча слова песни, которая вертелась в голове. В этом городе, в этой комнате, он снова был тем маленьким омегой, который мечтал о вечной любви и боялся боли. Чимин вышел на крыльцо. Мороз щипал щёки. Снег хрустел под ботинками. Он поднял лицо к небу, позволяя снежинкам таять на его коже, как слезам, которые он так и не смог пролить. «Снег… на моей голове… Снег… первый раз в своём городе… Снег… а он метёт и метёт…» Омега положил руку на грудь, туда, где было тихо и холодно. Сердце билось, конечно. Тихо, неуверенно, но билось. Жизнь, пусть и раненая, продолжалась. «Заметёт ли моё сердце? Заживёт ли? Оживёт ли?» Ответа не было. Только белый, безмолвный снег, стирающий границы, скрывающий грязь и прошлое, давая миру и его сердцу шанс начать всё сначала. С чистого, пусть и холодного, листа. А где-то далеко, в огромном городе, альфа по имени Юнги впервые за сутки выключил телефон, на котором мигало девяносто девять пропущенных вызовов, и с тупой, нарастающей паникой вглядывался в пустоту своей роскошной квартиры, только сейчас начиная понимать масштабы катастрофы. Но для Чимина это уже не имело значения. Здесь, под тишину снега и плеск родного моря, начиналось его собственное, тихое исцеление.