Kjære

У них теперь что-то вроде гостевого брака. Нарви приезжает в Асгард несколько раз в год, Мимир ездит в Утгард на йоль. Он по-прежнему настойчиво предлагает Нарви перебраться к нему насовсем, вместе с сыном. Нарви больше не смеется в ответ обидным колючим смехом, но каждый раз отказывается. И смотрит по сторонам, - может, у него паранойя, а может, вельва и впрямь шпионит за ним. Лафей успевает забыть его за год и дичится, смотрит букой. Это расстраивает Мимира больше, чем он готов показать.  В Храме он перестает появляться, и с вельвой, по счастью, больше не пересекается. Зато они проводят в Утгарде Олимпиаду и строят для этого большой современный стадион. Экономика Етунхейма слегка оживляется. Мимир попадает на передовицы газет и обложки журналов с Лафеем на руках. С Нарви они по-прежнему встречаются только тайно. На йоль накануне четырехлетия Лафея Мимир знакомится с младшим братом Нарви Скримиром. Он узнает в нём того мальчишку, который когда-то передал ему сообщение у подножия Храма. Сейчас он уже взрослый - и всерьез увлечен религией. - Вельва обещала допустить меня к молитвам йольской службы, - говорит он с важностью. - Вы напрасно не ходите в Храм, на йоль там самое безопасное место в Утгарде. Мимир взглядывает на Нарви - тот с непроницаемым лицом кормит Лафея кашей. Лафей послушно открывает рот. Не плюется, как делали Бер, Лив и Один… Тихоня. Но Мимиру знакомо это выражение глаз. В тихом омуте… И все они - Нарви, Скримир, Лафей - будто копии с портрета в гостиной. Лафей, такой же темноглазый и кудрявый, ничего не взял от Мимира. Видимо, в Утгарде кровь етунов сильнее крови асов… Скримир уходит после ужина - в Храме полно работы для служек. Няня уводит Лафея спать. Перед сном Мимир целует его в лоб, и тот не вырывается, хотя, Мимир видит, не идентифицирует его как отца.  - Что имел в виду Скримир, когда говорил про самое безопасное место? - спрашивает Мимир, когда они остаются вдвоем. На лице Нарви появляется уже знакомое скучающее выражение - когда тот не хочет говорить. Но в этот раз Мимир намерен настаивать. - Скримир - глупый мальчишка с промытыми мозгами, - говорит Нарви. - Он всю жизнь вельве в рот смотрел. Это ему надо было идти в Храм, а не мне. - Ну а ты бы чем занялся? - пробует почву Мимир. Нарви смотрит на него и размышляет.   - Вообще или сейчас? - спрашивает он наконец и подходит к Мимиру, на ходу расстегивая рубашку. Мимир забывает свой вопрос. - Я бы занялся… любовью, - говорит Нарви, в одно движение седлая колени Мимира. - Как насчет детей? Я хочу теперь дочку. Мимир совершенно не против. * Ребёнок должен родиться к празднику сбора урожая.  Мимир просверливает небольшую дыру в бюджете и налаживает регулярное почтовое сообщение с Утгардом по железной дороге. Сводки о состоянии Нарви волнуют его куда больше, чем отчеты финансового ведомства. Он также изводит свое правительство требованиями возобновить проект с аэропортом.  - Етунхейм имеет стратегическое значение для нашей экономики! - повторяет он раз за разом. Министры листают статистику, утверждающую обратное, и не смеют спорить в открытую. За Мимиром ещё с прошлых десятилетий тянется имидж человека, который привык радикально решать вопросы.  К середине лета он всё-таки продавливает совещание по бюджету проекта.  - Тебя прямо из конференц-зала отправят кормить рыб, - причитает Ньерд. - И меня с тобой заодно.  В последнее время он стал таким плаксой. Мимир вздыхает. - Это должно быть сделано - и это будет сделано, - говорит он, удерживая зрительный контакт. - Доверься мне. И принеси чай. Ньерд вылетает из кабинета с оскорбленным видом. Мимир садится читать смету к завтрашнему заседанию, как вдруг у него все расплывается перед глазами. Кто-то внятно произносит рядом: - Суттунг.  И ещё раз, настойчивее: - Суттунг. И он понимает - началось. Что-то не так. Слишком рано. - Суттунг… Суттунг… Суттунг… - отбивает пульс. Мимир подхватывает плащ с вешалки - и в дверях едва не сбивает с ног Ньерда с дымящейся чашкой в руках. - Мимир, - начинает тот и осекается. - Что случилось? - Мне надо уехать, - бросает Мимир, не попадая в рукава плаща. - А… куда? - В Етунхейм! - рукав, наконец, побежден.  Ньерд взглядывает из-под очков. Давно он начал их носить? Он реально плохо видит или просто сменил имидж?.. Все это не важно. - Нельзя просто так взять и уехать в Етунхейм, - говорит Ньерд, перегораживая ему (ему!) путь к выходу. - Завтра совещание по проекту, у которого нет сторонников - кроме тебя. Конечно, Мимир это помнит. Но тайное имя поднимает волну паники в груди, бьется в ушах вместе с тревожной кровью. - Посовещйтесь сами. Выступи от моего имени, - он наконец обходит Ньерда и кричит от дверей: - Нет времени. Мой любимый рожает. Если Ньерд что-то и отвечает ему, он предпочитает не слышать.   * Пять чертовых дней. Именно столько разделяет их. Он сходит с ума. Он слышит голос, зовущий то громче, то тише. Он впервые едет без охраны. О том, где он, знает только Ньерд. Проводники в поезде перешептываются, глядя на него. В течение этих пяти дней он почти не ест и почти не спит. Лицо зарастает щетиной.  Добраться до Храмового города - тоже отдельное приключение. Подпрыгивая на ухабах в телеге, запряженной лайками, он клянется себе, что построит этот чертов аэропорт, даже если ему придется продать половину Асгарда. Когда на пороге дома Нарви у него вдруг начинает ломить в подреберье, он впервые признается сам себе, что уже не молод. Но и на это нет времени - в последние сутки голос, звавший его, затих, и это может означать что угодно. Дом переполнен етунами-храмовниками. Одетые в черное даже летом, молчаливые, они как по команде поворачивают к нему лица, когда он распахивает входную дверь. Никто ничего не говорит, и ему удается только выдохнуть: - Нарви! Один из ближайших к нему етунов, старик немногим моложе Эгира, указывает наверх. Мимир не успевает ничего осмыслить, ноги сами несут его на второй этаж. И здесь тоже такая же толчея и безмолвие. Черные одежды и бледные лица. Мимир идет вперед, а они расступаются, бесшумно, как призраки.  Если он увидит сейчас детский гробик… Нет, он больше не вынесет детских гробов, это не для него, это не с ним… Он толкает дверь спальни. Первый, кого он видит, - Нарви. Ещё более осунувшийся и побледневший, он полусидит в постели, опираясь на подушки. Рядом с кроватью - люлька, та самая, что была когда-то у Лафея. Возле них - несколько жрецов в богатых одеяниях. По стенам теснятся слуги.  - Kjære… - произносит Мимир на выдохе. Больше он ничего не может сказать - у него разом кончаются и слова, и воздух в легких, и силы. Все в комнате смотрят на него. Слово, которое он сейчас употребил публично,  не предполагает никакой двусмысленности в трактовке природы их отношений. Но Нарви только легкомысленно улыбается в ответ, и его усталые черты озаряет свет, возвращая ему свежую юношескую красоту. - Это девочка, Мимир, - говорит он. - А. Ну, отличные новости, - отвечает Мимир, виртуозно справляясь с интонацией. И, не успев даже похвалить себя за выдержку, постыдным образом падает в обморок.