Расчёт и чувства

      Они были вместе всегда.               Сколько себя помнят. Общие семейные застолья, общие праздники, общие дни рождения. Они всегда были вместе, и это казалось таким же незыблемым, как фундамент их родных особняков. Семейства Пиастри и Норрисов возвели между собой прочный мост, выкованный из контрактов, взаимных инвестиций и холодного расчёта, имея под этим общую бизнес-компанию. Они сосуществовали в идеальном симбиозе. И словно венцом этого союза стало почти одновременное — с разницей в полгода — появление наследников. Два мальчика. Две живые копии отцов, призванные однажды принять бразды правления общей империей. Для глав семейств это безупречный план, лишённый изъянов. Со стороны они казались полными противоположностями, и в этом заключалась вся прелесть будущей партнёрской динамики, как считали отцы.              Оскар Пиастри — тихий, наблюдательный, со взглядом, который казался старше его лет. Он редко смеялся громко, предпочитая сдержанную улыбку, а его решения, вплоть до незначительных («Ваниль или шоколад?»), обдумывались с серьёзностью подписания международного договора. В нём видели будущего стратега, человека, что будет держать курс сквозь любые финансовые шторма благодаря своей холодной голове.              Ландо Норрис — это сгусток энергии в чистом виде. Солнечный, громкий, требующий внимания всего мира. Его эмоции — восторг, обида, радость, выплёскивались мгновенно и без остатка. Он был тем, кто зажигал огонь в любой компании, но в его глазах порой мелькало легкомыслие, заставлявшее отцов слегка хмуриться. В нём видели харизматичного лидера, лицо компании, способное увлечь за собой толпу и инвесторов. Их тянуло друг к другу с самого начала, как два полюса одного магнита — непохожие, но неразделимые.              На тех самых общих застольях, где взрослые вершили судьбы корпораций, обсуждая активы и дивиденды, два маленьких мальчика создавали собственный, тайный мир. Уткнувшись головами друг в друга где-то в углу огромной столовой, они с одинаковой яростью могли спорить о форме крыльев динозавра или строить грандиозные планы по строительству крепости из диванных подушек.               Им было всего по пять, а их будущее уже было расписано, как безупречный бизнес-план. К ним с утра до вечера были приставлены гувернёры и репетиторы, готовившие их к поступлению в лицей Святого Паула — один из лучших лицеев Англии, кузницу элиты. Родители были уверены: если им дать всё то, что когда-то прошли сами отцы двух мальчишек, они создадут идеальный альянс. Они не просто передадут империю. Они вырастят ту самую идеальную команду, где холодный расчёт Оскара и горячая харизма Ландо сольются в нечто большее, что позволит не только сохранить, но и приумножить их состояние.              Младшему Пиастри легко давались цифры и освоение букв, и уже к шести годам он без затруднений читал и писал слова, соответствующие его возрасту и даже немного сложнее. Он легко освоил арифметические действия: сложение и вычитание. Его личный репетитор был в восторге от мальчика, обещая родителям светлое будущее, учитывая такую невероятную тягу к знаниям.              А вот его старший друг мучился от нудных, по его мнению, предметов. Он не мог сосредоточиться на изучении цифр дольше десяти минут, отвлекаясь на различные каракули на полях тетради, которые с каждым разом множились. Ландо с трудом давалось чтение, и он психовал от повторяющихся замечаний репетитора. Родители оказывали на него давление, подчёркивая важность подготовки к поступлению в лицей. В то же время репетитор постоянно критиковал его за неспособность сконцентрироваться на занятиях, что лишь усугубляло ситуацию. И поэтому он проводил за занятиями больше времени, чем Оскар.              Ландо тянуло к творчеству, он вырисовывал своих любимых персонажей из мультиков, зарисовывал лицо учителя, когда тот, по его мнению, выглядел как зануда. Всеми подобными рисунками он всегда делился с Оскаром. Он находил особое удовольствие в том, как младший, с широко распахнутыми от изумления глазами, рассматривал его творения, восхищённо называя их крутыми. Или же, когда старший, демонстрируя забавные гримасы своего репетитора, вызывал у младшего смех, они вместе погружались в веселье. Оскар же, в свою очередь, всячески помогал другу освоить непонятные ему темы. К удивлению Ландо, объяснения младшего оказывались куда увлекательнее, чем бесконечные замечания старого седого мужчины.              Наступило время поступления.              Длинный чёрный автомобиль бесшумно уносил Ландо прочь от аэропорта, в сердце истинной, консервативной Англии. За окном, словно страницы иллюстрированного учебника истории, мелькал Йорк. Город представал каменной летописью: суровые стены, нависавшие над узкими улочками, готические шпили Йоркского собора, взмывавшие в низкое северное небо, и фахверковые дома, чьи кривые балки помнили ещё Средние века. Это был не просто город — это был символ, воплощение традиции, веса истории и той самой негласной привилегии, о которой так много говорили его родители. Архитектура не просто впечатляла размерами — она навязывала своё величие, напоминая каждому, кто проходит по этим мостовым, о многовековой иерархии и порядке.              Постепенно каменные громады сменились холмистыми полями, подёрнутыми осенней позолотой, и тёмными массивами лесов, хранящих тишину столетий. Цивилизация отступала, уступая место другому, ещё более изощрённому виду роскоши — роскоши уединения и обширных владений. Изредка за деревьями мелькали шпили или длинные, строгие фасады загородных поместий, окружённых идеальными лужайками. Это не просто дома — это были родовые гнёзда, владения тех, чьи имена фигурировали в учебниках и ежегодных списках богатейших людей.              И вот, наконец, автомобиль свернул с главной дороги на безупречную аллею. Лицей «Святого Паула» открылся не сразу — сначала взгляду предстали лишь бескрайние поля для крикета и регби, огороженные невысокими, но безукоризненными живыми изгородями. И лишь затем, в глубине парка, показалось само здание.              Из следом подъехавшего автомобиля вышла семья Пиастри вместе с Оскаром, который так же заворожённо рассматривал здание вдалеке и его сад. На нём, как и на Ландо, красовалась учебная форма с обязательной вышивкой золотыми нитями на пиджаке. Они переглянулись, взглядами улыбнувшись друг другу, а затем попрощались с родителями. Ландо дали чёткие наставления, чтобы тот вобрал в себя как можно больше знаний и ни в коем случае не отставал от своего друга, подчёркивая, как это важно для их семьи и его будущего. Оскару же пожелали хорошего первого учебного года и сказали, что с радостью будут ждать его возвращения в конце первого семестра на Рождественские праздники. Его родители не сомневались в своём сыне нисколько и с чистой совестью отпустили его. Вокруг здания так же скапливалась толпа из только что прибывших учеников и старшекурсников, а также преподавательский состав.              Это сооружение не соответствовало традиционному представлению о замке, каким его описывают в романтических историях и сказках. Это была крепость знания и традиций. Длинное, трёхэтажное строение из песчаного камня, вытянувшееся, казалось, на целый квартал, дышало спокойной, неброской мощью Тюдоровского стиля: высокие стрельчатые окна с мелким переплётом, массивные дубовые двери под резными каменными порталами, множество дымовых труб, свидетельствующих о бесчисленных каминах внутри. Но главным украшением, смягчающим строгость линий, являлся плющ. Не просто зелёные пятна, а вековой, почти чёрный от времени покров, плотно окутавший стены, как мантия. Он не скрывал здание, а дополнял его, придавая ему тот самый благородный, покрытый патиной веков вид, что невозможно подделать. Здесь и там среди тёмной зелени вспыхивали алые гроздья девичьего винограда, словно капли старого вина на суровом камне.              Дорожки, ведущие к парадному входу, были выложены не асфальтом, а старинной, слегка неровной плиткой, по которой уже ступали поколения таких же, как он, мальчиков из самых лучших семей. Всё здесь, от отточенного силуэта на фоне неба до тишины, нарушаемой лишь криком какой-то далёкой птицы, говорило об одном: это место, где лепят будущее по старым, проверенным лекалам. За стенами лицея скрывалось нечто большее, чем просто стены и классы — это был алтарь, посвящённый определенному стилю бытия, и двери его вот-вот должны были распахнуться перед Ландо, чтобы впустить или… перемолоть.              Лицей «Святого Паула» встретил их не холодом каменных стен, а весьма осязаемым теплом. Судьба (или дальновидность родителей, делавших ставку на будущих партнёров) распорядилась идеально: они попали в одну учебную группу, получили ключи от общей комнаты в северном крыле и места за соседними партами в классе.              Для Ландо гранит науки оставался столь же неподатливым и скучным. Но теперь рядом находился живой щит в лице Оскара. Тот не просто помогал — он расшифровывал содержание нудных текстов, превращая их в логичные схемы, и незаметно подсовывал исписанные листочки во время контрольных. Напряжение, которое раньше сковывало Ландо в кабинетах репетиторов, сменилось чувством прикрытого тыла.              Их маленький дуэт стремительно обрёл орбиту, притянув к себе ещё три хаотичных небесных тела: Макса — с его взрывной энергией и тягой к нарушению любых правил; Шарля — сдержанного, наблюдательного, с умением гасить конфликты одной укоризненной улыбкой; Джорджа — циника и провокатора, чей острый язык был опаснее кулаков. Вместе они стали неформальным клубом, чьим штабом стала их общая с Оскаром и Ландо комната, а территорией — весь лицей, от столовой до запретной крыши старого флигеля.              Для Ландо это был первый в его жизни глоток настоящей свободы — не от обязанностей, а от оценивающего взгляда родителей. Для Оскара — долгожданная возможность принимать решения, руководствуясь не отцовскими указаниями, а собственными, пусть и небольшими, желаниями.              Их первый год пролетел в густом, насыщенном вихре из запаха старых книг, шёпота на задней парте, ночных разговоров вполголоса и беззаботного смеха, эхом разносившегося по пустым коридорам после отбоя. Это было совершенное, хрупкое равновесие, в котором они чувствовали себя не просто учениками, а хозяевами своего маленького, только что открывшегося мира, не замечая, как за всем этим проходит не один год.

***

      Седьмой курс стал не просто очередной ступенькой, а настоящим порогом. Воздух в лицее, казалось, сгустился, наполнившись новым, едва уловимым напряжением — уже не детским, а чем-то колючим и незнакомым. Ландо стоял на самом краю этого перехода: ему скоро должно исполниться четырнадцать. Он вступал в официальный статус подростка, а вместе с ним — в царство тех самых мифических перемен.              Говорили о «перестройке организма», о «гормональных бурях» и «взрослении». Эти слова, которые раньше были просто абстрактными терминами из учебника биологии, теперь висели в воздухе, как обещание и угроза одновременно. Ландо ждал этого с тревожным любопытством, как ждут неизбежной грозы: пугаясь раскатов грома, но заворожённо наблюдая за сгущающимися тучами. Он ловил себя на новых ощущениях — на внезапной раздражительности из-за пустяков, на непривычной тяжести в конечностях по утрам, на том, как голос иногда предательски срывался, приобретая странную тональность. Это было ожидание внутреннего землетрясения, которое должно было навсегда изменить ландшафт его собственного «я». Детство с его простыми правилами оставалось позади, а впереди, в тумане пубертата, маячила сложная, незнакомая территория взросления, где всё — от собственного тела до отношений с миром — предстояло выстраивать заново.              Учёба продолжала идти своим чередом. Новые предметы и усложнения в программе для Ландо казались катастрофой. Он ничего не понимал, на уроках ему казалось, что он глупее всех, особенно когда рядом сидел Оскар, который уже к этому времени числился лучшим по успеваемости среди всего потока. Они уже не те семилетние мальчишки, которым нужно было постоянно девать куда-то свою энергию и говорить обо всём подряд, что приходило на ум. Пиастри казался с каждым годом всё более сдержанным, но по-прежнему всегда рядом с Норрисом. Он всегда выслушивал его недовольства по поводу преподавателей, которые «занижали» ему оценки, о «тупых» старшекурсниках, что докапывались до него в столовой. Они сидели вечерами в их общей комнате, пока Оскар делал домашние задания за двоих и попутно выслушивал что-то от Ландо. Ему это даже нравилось. Оскар всегда замечал за собой, что больше слушал, чем сам говорил, иногда лишь вставляя свои редкие комментарии по поводу той или иной ситуации.              День рождения Ландо в тот год впервые вырвался за пределы каменных стен «Святого Паула». Праздник проходил в городе, в одном из тех респектабельных, но не пафосных ресторанов, которые одобряли родители Норриса, — их первый взрослый выезд без присмотра наставников.              За столом царила энергия обретённой свободы. Макс, разгорячённый ею и, вероятно, чем-то покрепче фреша, яростно жестикулировал, захватив в орбиту своего рассказа Ландо, а затем и Шарля. История, судя по обрывкам и его сияющему лицу, была о недавней потасовке за стадионом лицея, из которой он вышел триумфатором, и теперь рассказывал детали с эпическим размахом.              В небольшой бухте спокойствия рядом сидели Джордж и Оскар. Они образовали тихий, созерцательный дуэт, изредка потягивая апельсиновый фреш из высоких бокалов. Их диалог состоял из коротких, брошенных как бы между делом фраз, понятных только им двоим. Взгляды их периодически встречались, когда особенно экспрессивный жест Макса или его громовое «И тут я ему — бац!» вырывались из общего шума, и в уголках их губ дрожала одна и та же тёплая, снисходительная улыбка. Это было не просто присутствие — это была тихая гармония на фоне всеобщего веселья, своя собственная, более спокойная версия праздника.              В лицей они прибыли к десяти вечера, когда уже, по идее, должны были находиться в постелях. Выслушав пару причитаний от смотрителя и преподавательницы, мальчики разбрелись по комнатам, напоследок бросив последние поздравления британцу.              — Честно говоря, Оскар, я так рад, что провожу свой день рождения в кругу всех этих людей, — заваливаясь на кровать прямо в одежде, Ландо прикрывает глаза, всё ещё продолжая улыбаться. — И Макс, и Джордж, и Шарль, так повезло, что у меня здесь есть друзья. И ты… в особенности ты. Каждый день рождения с тобой. Я так рад.              Оскар, снимая с себя куртку, услышав последние слова Ландо, повернулся к нему, но тот уже посапывал, так и не сняв с себя уличную одежду и обувь. Младший лишь мягко улыбнулся, снимая обувь и накрывая Норриса. Он не нуждался в этих словах, поскольку и так знал, что они не разлей вода с самого детства и всегда помогут друг другу в трудностях, но почему-то от подтверждения витающих мыслей Оскару становилось теплее на душе.

***

      — …Ну и она, ясное дело, чуть не упала в обморок от благодарности — Макс размахивал руками так, будто заново перетаскивал те самые стопки книг. — А я, между прочим, в своей фирменной майке был, всё напоказ! Глаза у неё стали вот такими, — он округлил глаза, изображая немое обожание. — Прям видно было, понесло её.              Он восседал на кровати Ландо, как триумфатор на троне. Шарль, прислонившись к стене на другом краю кровати, слушал, прикрыв глаза, и время от времени его плечи вздрагивали от беззвучного смеха. Он то кивал, словно впитывая каждое слово, то закатывал глаза так высоко, что, казалось, видел собственную макушку, реагируя на самые фантастические преувеличения друга.              Напротив, на соседней кровати, Ландо и Оскар устроились плечом к плечу, как зрители в первом ряду на лучшем шоу. Улыбки не сходили с их лиц, а когда в дело вступил Джордж, восседавший на стуле, как верховный судья, они уже открыто смеялись. Джордж вскинул бровь, его лицо выражало скептицизм учёного, изучающего бредовый доклад.              — Погоди, погоди, — протянул Рассел, делая вид, что конспектирует невидимыми чернилами. — Ты внезапно стал бесплатным библиотечным мулом? И затем, что, наградила тебя поцелуем в щёчку, боготворя, как благородную лошадь?              Макс фыркнул, будто услышал самое нелепое предположение в мире: — Да я просто майку поправил, мышцей сыграл, и она, как торпеда, целиком в губы врезалась! Я что, идиот, был отпрыгивать? А вид у неё… — он мечтательно закатил глаза. — Вид был, что вот-вот и она сама эти книжки на пол скинет, чтобы освободить место. Для меня. Сиськи, между прочим, — он сделал широкий, размашистый жест руками в воздухе. — Вот такие, не меньше. Я еле сдержался, чтоб прямо там, среди учебников по экономике, с ней не…              Он недоговорил, многозначительно поджимая губы. В комнате повисла пауза, которую тут же заполнил Шарль, прошептав себе под нос:              — Бедные учебники по философии. Они такого не заслуживали.              Ландо фыркнул, отчего Оскар рядом с ним тоже рассмеялся, и их плечи на секунду плотно соприкоснулись. За окном, в прохладном мартовском воздухе, бушевал ветер, но здесь, в их маленькой, перенасыщенной пиццей и глупостями вселенной, было тепло и идеально.              — Погоди, эта та, что с философии? — пара зеленовато-голубых глаз переводила взгляд то с Джорджа на Макса, то наоборот.              — Да, Беатрис. Господи, я теперь не смогу воспринимать её нормально после твоего рассказа, — подал голос Шарль, отводя взгляд куда-то в сторону, явно смущаясь рассказам своего друга. Макс усмехнулся комментариям монегаска, переводя взгляд на тихо сидевшего Оскара, который казалось, не проронил ни разу слова за вечер.              — А что насчёт тебя, наш молчаливый ботаник? Как там дела с завоеванием сердца юной леди? — нарочито изменив интонацию голоса, Макс смотрел на Пиастри пронзительным взглядом, ухмыляясь.              Оскар поджал губы от явно резкого вопроса в его сторону, который он пока ещё никому не озвучивал, лишь голландец знал об этом и то случайно. Их пути пересеклись в столовой. Оскар, проявив любезность, оплатил обед девушке и, дождавшись, когда в зале останется немного студентов, пригласил её сесть за свой столик. Однако, вопреки его замыслам, Ферстаппен появился всего через несколько минут и, заметив их оживленную беседу, явно заинтересовался. Макс потом ещё долго допытывал Пиастри вопросами, на которые последний не очень-то и хотел отвечать, слегка покрывшись румянцем.              — Погоди, чего? Какой ещё «леди», о чём он? — встрепенулся Ландо, бегло перемещая взгляд между друзьями. От чего-то в его тоне просачивалось какое-то настораживающее беспокойство, обычно несвойственное ему.              — Э… да, одна девушка с нашего потока, я пересекаюсь с ней на истории древнего мира, — парень смутился от переключённого на него внимания, ему явно очень неловко говорить о своём новом интересе под внимательно изучающим взглядом друга.              — А почему ты мне не рассказал? — тон Ландо был серьёзен, но сквозь его пелену просачивалось беспокойство и странное, не читаемое чувство, которое он всеми силами подавлял. Ему не нравилось оно, но сейчас, услышав, что его друг начал оказывать знаки внимания какой-то девушке, не сказав об этом другу, Норрису становилось как-то очень обидно от этого осознания.              — Да я собирался, просто ещё не успел, — зачем-то оправдывается Оскар.              Вечер проходил дальше словно в тумане. Ребята всё ещё сидели в комнате, переключаясь на разные темы, обсуждая всё подряд, но вот Ландо на оставшийся вечер притих. Он всё прокручивал в голове мысли о неизвестной девушке, представляя себе образы, как Оскар бегает за ней, как они проводят время вместе, гуляя где-то в парке лицея, и от чего-то картина не вызывала в парне радости за друга.              Время приблизилось к позднему, когда студенты должны расходиться по своим комнатам. Компания попрощалась и оставила двух парней у себя в комнате, пообещав, что обязательно в выходные посетят школьный футбольный матч, в котором участвовал Макс. Уже лёжа в постелях, Ландо пялился в потолок, никак не сосредотачиваясь на сне, в голове крутилась лишь одна мысль, которая не давала ему покоя.              — Она нравится тебе, да? — в тишине комнаты это прозвучало ещё громче, чем планировалось изначально, его голос слегка дрогнул в конце от резко услышанного собственного голоса.              — Что? — сонно протянул Оскар, уже потихоньку начиная засыпать, но голос соседа вмиг одёрнул его, прежде чем совсем отключиться.              — Ну, та девушка, — Ландо повернул голову к другу. — Она тебе нравится?              Оскар молчал, анализируя внезапный вопрос. Он не понял, к чему его спросили об этом, но, поколебавшись, тихо ответил: — Да, — неуверенно протянул он. — Думаю, да.

***

      Рисование было единственным спасением Ландо от нудных занятий. Он выбрал этот курс на седьмом году обучения и оказался невероятно счастлив проводить время здесь, с людьми, разделяющими его интерес. Это стал один из немногих предметов, который давался ему с легкостью; преподаватель не раз отмечала его способности к познанию искусства. Он умел легко работать с цветами, подбирать тени и свет так, что натюрморт сразу оживал под его кистями. Построение он освоил сразу, а поэтому определять и строить предметы было довольно легко для него; сокурсники не раз подмечали его талант и проделанную работу. Его душа пела от счастья, когда он несколько раз в неделю отдавался полуторачасовому погружению в мир искусства у своего мольберта.              За год он уже на профессиональном уровне освоил, как строить черты лица человека, и часто зарисовывал своих друзей и просто прохожих людей у себя в скетчбуке: на скучных уроках, в столовой, просто пока гулял в парке. Ему это чертовски нравилось, и он не мог перестать это делать.              Однажды, сидя у себя в комнате, пока Оскар сосредоточенно решал задачи по физике, Ландо незаметно зарисовывал такое серьезное, напряженное лицо своего друга. Он постоянно поглядывал на него, подмечая все новые и новые черты, которые он раньше словно упускал из виду: новую родинку у него на шее, густые ресницы, мягкие губы (хотя, откуда ему знать, какие они, но почему-то он был уверен, что мягкие). Закончив с задачами, Пиастри устало закрыл тетрадь с учебником, откладывая её в сторону. Ландо, осматривая его в последний раз, подходит к нему с блокнотом в руке, неловко протягивая открывшуюся страницу с его портретом в три четверти.              На секунду глаза Оскара расширились, а губы слегка приоткрылись; он внимательно рассматривал рисунок, только что сделанный его другом. Иллюстрация была настолько наполнена деталями, что казалось, ее рисовали не один день.              — Ландо… — неуверенно начинает младший. — Это потрясающе. Прямо так похоже на меня. У тебя великолепные руки.              Норрис улыбнулся; ему очень льстило, когда Оскар хвалил его работы. Казалось бы, ему важна не столько похвала от преподавателя, сколько от его друга. Ему нравилось, как младший подмечал какие-то детали в его работах, как неожиданно сам заглядывал в его скетчбук, когда Ландо что-то зарисовывал. Это отдавалось каким-то теплым чувством внутри него.              Вскоре из одного рисунка Оскара это перетекло в два, в три, четыре. Британец и сам сбился со счета, какой скетч подряд он рисовал. Подмечая новые детали, ему нравилось передавать их на бумагу. Если он замечал соседа в какой-то понравившейся ему позе, он обязательно внимательно разглядывал его, чтобы точно запомнить и передать все черты в его новой работе. Он рисовал по ночам, в парках, где-то в уединенных местах, чтобы скрыться от лишних взглядов. Ландо и сам не заметил, как его скетчбук превратился в сборник каких-то икон, посвященных лишь одному человеку. В какой-то момент его это начало беспокоить, но он вспоминал, как ему нравилось вырисовывать каждую черту лица, каждую волосинку его друга, лишь бы передать максимально точно его пропорции. Почему-то именно черты Оскара Ландо казались такими правильными и красивыми, что хотелось рисовать не останавливаясь, со всех ракурсов, во всех позах.              Но он боялся. До жути боялся, что его не поймут. Мол, почему это большая часть твоего скетчбука состоит из рисунков твоего соседа? Конечно, можно было отшутиться, что это же его друг, ходячий референс для отработки навыков. Но все равно это выглядело странно со стороны. Ему казалось это странным и неправильным. Ландо завел новый скетчбук, а старый запрятал далеко в чемодан, в потайной отсек, убрав в глубь шкафа, словно это было его грязным секретом.

***

      Очередной учебный год растворился во времени, словно чернила в воде, и на горизонте замаячило лето — долгожданная, свободная территория, где не было места звонкам на уроки и кипам конспектов. Оскар держал в руках идеальный табель: ни единой низкой отметки, только ровный строй высших баллов. Каждая из них казалась ему не просто оценкой, а маленькой победой над системой, оправданием всех бессонных ночей, проведённых за учебниками. Но главной наградой для него представлялось другое.              Стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали картины грядущих каникул: он и Ландо, два корабля, наконец-то отпущенные с короткого поводка, вольны плыть куда захотят. Длинные вечерние блуждания по лондонским улицам, где темнота скрывала их от посторонних глаз и позволяла говорить о чём угодно. Бессмысленные и прекрасные марафоны в видеоиграх до самого утра. Концерты, на которых можно было кричать песни своих любимых групп, не думая о последствиях. Эти мысли вызывали на его губах лёгкую, почти частную улыбку, предназначенную лишь для него самого, — улыбку предвкушения той простой, настоящей жизни, которая ждала его за стенами лицея.              Возвращение в лондонский особняк было обставлено привычным ритуалом: гордая улыбка матери, сдержанное, но одобрительное похлопывание по плечу от отца.               «Растёшь, сын. Настоящий Пиастри», — говорил отец, и в его глазах Оскар читал не просто родительскую гордость, а удовлетворение инвестора, видящего перспективный актив. Похвала была приятной, но где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда он предпочитал не заглядывать, она отзывалась лёгким холодком.              Ибо за этими словами маячила тень того, о чём отец давно размышлял вслух за ужинами: о внедрении наследника в семейный бизнес. Для отца это логичная, долгожданная фаза. Для Оскара же это звучало как начало конца той самой свободной территории. Лето из сияющей перспективы превращалось в подобие последнего спокойного дня перед долгой службой. Он ловил себя на мысли, что предвкушает не просто отдых, а последний глоток беззаботного воздуха перед тем, как на него наденут строгий костюм и деловую маску навсегда. Он улыбался родителям, кивал, но внутри уже чувствовал, как невидимая, но прочная нить будущих обязательств начинает мягко, но неумолимо натягиваться, грозя укоротить обещанные летние деньки до размеров короткого отпуска.              После недельного отдыха, посвежевший и уже морально отдохнувший, Оскар просматривал всевозможные планы на ближайший месяц, чтобы поскорее рассказать другу о том, что их ждет незабываемое лето. Обычно не в его духе, но почему-то именно в этом году ему захотелось взять на себя инициативу по планированию их совместного досуга. Но энтузиазм был недолгим.              Вечером, вернувшись с ужина с партнёрами, отец не стал откладывать дело в долгий ящик. Он изложил предложение чётко и безапелляционно, как озвучивают пункты уже подписанного контракта: все рабочие дни предстоящего лета Оскар будет проводить рядом с ним в главном офисе компании. Не практика, не экскурсия — погружение. Знакомство с делом изнутри, с самого низа.              Новость ударила не как гром — грому предшествует молния, есть хоть миг на подготовку. Это было похоже на внезапное обрушение потолка в его идеально спланированной комнате. Он-то знал, что этот день настанет. Он «наследник», «преемник», «продолжатель династии» с тех пор, как научился читать. Но в его тайных расчётах это было делом далёкого будущего — после университета, после путешествий, после… после всего того настоящего, что он успел полюбить. Не сейчас. Не в пятнадцать. Не этим летом, которое он уже мысленно подарил себе и Ландо.              Прощай, беззаботное лето. Здравствуй, взрослая жизнь в миниатюре, с галстуком, давящим на горло, и тиканьем настенных часов, отсчитывающих не часы отдыха, а единицы продуктивности.              Недели слились в один бесконечный, выцветший коридор времени. Подъём с ранним солнцем, дорога в офис в мертвенной тишине машины с отцом, монотонный гул кондиционеров, горы бумаг с малопонятными пока терминами и вечное, утомляющее до мозга костей чувство, что ты здесь — на детском стуле за взрослым столом. Он возвращался домой, когда город зажигал огни, и падал в кровать, ощущая лишь гулкую пустоту усталости. В этой пустоте громче всего звучал голос совести, шепчущий о неотвеченных сообщениях, о сорванных планах, о том, что он в который раз отфутболивает Ландо каким-нибудь бледным «не сегодня, я выжат».              И вот, в одну из таких вечерних тишин, экран телефона вспыхнул вновь. Имя отправителя заставило его сердце сжаться не от раздражения, а от острого, колющего чувства вины, знакомого и ненавистного. Ещё одна ниточка, связывающая его с тем, прежним, настоящим миром, натянулась до предела.              Lando_bf: «Я понимаю, что ты там совсем без перерывов, но я тебя так давно не видел, уже начинаю забывать, как ты выглядишь, может, хотя бы на этих выходных встретимся? Давай у меня в приставку? С меня еда, какую захочешь. С тебя — просто приди, пожалуйста».              Оскар поджал губы, он не мог вечно игнорировать просьбы друга, это считалось бы предательством с его стороны. Поэтому, решив оставить себе личным выходным лишь воскресенье, он согласился на встречу в субботу.

***

      Звуки от клацающих кнопок джойстиков разносились по просторной комнате, вперемешку со смехом и тихими ругательствами от неудачного раунда. Ландо и Оскар, сидя на кровати, не отрывали глаз от монитора с игрой. Это уже пятый раунд, за который Пиастри успел забыть обо всех своих уставших неделях в компании отца и просто наслаждался игрой вместе со своим другом. Он так скучал по всей этой беззаботности, что забыл, как легко и весело проводить время где-то, а не дома за компьютером, изучая графики продаж.              — О да! Второй раунд подряд! — подняв руки с джойстиком вверх, с победным видом прокричал Ландо. — Ты сдаешь позиции, Оскар.              — Да тебе просто повезло, что я пропустил фаталити, — устало провёл рукой по лицу младший, расслабленно улыбаясь.              Ландо повернул голову в сторону друга, замечая, как устало выглядят глаза Оскара. Он заметил это, как только встретил его на пороге своего дома: появившиеся мешки под глазами от недосыпов, вместе с синяками. В последний раз он подобное видел перед экзаменами, когда Пиастри мог по несколько кружек кофе выпить за один вечер, лишь бы ещё посидеть над учебниками и конспектами. С лица начала медленно сходить улыбка, превращаясь в лёгкое беспокойство за друга.              — Тебя там совсем замучили, да? — поджав губы, осторожно спросил Норрис.              — Ну, не то что бы замучили, — задумывается младший в ответ. — Скорее, я просто устал проводить там всё время. Бесконечные подъёмы в шесть утра, перебирание каких-то документов, которые спихивает на меня отец. Изучение всяких тонкостей при составлении договора – это всё изматывает, — задумывается Оскар. — Конечно, меня всё это ждет в будущем, но сейчас мне хотелось бы просто отдыхать после учебного года.              — Мне кажется, твой отец слегка поспешил, погружая тебя в мир «серьёзных дядь». Ты ещё мальчишка, собственно, как и я.              — А твой отец ничего не говорил по поводу компании, чтобы тебя туда сводить, обучить чему-то? Часто пересекались бы… — задумывается Оскар.              — Мне говорят, ещё не дорос, — опускает голову старший, разглядывая что-то на джойстике. — Типа, ещё ветреная башка, и лучше бы я сидел дома и учил школьный материал, чтобы подтянуть оценки, — он замолкает на секунду. — Чтоб быть как ты.              Оскар поворачивает голову в сторону друга, сводя брови к переносице. Он заметил, как потускнел его друг, и понимал, к чему клонили его родители.               — Эй, они не правы. Ты отлично бы возглавил наследство отца так же, как и я, – он положил руку на предплечье Ландо приободряя. — Оценки в твоём случае не главное, мы вместе в будущем управляли бы всем этим бизнесом, как супер «серьёзные дядьки», — усмехаясь, Оскар передразнил фразу друга.              Ландо перевёл взгляд сначала на своё предплечье, где всё ещё находилась рука Оскара, а затем посмотрел ему в глаза. Он успел уже потонуть в этих темно-медовых глазах, что завораживали его. Норрис, мигом одёрнув себя от всяких мыслей, усмехнулся ему и отвёл взгляд.              Внезапное СМС от матери оповестило телефон Ландо, и он, незамедлительно взяв телефон в руки, прочитал сообщение и закатил глаза.       — Мама попросила проверить Ричарда, — вставая с кровати, попутно озвучивал он просьбу матери. — Говорит, соседи написали, что он громко лает. Сейчас вернусь и продолжим.              Спустившись на первый этаж и выглянув на улицу, он убедился, что пёс мирно спал в своей будке, но на всякий случай сменил ему воды в миске и направился обратно в дом. Поднявшись в комнату, он на секунду застыл. Оскар облокотился на стену позади кровати, выронив из рук джойстик, и, опершись головой, тихо посапывал. Беззвучно подойдя и присев на кровать, Ландо внимательно смотрел на друга, вглядываясь, действительно ли тот спит.              Ресницы младшего слегка подрагивали, а губы были немного приоткрыты. Расположившись так же у стены, Норрис устроился рядом с ним, умиляясь этой картине. Мягкая улыбка не покидала британца, он убавил звук у монитора и включил одиночный режим в игре, изредка поглядывая на сопящего Пиастри. Тот через некоторое время начал слегка ворочать головой и, в конце концов, просто опустил её на плечо Ландо, не просыпаясь. Старший вздрогнул от неожиданного тёплого чувства и аккуратно, почти не шевелясь, перевёл взгляд на лежавшую на нём голову. Этот вид хрупкого и обмякшего Оскара пробуждал какие-то странные мысли.              Эти размышления в последнее время стали появляться в голове постоянно. Ландо часто задумывался о том, насколько Оскар привлекательно выглядит на уроках физкультуры, как мило он выглядит, когда сонный засыпает на столе во время поздней подготовки к занятиям, как ему очень идёт классическая униформа лицея, в особенности галстук, так элегантно дополняющий его. Вроде бы Норрис видел его уже восьмой год в подобной форме, но именно сейчас он думал о том, как она ему идёт. Но эти мысли смущали его. Почему он думает так о своём друге? К примеру, он же не думает, лёжа в постели, о том, как форма идёт Джорджу. Нет. Только об Оскаре. И сейчас, сидя на кровати вместе со спящим у него на плече Пиастри, Ландо чувствовал себя странно. Ему хотелось, чтобы они так проводили время всегда. Чтобы Оскар чаще касался его, чаще обнимал, вот так засыпал на плече.              И словно ему не хватало всяких подобных мыслей, как, слегка сменив положение головы, горячее дыхание опалило нежную кожу Ландо возле шеи. Его глаза расширились, а пальцы сильнее обхватили контроллер в руках, так что костяшки начали белеть. И его тело. Его предательское тело отозвалось на это чёртово дыхание друга. Ландо медленно перевёл глаза вниз, на свои джинсы, где бугорок в районе паха стал заметнее. Он начал тяжелее дышать.              Стояк сам по себе не был для него открытием. Тело пятнадцатилетнего парня часто жило своей собственной, непокорной жизнью. Но стояк на друга — вот это было из разряда совершенно нового, пугающего опыта. Ни от случайного прикосновения в спортзале, ни от близости в тесной комнате — ничего подобного раньше не случалось. А сейчас... сейчас всё изменилось с тревожной, необратимой ясностью.              Ландо застыл, превратившись в статую, способную лишь чувствовать этот предательский, жгучий пульс внизу живота. Единственным признаком жизни был невыносимый жар, пылавший на его щеках. И в этот самый миг голова на его плече сладко пошевелилась, дыхание Оскара сменило ровный ритм сна на прерывистый вздох пробуждения. Он медленно приоткрыл глаза, моргнул, и осознание того, где его голова лежит, пронзило его как ток. Оскар резко приподнялся, отстраняясь.              — Чёрт, я вырубился, прости, — его голос был хриплым от сна, он провёл ладонью по лицу. — Надо было меня под бок пихнуть. Тебе же неудобно.              — Н-нет, всё норм! — Ландо выпалил слишком громко и резко, одним движением натянув краешек одеяла себе на колени, создав жалкое, полупрозрачное укрытие.              — Ты извини ещё раз, — Оскар поднялся с кровати, его движения были скованными, чужими. — Мне, наверное, пора. Выспаться надо. Но я обещаю, на следующих выходных точно куда-нибудь вырвемся. — Он задумался на секунду, глядя в пустоту. — Бассейн. В том закрытом комплексе. Я скину тебе инфу, как определюсь.              Его уход стал быстрым, скомканным. Дверь мягко прикрылась, оставив Ландо наедине с грохотом собственного сердца и неуместным, вопиющим свидетельством его тела. Он вжал лицо в ладони, ощущая, как стыд наливает кожу новой волной огня. Бассейн. Плавки. Мысли, против которых он теперь был бессилен, лезли в голову сами, навязчивые и чёткие, и каждая из них лишь подливала масла в и без того опасный внутренний пожар, заставляя ту самую, предательскую часть тела напрягаться с новой, мучительной силой. Это являлось не желанием. Это было признание поражения, выбитое на самой интимной территории его собственной плоти.

***

      Дни тянулись один за другим, сменялись лишь числа, но внутренне Оскар ничего не ощущал. Офис постепенно начал казаться ему тюрьмой, где был лишь холодный свет люминесцентных ламп, деловые бумаги, звуки печатания по клавиатуре компьютера и фоновые голоса сотрудников. Вроде бы он должен был уже привыкнуть к этому: прошло полтора месяца, половина лета, а он всё ещё с трудом заставлял себя просыпаться по утрам. Отец хвалил за внесённый вклад в бизнес, за то, как он старается, не отлынивает и выполняет всё, что попросят. Ещё бы он этого не делал, ибо он всю жизнь рос с подобными установками. Но он чувствовал, как внутри начинает угасать.               Находясь в каком-то дорогом ресторане, за длинным столом среди незнакомых мужчин в таких же не менее дорогих деловых костюмах, он чувствовал себя лишним. Словно он пытается подражать им, нацепив эту рубашку с пиджаком и ужасно давящим галстуком. Он просто молча ел поданное блюдо, изредка вслушиваясь в диалог между бизнес-партнерами и инвесторами с его отцом и отцом Ландо.              Ландо.               Он уже сто процентов пошутил бы на их счёт, как «чересчур пафосно» выглядят эти инвесторы, за столом пытаясь подлизаться к отцам, уговаривая вложиться в их акции. Оскар улыбнулся своим мыслям, отпивая из бокала хорошо выдержанное красное вино. Он неожиданно поймал себя на мысли, что ему не хватает здесь Ландо. Пиастри вспоминал, как они собирались семьями дома либо в ресторане, и пока взрослые обсуждали что-то своё, Ландо всегда как-то развлекал младшего, что всегда вызывало улыбку или смешок. Но, оглядываясь сейчас, Оскар понимал, как ему некомфортно: отец притащил его сюда лишь для того, чтобы представить своего единственного наследника всего того, что они смогли построить за годы с мистером Норрисом. Всему этому деловому, напыщенному месту не хватало пары шуток Ландо, что бы как-то разбавить «унылое» — как бы это сказал Норрис, — место.              Пиастри достал телефон, проверяя мессенджер. По-прежнему пусто. В чате до сих пор висели его не прочитанные сообщения, ещё со вчерашнего дня. Оскар поджал губы, откладывая телефон обратно. Он чувствовал себя ужасно. Они так и не встретились с того момента, как проводили время у Ландо дома. Чёртов офис отбирал у младшего все силы, из-за чего тот был не в состоянии набрать другу хотя бы раз. Он чувствовал себя мудаком. И был прав.              Наверное, впервые за всю их общую историю Оскар ощутил острую, физическую нехватку друга рядом. Раньше это было чем-то немыслимым — Ландо был точкой на карте его мира, константой, доступной в любой момент. Теперь же между ними зияла тихая, непреодолимая пустота, и он, запертый в стеклянной пробирке офиса, чувствовал её каждой клеткой своего уставшего тела.              После делового ужина, ловя момент, он спросил у мистера Норриса с небрежной, как ему казалось, лёгкостью:              — Как Ландо проводит лето?              Ответ поверг его в ступор.              — Так он же в Монте-Карло. Разве ты не в курсе? — мистер Норрис смотрел на него с искренним удивлением.              — В Монте-Карло? — глаза Оскара непроизвольно расширились, брови взметнулись вверх. Это был информационный разрыв, трещина в самой основе их вселенной. Он понятия не имел. Ни единого намёка, ни одного сообщения. — Нет… Я не знал.       — Странно, — мужчина усмехнулся, и в этой усмешке было что-то невыносимо колкое. — Обычно ты обо всём узнаёшь первым, раньше нас. Ну, ничего, вернётся — наверстаете. — Он одобрительно похлопал Оскара по плечу, и этот жест вдруг стал похож на печать. — А ты молодец. Вижу, пропадаешь в офисе. Настоящий будущий глава. Так держать. Моего бы только подтянуть до твоего уровня. Присматривай за ним в лицее, а?              — Конечно, мистер Норрис. Спасибо, — выдавил из себя Оскар, пожимая протянутую руку, чувствуя, как его собственная ладонь стала холодной и чужой.              Оставшийся путь в машине он проделал в гробовой, давящей тишине, сквозь которую прорывался только рёв его мыслей. «Монте-Карло. Почему ничего не сказал?». Он уставился в темноту за окном, но видел не улицы Лондона, а смеющееся лицо Ландо. В голове сразу представился его образ, где он веселится с незнакомыми ему людьми, шутит о чём-то, и всё это вызвало в нём не беспокойство за друга, а приступ такой острой, иррациональной ревности, что ему стало физически тошно. «Почему он там, а не здесь?» — не переставало крутиться в голове. Но «здесь» было далеко: не просто на ужине, а вот тут, на соседнем сиденье авто, где пахло бы его сладким парфюмом, которой порою Оскар любил вдыхать, когда находился особенно близко к нему. Пустота на этом месте жгла сильнее любого упрёка.               Это не просто отъезд. Это был побег? Бегство от него, от этой ситуации, от всей этой мучительной неопределённости, которую Оскар сам и создал своей занятостью и отстранённостью. Чувство вины, уже знакомое и грызущее, сменилось новой, более острой эмоцией — страхом потери. Он тотчас с болезненной ясностью осознал: Ландо может просто… уйти. Взять и пропасть в один момент. И эта мысль оказалась страшнее любого дедлайна в отцовском офисе.              Ему нужно поговорить. Не смской, не звонком. Поговорить. Но теперь для этого нужно сначала дождаться того, кто уже улетел за горизонт.

***

      Музыка была громкой. Светодиоды переливались всеми цветами, падая на лица молодежи, заполнившей весь танцпол, теснившейся друг к другу в не самых приличных движениях. Где-то среди всего этого безумного хаоса в углу стояли Ландо вместе с Максом, а неподалеку сидел Шарль с бокалом мохито, наблюдая за ними с легкой улыбкой. Норрис отрывался как мог, он уже не помнил, сколько выпил алкогольных коктейлей, которые принес Ферстаппен, но ему было все равно. Все его мысли были лишь о том, как хорошо звучала музыка в клубе.              — Я без понятия, как твой знакомый нас сюда провел. Но, блять, я обожаю тебя, Макс, — Ландо наклонился к уху друга, пытаясь перекричать громкую музыку с мощными басами. Его глаза были уже стеклянными от выпитого, а язык потихоньку начинал заплетаться.              Ночной Монако обдувал прохладным летним ветерком, небо было чистым, и на нём красовалась полная луна. Выйдя на балкон, чтобы отдышаться, Ландо облокотился о перила, шум вечеринки стал приглушенным, доносились лишь басы, которые проходили даже по перилам, отдаваясь по телу. Да, это точно то, что ему было нужно: незнакомый город, в кругу друзей, подальше от проблем. Подальше от Оскара. Ему надоели вечные отговорки друга, его бесконечная занятость, его игнорирование. Это его достало. Он ненавидел себя за то, что продолжал думать о нём все эти полтора месяца в Лондоне. Тот буквально не выходил из головы старшего: во снах, в его скетчбуке, в его галерее, даже в мыслях под струями горячей воды. Чёртов Оскар Пиастри засел в голове у Ландо Норриса, а тот даже не удосужился позвонить ему. Ну и плевать, он должен забыть об этом вечно серьёзном, занятом, прекрасном парне. Он видел все сообщения, которые ему отправил Оскар, и с силой пытался удержать себя, чтобы не ответить ему. Пусть помучается. Ландо же страдал, пусть и Оскар прочувствует наконец-то тоже самое.              Норрис был так поглощен своими мыслями, что не услышал, как распахнулась дверь и кто-то появился на балконе. Только когда чья-то легкая рука коснулась его плеча, он оторвался от своих раздумий.              — А ты красавчик, — сладкий, чуть хрипловатый шёпот опалил его ухо, прежде чем он успел сфокусировать затуманенный взгляд на приблизившемся силуэте. — Чего один такой скучный? Давай я тебя развеселю.              Ландо не успел собрать в кучу расползающиеся мысли, выстроить барьер из слов или хотя бы отшатнуться. Чужие губы нашли его с неожиданной, почти агрессивной точностью. Поцелуй не был нежным или вопросительным — он был жадным, властным вторжением. Девушка без стеснения проникла языком в его полуоткрытый от удивления рот, её руки вцепились в его плечи.              На долю секунды его сознание, отяжелевшее от алкоголя, застыло в чистом шоке. А затем сработал простейший инстинкт, заглушивший всё остальное: тепло, близость, настойчивое прикосновение. Его собственное тело, предав логику и чувства, отозвалось на это вторжение. Руки сами нашли её талию, притянули ближе, а губы начали механически, бездумно отвечать на этот чуждый, но будоражащий поцелуй.              В нём не было ни искры, ни узнавания. Только голая, неприкрытая похоть, затуманивающая всё остальное. Это был первый поцелуй Ландо, и он пах не романтикой, а дорогим коктейлем, потом и отчаянным бегством от самого себя. Где-то на задворках сознания маячила мысль, что завтра, если он это вспомнит, ему станет мучительно стыдно. Но сейчас не было «завтра». Была только эта пьяная, липкая ночь и губы незнакомки, которые пытались выжечь из него память о других, единственно важных губах.              Пробуждение пришло к британцу лишь с рассветом, сопровождаемое мучительной головной болью и ноющей болью во всем теле, следствием вчерашних танцев. В постели, под натиском яркого дневного света, он ощутил тепло чужого тела. Повернув голову, он обнаружил спящего Макса, рот которого приоткрывался, словно готовый издать звук. Медленно садясь на кровати, он начал собирать свое сознание по крупицам, позволяя мозгу освоиться в изменившейся реальности. Норрис, потянувшись всем телом, отправился на кухню, уже знакомую ему. За столом, поглощенный своим телефоном, сидел Шарль, излучающий бодрость, будто вчерашний вечер не оставил на нем никакого следа. Именно ему британец испытывал благодарность за то, что тот воздержался от алкоголя и доставил друзей в целости и сохранности к себе домой.              — О, уже проснулся. Доброго дня, соня. Аспирин, если нужен, на столешнице вместе с водой, — отрывая взгляд на друга и усмехнувшись его виду, монегаск показывает рукой на таблетки, лежащие напротив. Ландо хватает одну и, наливая воду из графина трясущимися руками, начинает жадно ее поглощать. После того количества алкоголя, что он выпил, это было весьма ожидаемо. — Я не помню, чтобы ты так пил хотя бы раз, что на тебя нашло вчера? Ещё пойму Макса, но ты...              — Сам не знаю, — хриплым и севшим голосом от вчерашних криков отвечал британец. — Наверное, просто оторваться хотел, — слабо улыбнувшись, закончил он мысль.              Шарль скептически окинул его взглядом, а затем, проверяя, закрыта ли дверь на кухню, сосредотачивает взгляд на Норрисе, выдыхая, словно собираясь начать длинный монолог.              — Слушай, ты нам так внятно и не ответил… Почему ты вдруг так резко сорвался сюда из Лондона? — чуть тише спросил Леклер. — Не то что бы мы не рады, наоборот, очень даже, просто было странно получить внезапное СМС о твоем скором приезде.              — Мне просто наскучили серые дни Лондона, решил навестить друзей, — попытавшись выдавить из себя улыбку, Ландо облокотился на столешницу.              — Но как же Оскар? Почему ты не с ним? — мгновенно спросил Шарль.              — Он… занят, — отстранённо и чуть тише ответил британец.        — У тебя точно всё нормально? Мы не должны чего-то знать о тебе? — словно читая как открытую книгу, интересовался Шарль.              — Не, всё хорошо. Поверь, я просто рад быть здесь, с вами.              — Ну, хорошо, — он больше не пытается донимать Ландо своими вопросами, понимая, что тот не охотно хочет что-то рассказывать, и осознает, что не вытянет из него правды, а поэтому просто идёт ставить чайник. — Кстати, Макс не сильно храпел ночью? Еле как уложил его. С тобой было проще, ты просто вырубился, — он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку.              — Знаешь, было очень странно обнаружить рядом раскинувшегося Ферстаппена утром. Но в целом претензий нет, спасибо, что дотащил. Честно говоря, я даже ничего толком не помню, — прочищая горло, Норрис запускает руку в свои кудри, прикрывая глаза, прокручивая события прошлого вечера, но всё расплывается в мутные пятна, и басы фантомно отдают в голове новой болью.              — Прям совсем ничего…? — повернувшись в сторону друга, уточнил Леклер.               — Э… Не. Наверное, мне ещё нужно немного отойти от этого, — пытаясь улыбнуться, парировал Ландо.

***

      Комната осталась нетронутой временем, как законсервированная капсула их общего прошлого. Большое окно с широким подоконником — бывший наблюдательный пост Ландо, где он, укутанный в плед, мог часами смотреть в темноту под уютным светом настольной лампы, пока Оскар корпел над учебниками. Две кровати, стоящие напротив друг друга, как немые свидетели, с вмятинами на матрасах, оставленными формами их тел. Даже подушки, эти безобидные орудия утренних битв, когда один будил другого, лежали на своих местах. Воздух здесь был пропитан воспоминаниями, каждая вещь, каждая щель в полу хранила их отголоски. О Ландо. О них.              В корпус первым зашёл Оскар. Это нарушало негласный ритуал — обычно они приезжали вместе, их шаги сливались в общий гул по коридору. В этом году всё было иначе, и в этой «инаковости» была горькая логика. Они так и не встретились за всё лето. Ни разу. Оскар винил в этом себя — свою занятость, свою неловкость — и глухое, упрямое молчание Норриса, который отвергал все его попытки наладить контакт под надуманными, прозрачными предлогами.              Он прошёл вглубь, поставив чемодан у своей кровати и вдохнул. Воздух стал другим. Чуждый, пустой. Не пахло ни его духами, ни красками, ни той особой, уютной смесью запахов, что была их общим фоном. Только пыль, старые доски и затхлость помещения, которое слишком долго ждало своих обитателей. Оскар начал механически раскладывать вещи, когда дверь с тихим, нерешительным скрипом приоткрылась, а затем распахнулась полностью, впуская в проём тёмный, чёткий силуэт.              На пороге, с сумками в руках, стоял Ландо Норрис. Лето оставило на нём следы: кожа отливала лёгким загаром, черты лица, казалось, стали чуть резче, а рост, вероятно, прибавил пару сантиметров, хоть Оскар и оставался выше. Над верхней губой и на подбородке красовалась лёгкая, тёмная щетина, придававшая лицу новую, почти чужую взрослость.              Он не вошёл сразу. Стоял в дверях, его взгляд — тяжёлый, безмолвный, изучающий — скользил по Оскару, будто взвешивая перемены, ища в нём что-то знакомое. В этом молчаливом созерцании была целая пропасть несказанного за лето. Затем, не проронив ни слова, Ландо пересёк комнату и направился к своей кровати, к тому самому месту, откуда он все предыдущие годы наблюдал за Оскаром. Действие было простым, но в нём чувствовалось окончательное возвращение и новая, невидимая дистанция.              — Знал, что ты приедешь первым, — прорезал тишину Ландо, не глядя на друга. Он так же забросил свои сумки на ещё не застеленную постель, доставая из них вещи.              Оскара пробрало от этого голоса, он явно изменился. Больше не слышно было того милого мальчика, теперь его голос стал более сиплым и пониженным, может, на тон или два. Они не виделись всего три месяца, а ощущалось, словно год.              — Ландо… — Оскар не мог вытерпеть эту напряжённую тишину, что неожиданно появилась между ними, это было неправильно. Очень неправильно. Её никогда не было, и сейчас она казалась неуместной. — …Я рад тебя видеть, — его рука дотронулась до плеча Норриса, и когда тот вздрогнул от неожиданного чувства тепла на своем плече, Оскар, не дожидаясь разрешения, прильнул всем телом к его спине, обнимая сзади.              Да, это неправильно, ему следовало спросить, но он так боялся получить отказ. Ему не хватало этой кудрявой головы рядом, он чувствовал это.               На глаза Ландо начали наворачиваться небольшие слезы, но он тут же помотал головой, пытаясь собрать волю в кулак. Он не должен. Не должен. Не должно быть этих чёртовых бабочек в животе, которые щекотали ему всё изнутри, эти дурацкие чувства, которые он подавлял в себе всё это долбанное лето. Это неправильно. Он не должен чувствовать подобное к другу. К лучшему другу. Друзья, выпивка, сигареты, случайные знакомства — это должно было заглушить эмоции, заглушить эти чёртовы непонятные чувства.              В итоге они смогли поговорить. Ландо не сказал ни слова о том, что конкретно он делал в Монако. Оскару не следовало подобное знать. Пиастри, в свою очередь, умолчал о том, насколько сильно ему не хватало глупых разговоров ни о чём, сидя в уныло-сером офисе отца. Оба сошлись на том, что им следовало развеяться и впредь будут яснее в своих мыслях и желаниях, дабы в дальнейшем подобное не повторялось. Напряжение постепенно уходило, а вместе с ним и тяжёлый груз на сердце у Оскара, дышать сразу стало легче, пожалуй, он сам не осознавал насколько.

***

      В столовой лицея Святого Паула всегда можно было найти что-нибудь по вкусу для каждого студента. Сидя за дальним столом, в окружении других студентов, компания старых друзей бурно что-то обсуждала.              — ...И вот этот тип, весь такой краснорожий, орёт на меня с трибуны: «Эй, парень, это не футбол!». А я ему: «Сэр, если бы это был футбол, мяч был бы уже в воротах, а не у вашей дочки в сумке!». Вы бы видели его лицо! — Макс активно жестикулировал, смотря на ребят, в основном на Джорджа. Все, кроме Оскара, доедавшего салат, смеялись. Ландо фыркнул, чуть не поперхнувшись чаем.              — Ничего не меняется. Ты один за всё лето способен устроить международный инцидент на теннисном корте, — качая головой с ухмылкой, парировал Рассел. — А что, кстати, остальные? Я вот просидел два месяца на вилле у дяди в Ницце, загорал, читал и откровенно скучал по вашему идиотскому гвалту.              — Повезло тебе со скукой, — поднимая бровь, монегаск задумался, вспоминая. — Я мотался между Монако и Парижем с родителями с начала лета. Сплошные приемы, ужины, надо было улыбаться их скучным партнёрам. А потом приехали эти двое, — он показал рукой в сторону Макса и Ландо, не прерывая свой рассказ. — И жить стало невыносимо, — улыбаясь, он перевёл на них взгляд. Ландо ответил едва уловимым понимающим кивком. Оскар, наблюдавший за своим салатом, это заметил.              — Звучит... насыщенно. Повезло вам, ребят, конечно, с отдыхом. Я проторчал все три месяца с отцом в офисе, помогая ему с работой. Оказывается, не самое увлекательное занятие… — он опустил голову, задумавшись, а затем перевёл взгляд на Норриса. — Так, может, поделитесь подробнее, как вы провели там отдых без нас с Джорджем? — Рассел тут же активно закивал, желая послушать их интересное времяпрепровождение. В голосе Оскара послышалась легкая, почти незаметная игла. Ландо её не услышал.              — Да я вообще первую половину лета провалялся дома, родители грозились пришить мне задницу к стулу из-за оценок. Но потом... потом случилось спасение, — слегка оживая, британец вспомнил свои каникулы и с широкой улыбкой указывал большим пальцем на Макса и Шарля. Макс хлопнул Ландо по спине так, что тот глухо прокашлялся.              — Спасение! Правильно сказал! Мы его, бедолагу, приютили из этого домашнего заточения. Буквально вывезли в наш совместный трип по побережью. Шарль, напомни, как мы его маме потом звонили?              Оскар медленно положил вилку. Его пальцы слегка сжимали край стола, но лицо осталось спокойным, заинтересованным.               Шарль начал изображать ужасную серьезность: — «Миссис Норрис, мы, ответственные молодые люди — Макс Ферстаппен и Шарль Леклер, клянемся, что вернем вашего сына целым, невредимым и... слегка подобрее к тригонометрии».              Джордж фыркнул. Ландо смутился, но засмеялся от абсурдности того, как это могло прозвучать для его мамы.              — Как трогательно. Целый мужской рай-трип. И что, только сёрфинг и учебники? — выгибая бровь, Оскар устремил свой взгляд лишь на Ландо.              — Ах да! Чуть не забыл про главное приключение! — словно что-то щелкнуло в голове, Макс мгновенно оживился. — Та самая первая тусовка в Buddha - Bar в Гримальди. Помнишь, Ландо, после той регаты? Где хозяин – этот чудак с яхтой – залил бар шампанским, а потом уснул в джакузи?              Ландо вдруг закашлялся, отодвигая стакан. Его весёлость слегка померкла, и он тут же поспешил его прервать:              — Макс, это не...              — Так вот, — перебивая, увлеченно обращаясь к Оскару и Джорджу. — музыка орет, народу – тьма. Наш скромный художник тут оказывается не промах! Нашел себе компанию на балкончике с видом на звездное небо. Какая-то рыжая, кажется, из компании тех организаторов...              Оскар замер. Он взял стакан с водой и сделал медленный глоток. Его кадык резко двинулся. Взгляд стал остекленевшим, устремленным куда-то в пространство между Максом и тарелкой.              Шарль напрягся, видя, как Ландо явно не горит желанием вспоминать об этом инциденте, и тихо, предупреждая, наклонился к другу: — Макс...               — Охо-хо, — Джордж с интересом наклонился. — И что, Норрис? Показал ей свои «художественные» приёмы?              — Так вот в чём дело! Он так увлекся демонстрацией... гм... «перспективы», что они уже были в полушаге от того, чтобы свалиться с того балкона! Эта девка, очень активная, чуть ли не раздевать его там начала. Пришлось мне его оттуда буквально отдирать, как осьминога! Девчонка потом ещё два часа искала его по вечеринке!              Шарль закрывает лицо ладонью, смеясь и качая головой. Ландо сгорает от стыда, но тоже криво улыбается, глядя в стол. Он не решается взглянуть на Оскара. Наступает секундная пауза. Все смотрят на Ландо, ожидая его версии. Все, кроме Оскара.              — Понятно, — голос звучит неестественно ровно, почти механически. Оскар ставит стакан со звонким стуком. — Значит, каникулы прошли продуктивно. Рад за тебя, Ландо, — он говорит это с легкой, почти дружеской улыбкой, но в интонации — лёд, словно «осязаемый» режет воздух. Ландо вздрагивает и наконец смотрит на него. Их взгляды встречаются. В глазах Оскара — не гнев, а что-то холодное, отстраненное и глубоко раненое, что он отчаянно пытается выдать за шутку.              — Оскар, это было просто... глупо. Ничего такого, — зачем-то оправдывается Норрис.              Пиастри спешно встает, хватая свой поднос. Улыбка не сходит с его лица, но она становится напряженной, как маска.              — Разумеется, ничего такого. Веселись, кто ж против. Извините, ребята, я вспомнил — надо зайти к декану по поводу расписания, — его уход стремительный и тихий. Он не пинает стул, не кидает оскорбления. Он просто растворяется в шуме столовой, оставив за собой вакуум.              За столом воцаряется неловкое молчание.              — Что это было? — Джордж первым нарушает тишину, тихо посвистывая.              — Я что-то не то сказал? — растерянно пожимая плечами, отвечает Ферстаппен.              Ландо лишь сидит, опустив голову, не говоря ни слова. Он был не в состоянии. К горлу словно подступила тошнота, такая, какую он никогда не ощущал. Не от чрезмерно выпитого алкоголя, не от испорченной еды, а от ситуации, его тошнило от грёбаной ситуации. Глупая девчонка. Глупый Макс. Глупый Ландо. Это из-за него? Из-за того, что Ландо пососался с какой-то девчонкой, поэтому ушёл Оскар? Или же ему и правда нужно в деканат, — староста как-никак. Все эти мысли сразу лезли в голову, не давая сосредоточиться на чем-то ином.              Оскар не пошёл к декану. Он свернул в первый попавшийся пустующий коридор и, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, несколько минут просто дышал, пытаясь заглушить глухой рёв в ушах. Картинка — Ландо, чужая девушка, балкон — врезалась в мозг, как заноза. Он представил её руки на его плечах, её губы... и его собственные кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Это была не просто злость. Это было чувство собственности, которое он не имел права испытывать. Он с отвращением поймал себя на мысли: «Я должен был быть этим первым. Первым, кто...» Он не дал мысли закончиться, с силой оттолкнувшись от подоконника. «Неважно. Уже неважно». Но это было ложью, и он знал это. Не давая себе больше задуматься о подобном, он загрузил себя до конца вечера всеми возможными делами. А в планах у него было много чего.              Вечером, поднимаясь по, как всегда, казавшимся Ландо, бесконечным лестницам корпуса к своей комнате, чтобы наконец-то просто выдохнуть и пережить этот день, они так и не увиделись с Оскаром за оставшиеся пол дня. Было ли это случайностью или специальным избеганием со стороны младшего, Норрис не знал, но понимал, что избегать этой темы вечно они не смогут. Но разве она не была закрыта? В таких размышлениях он поднялся в коридор с комнатами, где в конце, у открытого окна, он заметил два силуэта, слипшихся вместе. В обычный момент Ландо бы просто неловко улыбнулся и поспешно ушёл, но сейчас его взгляд зацепился за один из силуэтов, он показался ему до боли знакомым. Чуть прищурившись и сфокусировав взгляд, его пробрала резкая дрожь по всему телу.              Оскар Пиастри. Чёртов Оскар обжимался с какой-то девушкой недалеко от входа в их общую комнату.              Ландо застыл с неопределёнными эмоциями, которые можно было прочитать между испугом и парализовавшим шоком. Он не знал, сколько там простоял: несколько секунд или, может быть, минут, но умчался как пуля, спускаясь на этаж ниже и отчаянно стуча в знакомую дверь.              Спустя две минуты дверь неохотно приоткрылась, и слегка сонный и уставший Шарль, потирая рукой лицо, старался сфокусировать взгляд на незваном госте. Поняв, что перед ним стоит Ландо со стеклянными глазами, он словно протрезвел и встрепенулся, открывая дверь по шире.              — Ландо? В чём дело? — обеспокоенные глаза друга бегали по лицу британца в поисках ответов.              — …Можно? — его голос дрогнул. — Можно я войду?              Леклер сразу отступил, пропуская Ландо внутрь и прикрывая за ним дверь. Норрис стоял посреди комнаты. Она оказалась тёмной, лишь свет от уличных фонарей и луны не давал погрузиться в кромешную тьму. Монегаск явно готовился ко сну. Когда он повернулся, чтобы спросить, в чём же дело, британец первым прервал тишину, всхлипывая и поворачиваясь лицом к другу. По его щекам катились слёзы, которые он сдерживал до того, как войти сюда. Он просто не мог их больше сдерживать. Больше не мог. Шарль аккуратно коснулся его плеча, а затем подошёл совсем в плотную, приобнимая того за плечи, позволяя Ландо уткнуться ему в плечо.              Когда всхлипы стали чуть тише и реже, Леклер только после этого решился на разговор.              — Ландо?... — но его тут же прерывают.              — Я влюблён в него, — дрожащим и тихим голосом признается он. – Я влюблён в чёртова Оскара.              Это было не просто признание другу. Это было признание самому себе. Впервые за всё это время он признал это. Не отрицая, не ссылаясь на что-то иное, а прямая формулировка, которая должна была быть признана последние несколько лет. Он влюблён в Оскара Пиастри. Лучший друг. Сын друзей его семьи. Будущий наследник компании-партнёра его отца. Это всё был Оскар. Человек, без которого Норрис уже не мог продержаться дольше недели, не думая о том, как скучает по нему.              Шарль, просто молча всё ещё сжимая плечи друга, ухватился за них сильнее, прикрывая собственные глаза и тяжело выдыхая. Нет, он не знал об этом. Думал о сильной привязанности друг к другу, но не более. Но сейчас готов принять любую правду от этого человека, который впервые показывал ему такие эмоции. Оторвавшись наконец, монегаск предложил присесть второму на кровать, доставая следом сухие салфетки, чтобы тот протёр своё лицо.              — И как…— не решительно начинает он. — Как давно ты это понял?              — Понял я это минут десять назад, — хрипловатым голосом отвечает британец, следом прочищая горло. — Но длится это уже не первый год.              — Что-то же случилось, раз ты оказался у меня тут в таком… состоянии. Что произошло, Ландо? — он забирает у друга уже использованную салфетку, давая новую.              — Он стоял там в коридоре, у окна, — начинает тише Норрис, и сильнее зажмуриваясь, начиная прокручивать неприятные воспоминания. — Видимо, это та же девчонка, за которой он начал ухлёстывать в конце восьмого курса… Они стояли там вдвоем, и он… — Ландо поджал дрожащие губы, слезы по новой начали наворачиваться на его глаза, он прикрыл глаза руками.              — Эй, приятель, если ты не готов, можешь не рассказывать… Можем просто посидеть. Макс всё равно вернется ближе к десяти, как минимум ещё час, можешь просто выплеснуть свои эмоции, — рука Леклера опускается на его спину, чуть сжимая пальцами футболку.              — Н-нет, всё нормально, — звучало, как очень неубедительная ложь. — Он просто там сосался с этой девчонкой, — его глаза, уже слегка опухшие от бесконечных слез, взглянули на друга. — Я ведь не пидор какой-нибудь. Я всегда себя уверял, что мне нравятся девочки, что я нормальный. А что я сейчас делаю? Просто сижу здесь и реву из-за какого-то парня? Блять, да если бы! Нет, это сука Оскар. Какой же я жалкий, — он зарыл свое лицо обратно в ладони. Он не мог вынести этой больно колющей правды.              — Эй, а кто тебе говорил, что ты не нормальный? Ну, нравится парень, и что с того? Какая разница, парень это или девушка, если ты влюблён. Это ведь прекрасное чувство.              Слова Шарля повисли в тишине комнаты, такой густой после рыданий. Они звучали слишком просто, слишком легко для того хаоса, что бушевал внутри Ландо.              — Прекрасное? — Ландо поднимает голову из ладоней, его голос сдавленный, но уже без истерики. — Шарль, ты себя слышишь? Это кошмар. Это... неловкость каждый раз, когда он меня касается. Это паника от одной мысли, что он может догадаться. Это... — он замолкает, подбирая самые горькие слова. — Это сидеть и завидовать какой-то дуре с истории, потому что она может просто... взять и поцеловать его. А я нет. Никогда не смогу…              Шарль не спускает с него внимательного, но мягкого взгляда.              — Ты прав. Это сложно. Несправедливо, чёрт возьми. Но это не делает тебя ненормальным. И уж точно не жалким. Жалость — это бояться и ненавидеть себя за то, что ты чувствуешь. А ты... ты просто любишь. Сильно. И, насколько я понял, уже давно.              — «Любишь». Звучит так... грандиозно, — с горькой усмешкой вытирает нос новым платком. — А на деле — изрисованные скетчбуки с его лицом, паника из-за случайного прикосновения и вот это... — машет рукой в сторону своего заплаканного лица. — ...Цирк. Что мне делать-то, Шарль? Сказать ему? «Привет, Оск, кстати, я втрескался в тебя, причём давно, извини за неудобства»? Он так быстро свалит, что я и глазом моргнуть не успею. Или, что ещё хуже, посмотрит с таким... сожалением и брезгливостью. Я этого не вынесу.              — Не обязательно говорить прямо сейчас, — задумчиво смотрит в окно на темнеющее небо. — Ты только что признал это самому себе. Это и есть первый и самый тяжёлый шаг. Теперь... теперь тебе нужно решить, как с этим жить дальше. Прятать это и страдать, наблюдая, как он встречается с кем-то? Или... рискнуть всем, что у вас есть, ради шанса, что это «всё» может стать чем-то большим? — он поворачивается к Ландо, его голос становится практичным, почти деловым. — Но для начала — перестань себя разрушать. Ты не виноват. И твои чувства — не грязь, которую нужно прятать. Они часть тебя. Та самая часть, что заставляет тебя рисовать его, заполняя страницы.              Ландо молчал, обдумывая слова. Слезы больше не текли, осталась только глубокая, ноющая усталость и пустота после эмоциональной бури. Страх никуда не делся, он сжимал горло холодным комом. Но сквозь него пробивалось что-то новое — не облегчение, а принятие факта. Как диагноз. Да, он болен. Болен любовью к Оскару. И теперь нужно учиться с этим существовать.              — Я... я не знаю, что буду делать, — Ландо глубоко вздыхает, его голос тихий, но четкий. — Но сидеть и реветь в твоей комнате, пока не вернётся Макс — это точно не вариант, — он пытается улыбнуться, получается криво и печально.              — Правильный вывод, — монегаск встает и протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. — Первое практическое решение. Иди, умойся. Потом... можешь остаться тут, если хочешь. Или пойдешь к себе. Но не замыкайся, ладно? Если станет невмоготу — стучи. Даже если будет три часа ночи.              — Спасибо, Шарль. За... за всё. За то, что не закрылся от меня, услышав эту... ересь, - он чувствует себя выжатым, но земля под ногами перестала плыть.               Леклер пожимает плечами, с лёгкой, ободряющей улыбкой.              — Это не ересь. Это просто твоя жизнь, которая оказалась сложнее, чем ты думал. Иди уже. И помни — я никому ничего не скажу. Это твоя тайна. Расскажешь остальным, когда будешь готов. Или не расскажешь. Твое право.              Ландо ещё раз кивнул и направился к двери. Рука на ручке замерла на секунду. Взгляд назад он не бросил, но почувствовал, как груз одиночества стал чуть легче. Он не был больше единственным человеком во Вселенной, знавшим эту страшную тайну.              — Я пойду к себе, — не оборачиваясь, тихо. — Надо... надо подумать.              Он вышел, тихо прикрыв дверь. Шарль остался стоять посреди комнаты, тяжело вздохнув. Он посмотрел на смятые салфетки на кровати и на мокрое пятно от слёз на своей футболке на плече. «Бедный идиот», — подумал он без всякого осуждения. И впервые за весь вечер его охватила тревога не только за Ландо, но и за хрупкое равновесие всей их компании, которое, похоже, висело теперь на волоске.

***

      Недели тянулись словно вечность. Начался сезон дождей, а следовательно, за окном была лишь сплошная серость с холодным ветром и каплями на стекле. Всё это лишь усугубляло настроение Ландо. Он так привык за эти летние несколько месяцев к солнечному Монако, что совсем позабыл, каково это возвращаться обратно в Англию. Нахождение в комнате вместе с Оскаром стало для британца просто невыносимым. Нет, он не ненавидел его. Наоборот, настолько любил, что до ужаса боялся остаться с ним в тишине, где он бы понял, что все мысли кудрявого парня лишь об Оскаре. Ландо повезло больше не натыкаться на их парочку вместе где-то в коридорах, и мысленно Норрис был невероятно благодарен судьбе за это. Может быть, они и не были больше вместе? Может, это была лишь минутная слабость или гнев Оскара? Может, он вернется дальше к своим учебникам с тетрадями, они перестанут просто молчать или использовать лишь бытовые фразы, и всё вернется на круги своя? Ландо не знал наверняка, но отчаянно верил в это.              Но, безусловно, всё не могло быть идеально. Сидя над учебниками по экономике, британец отчаянно сжимал волосы в руках, вчитываясь в сотый раз в термины, пытаясь запомнить и понять хоть что-то для предстоящего теста. Его глаза стали красными от бесконечных трений, и он умывался водой, чтобы не заснуть. Рядом сидящий Оскар спокойно конспектировал уже другой предмет, иногда поглядывая на скрючившегося соседа за столом. Его внутренне трогала эта картина, он хотел помочь, он знал, что ему нужна помощь, но последние минут двадцать не мог решиться на это.              — Давай я объясню тебе этот материал, — тихо, подходя сзади, нарушил тишину Оскар.              Ландо оживился, резко выпрямляясь и оборачиваясь на стоявшего над ним Пиастри. На его лице виднелась усталость, но он готов был сесть с ним и проговорить материал ещё и ещё, пока Ландо сам не сможет его объяснить. Но старший быстро отвернулся обратно.              — Не надо, я сам справлюсь, — тихо отрезал Норрис.              — Ты уверен? Это важный предмет, твой отец просил уделить именно ему внимание…              — Я сам справлюсь, — не давая закончить мысль. — Не будешь же ты вечно за мной бегать, как за мелким.              Внутри Оскара что-то щёлкнуло. Он застыл на месте, вглядываясь в спину друга, пытаясь там что-то найти и прочесть, словно это было написано, но безрезультатно.              «Он во мне не нуждается...?» — эти мысли, словно глыба, рухнули на Пиастри, возвращая того в реальность.              Но Ландо прав. Он не может вечно нуждаться в ком-то, рано или поздно, но он должен будет начать работать и учиться сам. Но почему-то отвержение помощи выглядело как то, что никогда не должно было происходить. И он просто отступил обратно к себе, зарываясь в свои учебники, выстраивая новую крепость.              В голову Ландо больше не лезли термины по экономике. Он читал их, но в голове было лишь «Я идиот». Он понимал, что, скорее всего, это неправильно, но он больше не мог находиться с ним так близко, ещё и один на один. Ландо боялся, что Оскар обо всём узнает раньше, чем тот решится ему сказать. Достаточно просто засмотреться подольше на его профиль, на его родинки на шее, в прекрасные медово-карие глаза, что так красиво отливали на свету, и ему конец.              Собираться всем вместе за обедом в столовой давно уже стало их традицией. Слушать рассказы Макса о его успехах в команде по футболу, или об очередной девушке, за которой он ухлёстывал или которые клеились к нему. Как Джордж в очередной раз поправил преподавателя, потому что тот «идиот», который не знает, как правильно подают сервировку в британских замках (преподаватель чистокровный бельгиец). Они обожали проводить так свои обеды и порой ужины.              И сейчас, доедая плов, Ландо слушал, как Джордж и Макс обсуждали недавнюю гонку, прошедшую в Сильверстоуне, и кто по праву должен был занять первое место. Шарль пьёт воду, наблюдая за Ландо. Оскар нервно поглядывает на вход.              — Ты сегодня похож на скаута, ожидающего сигнала с западного фронта, — замечая взгляд Оскара, обращается к нему Джордж. — Расслабься. Или ты ждёшь инспекцию по пищевым стандартам, чтобы предъявить им за еду?              Пиастри нервно поправляет манжет рубашки, разглаживая несуществующие складки.              — Нет. Просто… Лили должна скоро подойти.              В воздухе на секунду повисает тишина. Даже Макс прекращает жестикулировать. Ландо замирает с вилкой в воздухе, потом медленно, слишком аккуратно, кладёт её на тарелку. Он не поднимает глаз.              — О! Наконец-то! Значит, слухи правда? Наш айсберг растаял? — Макс, мгновенно сияя, переключается на друга с радостной ухмылкой.              — А что, уже какие-то слухи ходят? — нервно улыбается Оскар.              В этот момент к их столу подходит девушка. Она несёт поднос с салатом и водой, выглядит собранной и непринуждённой. Её появление кажется слишком гладким, будто отрепетированным, и не раз, хотя руки выдают небольшую нервозность.              — Привет. Не опоздала? — обращаясь к Оскару, но улыбаясь всем.              — Вовсе нет, — Пиастри мгновенно встаёт, чтобы подвинуться, освобождая место между собой и, по сути, напротив Ландо. — Ребята, это Лили.              Он представляет девушку всем ребятам за столом. Когда очередь доходит до Ландо, Оскар слегка запинается.              — …А это Ландо.              Ландо наконец поднимает взгляд. Он не улыбается. Его взгляд — быстрый, острый, оценивающий — скользит по её лицу, а затем переводится на Оскара. Он просто кивает, издавая нечто среднее между «м-м» и «привет». Это холодно, почти грубо. Шарль под столом незаметно наступает ему на ногу.              — Приветствую, Лили. Рад познакомиться, — Шарль берёт на себя роль дипломата, его улыбка вежлива, но глаза остаются внимательными. — Оскар о тебе… упоминал.              — Лили. Интересно, — Рассел изучает девушку с присущим ему бесстыдным интересом. — И как тебе удалось расколоть нашу крепость одиночества? Пиастри обычно отшивает всех своим ледяным взглядом и разговорами о важности знания терминов в тригонометрии.              Лили с лёгким смешком садится за стол вместе с Оскаром, оглядывая всех присутствующих, на её щеках небольшой румянец от смущения из-за столь высокого интереса к её персоне.              — О, мы просто обнаружили общие интересы: историю, музыку… Оскар удивительно глубокий собеседник, — мягко, улыбаясь, отвечала девушка. Она кладёт руку на предплечье Оскара на секунду, видимо, ища в нём опору от небольшого волнения. Для Ландо этот жест — словно раскалённый утюг.              — Ага. Несомненно, — резко вставляет Ландо, его голос звучит хрипло от сдерживаемых эмоций. — Особенно глубоки его познания в правилах этикета Святого Паула. Никто лучше не знает, какую вилку использовать для салата и какую девушку представить обществу, чтобы это добавило баллов к имиджу.              За столом снова тишина. Это открытая, ядовитая колкость. Оскар медленно отодвигает свою тарелку, его челюсть напряжена. Все смотрят лишь на Ландо с плохо скрываемым удивлением и неловкостью от ситуации.              — Эй, Норрис, ты чего такой кислый? — чувствуя ледяную бурю, Макс пытается разрулить, как умеет – грубоватым юмором. — Тебе мясо не дожарили? Лили, не обращай внимания, он всегда такой, когда голодный.              Лили не ожидала такой резкой нападки в сторону её молодого человека. Она знала Ландо по рассказам Оскара, но тот никогда не упоминал о его ссорах или чём-то подобном.              — Ландо. Оскар много рассказывал о тебе. О вашей… долгой дружбе. Должно быть, здорово знать человека так близко с детства. Почти как брата, — пытается разрядить обстановку девушка.              Слово «брат» звучит как колокол посреди пустоши, такой громкий и противно-тошнотворный. Это удар ниже пояса. Норрис прожигает её взглядом.              Шарль видит, как пальцы Ландо белеют, сжимая край стола.              — Да, это правда, они неразлучны, — прытко и естественно, перехватывая инициативу, Леклер продолжает: — Почти мифический дуэт в стенах лицея. Ну, кроме этого лета, конечно, — он нарочно добавляет последнюю фразу, глядя на Оскара, напоминая ему. — Лили, ты собираешься на матч в четверг? Макс выходит на поле, это будет эпично.              Шарль мастерски меняет тему, бросая Максу спасательный круг, мол, «давай скажи что-нибудь».              — Да-да! Буду всех рвать! Вы все обязаны быть там! Отговорки не принимаются, — Ферстаппен, оглядывая всех, задерживается на Пиастри с Норрисом.              Разговор ненадолго переключается на футбол. Но напряжение не уходит. Ландо больше не ест, его взгляд переключается на окно, где сгущаются тучи с предстоящим дождём.              «Я жалок», - эти мысли не переставали крутиться у него в голове. Он буквально взрывался от одного лишь вида этой Лили рядом с его Оскаром. Он пожалел, что ответил так грубо, не должен был так реагировать. Разве Оскар виноват, что Ландо просто влюблённый в него мальчишка, который не в состоянии нормально контролировать свою ревность? Он должен остудиться, должен прийти в себя, попытаться переключиться и оставить мысли об их парочке где-то в дальнем ящике.              Когда обед заканчивается, Ландо встает первым, чтобы отнести свой поднос. Обычно он всегда дожидался друзей, но сейчас просто не был готов вытерпеть хотя бы ещё минуту рядом с этой «слащавой парочкой».              — Ландо, мы… — Оскар начинает неуверенно.              — У меня консультация по искусству, — Норрис обрывает его, не оборачиваясь. — Надо успеть.              Он уходит быстрым, жёстким шагом. Шарль через мгновение следует за ним под предлогом «забыл учебник», бросив Оскару многозначительный взгляд: «Не оставляй это так».              Последующие два дня дались Ландо особенно тяжело. Он стал чаще приходить к Шарлю, лишь бы только не оставаться в комнате с Оскаром. Он мог просто сидеть и смотреть в окно, пока Леклер готовился к предстоящим экзаменам. Или же вечером бесконечно говорить о том, как этот мир несправедливо с ним обходится, и как Оскар слеп и не видит очевидных вещей, что он не верит в эту любовь между Лили и Оскаром. И бесконечные разговоры об Оскаре, Оскаре, Оскаре. Норрису повезло, что всё это мог выслушивать лишь один Шарль, пока его сосед пропадал на тренировках к предстоящему матчу.              Четверг выдался немного прохладнее обычного, но без дождя, хотя и тучи по-прежнему заволокли небо, не давая пробиваться солнечным лучам, чтобы хотя бы чуть-чуть согреть этот город. Трибуны полны болельщиками из студентов, всем хотелось увидеть турнир между двумя лицеями, или же просто у учеников не было особого вида развлечения, кроме подобных. Ландо с Джорджем и Шарлем уже сидели на своих местах, выбрав самые удачные на пятом ряду, поближе к местам для команды Макса, который, к слову, уже разминался внизу вместе со своим составом. Многие девчонки сидели прямо у их сектора, чтобы поглазеть на него, а Ферстаппен лишь отвечал им подмигиванием и своей фирменной улыбкой. Ничего не менялось.              Ландо закутался в тёплый шарф, иногда обдувая свои руки горячим дыханием, чтобы согреть их, параллельно разглядывая стадион с трибунами и поглядывая на команды, которые пока готовились. Он постепенно начал расслабляться и получать удовольствие от происходящего. Рядом сидящий Джордж ел горячий хот-дог и комментировал происходящее, делая свои предположения по поводу исхода матча.              — …так вот, мне кажется, что когда они выиграют, Макс будет недоволен, что мы не смогли выполнить его просьбу и не обольём его шампанским, — шутил Рассел, припоминая просьбу друга.              — Да вы с ним два фанатика, просто формулы своей пересмотрели. Он же не пилот, чтобы обливаться шампанским, — отвечая, Шарль наклонился через Ландо, чтобы третий его услышал. Норрис лишь усмехнулся их разговору.              Но момент длился недолго, вскоре две фигуры, пробиравшиеся сквозь студентов, отчаянно вглядывались, выискивая нужных людей, и, найдя, двинулись в их сторону.              — Извините, немного припозднились. Не могли понять, где именно вы сидите, — Оскар вместе со своей девушкой сели на ряд ниже, прямо под компанией друзей. Лили так же поздоровалась со всеми, в ответ они улыбнулись, Ландо тоже попытался натянуть кривую улыбку, но получилось явно плохо. Его сердце снова забилось с бешеным ритмом.              «Блять», — подумал британец, одновременно пытаясь успокоить себя глубоким дыханием.              — Они пока разминаются, ну или красуются перед девочками, мы ещё не решили. Так что вы ничего не пропустили, — усмехнулся Джордж.              Директор лицея вышел к стойке с микрофоном, объявляя открытие футбольного матча между двумя лицеями, приуроченного к ста пятилетию обоих учебных заведений. Команды вышли на футбольное поле, проиграл гимн страны, а затем судья свистнул, начиная матч. Игра сразу же оживилась. Команда Макса активно отбирала мяч, ведя к воротам противников, но и команда другого лицея не показывала слабости, давая отпор. Взгляды учеников прикованы к полю, болея каждый за своего друга, парня или в целом команду.               Но глаза Ландо не могли оторваться от Оскара. Руки второго постоянно ложились на колени девушки или приобнимали за спину, отчего брови вместе с глазами Норриса начинали подёргиваться от этой картины. Ревность пожирала его изнутри, он не мог оторвать глаз, от этих чёртовых рук, что находились не на своём месте.              Публика вмиг взорвалась криками, некоторые подрывались с мест, ликуя и крича, рядом сидящие Джордж и Шарль задорно закричали, поднимая руки в радостном жесте. Ландо отвернул взгляд, устремляя его к полю, где команда его лицея сплотилась в кучу, хлопая друга с радостными лицами. Постепенно в сознание снова начали пробираться посторонние шумы: гул от победы, рёв трибун, радость друзей рядом. Это больше перестало быть просто фоновым шумом. Норрис растерянно осматривал их, лишь спустя пару секунд, понимая, что их команда забила гол. Леклер, сидевший рядом, толкнул локтем британца, мол, чего тот не радуется, заставляя тем самым уже окончательно переключиться на то зачем они сюда пришли.              Матч шёл своим чередом. Счёт постоянно колебался от одной команды к другой. Ферстаппен уверенно вёл мяч, будучи нападающим, и ни разу не уступал кому-либо из противников. Но Ландо словно отключился: мир для него казался фоном, а центром его вселенной на данный момент была лишь широкая спина его Оскара, который плотно прижимался к своей девушке. Сколько бы раз Норрис ни пытался перевести взгляд, наконец-то посмотреть матч и забыть хотя бы на несколько часов о своём тайном воздыхании, он не мог. Эта чёртова лишняя фигура рядом для британца стала главным триггером. Когда счёт достиг 5:4 в пользу команды Макса, объявили о десятиминутном перерыве, на котором студенты могли сходить за едой или отогреться, а команды могли перевести дух.              Когда мимо Ландо начали проходить студенты, перекрывая вид на главную сцену этого дня под названием «слащавая парочка», британца отвлёк Шарль разговорами, предполагая, какой же будет исходный счёт, втягивая всех остальных в этот диалог, включая и Оскара, который, казалось, совсем забыл, что позади него сидят его приятели. Но стоило Джорджу подключиться к ним, а студентам наконец полностью разойтись, лёгкий ветерок подул на них снова, заставляя Ландо кутаться в шарф сильнее. Сфокусировав взгляд, его сердце участило пульс. Лили прижалась к Оскару сильнее, кладя голову ему на плечо, а тот, в свою очередь, приобнял её. В момент в памяти вспыхнуло начало лета, его квартира, смех, шутки, приставка, полутёмная комната и Оскар, который в один момент уснул, прислонившись к плечу Норриса. Это воспоминание окончательно добило и без того хрупкое терпение.              «С меня хватит», — твёрдая мысль, пронёсшаяся как приговор в мыслях Ландо, заставляет его резко встать и направиться к выходу со стадиона, напоследок бросая Джорджу и Шарлю что-то вроде: «Я промёрз. Передайте Максу, что они блестяще играли». Он не ждёт ответа. Он быстро, почти бегом, пробирается по ряду к выходу, спотыкаясь о ноги, не извиняясь. Ему нужно прийти в себя.              Шарль растерянно смотрит на него, уже кажется готовый так же подорваться и пойти за ним, но в момент останавливает себя. Он понимает, что, скорее всего, ему нужно просто побыть одному. Его лицо начинает мрачнеть. Рядом сидевший Джордж недоумённо бросает взгляд на уходящую фигуру Норриса, а затем на Леклера в полном непонимании резкого ухода друга. Оскар же, услышав судорожные движения за спиной, а затем брошенную на спех фразу, так же поворачивает голову, следя за уходящей фигурой друга. Его брови сводятся на переносице, он достаточно долго с ним знаком, чтобы не поверить в эту глупую отмазку.              «Да что с ним, чёрт возьми, происходит?», — эта мысль последних дней всё никак не покидала его, а лишь начала всплывать гораздо чаще, чем нужно.              — Так он просто ушел? — оглядывая друзей уточнил Рассел у угрюмых друзей.              Оскар не ответил Джорджу. Всё его внимание было приковано к пустому месту рядом с Шарлем. Он чувствовал, как нарастает паника — не потому что Ландо ушёл, а потому что его первым, животным импульсом было сорваться с места и бежать за ним, схватить за руку, развернуть к себе и... И что? Заткнуть ему рот поцелуем, чтобы тот перестал говорить колкости? Прижать к стене и заставить увидеть, кто стоит перед ним? Он резко вдохнул, подавляя этот абсолютно абсурдный, опасный порыв. «Он просто промерз», — тупо подумал Оскар, скорее вдалбливая себе это в подсознание, нежели правда веря в это.

***

      Поздняя осень даёт о себе знать ранними холодами. Деревья совсем опустели от листвы, а солнечных деньков стало ещё меньше, хотя, казалось бы, куда уж меньше. Столовая пустовала. За окном уже стемнело, время близилось к семи. Компания, собравшаяся за ужином, была молчалива. Шарль переписывается с кем-то в телефоне, делая вид, что занят. Макс мрачно ковыряет вилкой в пироге. Джордж наблюдает за всеми с неприкрытым аналитическим интересом. Оскар делает вид, что читает что-то в учебнике по истории. Ландо смотрит в окно, на котором стекают капли дождя, и рисует что-то пальцем на запотевшем стекле.              Тишина гнетущая. Это уже не комфортное молчание старых друзей, а тяжёлое, наполненное невысказанным. Оскар и Ландо окончательно превратились в двух отстранённых соседей по комнате. Вечера они больше не проводили за душевными разговорами, а просто молча занимались каждый своим. У Ландо значительно упала успеваемость, он стал менее вовлечённым и гораздо сдержаннее в общении, что, конечно, сразу бросалось в глаза всем: некогда душа компании теперь предпочитает играть роль наблюдателя. Это было подозрительно. Глаза стали вечно уставшими, но больше не такими опухшими, как это было пару месяцев назад от постоянных слёз и истерик. Сил на это больше не оставалось. Он так же значительно сбросил вес. Еда перестала лезть в горло, аппетит уменьшился, и посиделки в столовой стали скорее просто привычным ритуалом, нежели использованием по её назначению.              Оскар больше уходил в учебу и новообретённые отношения, он стал чаще предпочитать уединённые обеды с Лили, нежели с компанией друзей. Стал ещё менее разговорчивым чем обычно, времяпрепровождение с друзьями стало больше обязанностью, чем его искренним желанием. Они перестали собираться компанией у Ландо и Оскара в комнате, ограничиваясь перерывами на обед и ужином, а также редкими прогулками по выходным, которые так же сократились до минимума.              Внезапный звон вилки о тарелку, которую швырнул Макс, заставляет всех вздрогнуть и посмотреть в его сторону.              — Хватит это терпеть! Чёрт возьми! — он смотрит попеременно на Оскара и Ландо.              — Поздравляю. Ты продержался на восемь минут дольше, чем я предполагал. Рекорд, — сухо констатировал Рассел, не отрываясь от своего яблока.              — Серьёзно! Что с вами, чёрт вас побери? Вы как два привидения! Вы не разговариваете, вы не смеётесь, вы даже перестали нас звать к себе. Ландо, ты даже над моими шутками не смеёшься! Оскар, твоя насупленная гримаса перещеголяла даже физика, — он говорит то, что все думают, но не решаются высказать. Его привычная жестикуляция становится на порядок агрессивнее, чем обычно. Шарль тихо закрывает глаза, предчувствуя бурю.              — Не придумывай проблем, Макс. Всё в порядке. Мы просто… выросли. У всех свои дела, — Оскар не отрывал глаз от учебника, голос ровный и холодный.              — Ага. У Оскара – дела с Лили и учёбой. У меня – с разгребанием домашки, ничего личного. Как в бизнесе, — Ландо отворачивается от окна. В его глазах – не боль, а усталое, ледяное равнодушие, которое, казалось, страшнее любой истерики. Он произносит это с убийственной саркастической интонацией, пародируя речь их отцов, что часто слышалась за застольями.              — Прекратите. Просто прекратите нести эту чушь, — Джордж откладывает яблоко, его голос теряет привычную иронию, становится резким и прямым, — «Выросли». «Дела». Мы тут впятером уже столько лет, как одна команда, держимся вместе. Мы знаем друг друга лучше, чем кто-либо в этих стенах. Не надо мне рассказывать про «дела». Между вами – явная трещина. Глубокая, отвратительная трещина. И она раскалывает не только вас двоих, она раскалывает нас всех. И это начинает реально бесить, — его слова, как холодная вода, обливают всех.              Наступает тяжёлая пауза. Оскар медленно закрывает учебник.              — И что ты предлагаешь, Джордж? — и в его голосе впервые за много недель прорывается искреннее раздражение. — Устроить сеанс групповой терапии? Выпустить пар? Некоторые вещи… просто меняются. И точка.              Ландо встречается взглядом с соседом. Лёд в его глазах тает, обнажая накопившуюся горечь.              — Да, меняются. Кто-то меняет друзей на девушек, которые делают вид, что им интересен он, а не его деньги. А кто-то меняет… всё остальное, чтобы просто не сойти с ума, — горько выдохнул Ландо. Это уже почти прямое признание. Шарль делает едва заметное движение, желая остановить его, но останавливается сам.              — Какую ещё девушку? При чём тут Лили? Вы что, из-за неё? Боже, да поговорите вы как мужчины! К чему эта тупая молчанка? — недоумение Макса сочится на друзей. Он не понимает и половины подтекста, и от этого его фрустрация ещё сильнее.              — Он не из-за неё, болван. Он из-за него, — Рассел указывает пальцем от Оскара к Ландо и обратно. — Все эти месяцы речь не о девушке. Речь о том, что случилось между вами двумя. И пока вы оба не перестанете делать вид, что это просто «дело в Лили» или «просто выросли», мы все будем вынуждены сидеть в этой радиоактивной зоне отчуждения, — Джордж, как всегда, бьёт в самую суть, не стесняясь в выражениях.              — Джордж прав, — Шарль наконец поднимает голову и говорит тихо, но так, что его слышат все. — Мы видим, что вам обоим плохо. И нам от этого тоже. Мы не лезем в ваши дела. Но мы – ваши друзья. И мы просим… нет, мы требуем: либо вы находите способ это решить, либо… либо вы прекращаете эту пытку для всех нас. Даже если это значит, что вы больше не будете сидеть за одним столом.              Это ультиматум. Шарль, самый дипломатичный, произносит самые жёсткие слова. Он ставит интересы группы выше сохранения видимости. Это шокирует всех, включая Оскара и Ландо. Идея, что их тихая война может разрушить компанию, кажется им абсурдной, но, услышав это вслух, они понимают — это возможно.              — Нет, это неправильно, — тихо произносит Оскар, оторвавшись и закрыв учебник, устремляя взгляд куда-то в стол.              — Что неправильно? — с горькой усмешкой спрашивает Ландо. — Может, это потому, что нас наконец-то заставили отвечать за свои поступки? Или же твой уютный мирок, где всё можно было запихнуть в ящик с надписью «потом», дал трещину?              Ландо и Оскар смотрят друг на друга, и в этот миг между ними нет ни Лили, ни обид. Есть только годы дружбы, разорванные в клочья, и трое пар глаз, которые ждут от них какого-то решения.              — Я пойду, — Рассел встаёт, отодвигая стул с резким скрежетом. — Мне нужно подышать воздухом, в котором нет запаха непрожитой драмы. Ребята, решайте. Но решайте быстрее. Потому что в следующий раз, когда Макс начнёт кричать от бессилия, я присоединюсь к нему. И будет некрасиво.              За столом остались четверо. Гул столовой казался теперь доносящимся из другого измерения. Ландо медленно поднялся, не глядя ни на кого. Его движения были обречённо медленными, как у человека, несущего неподъёмный груз. Он отодвинул стул, и скрип ножек по полу прозвучал оглушительно громко в разом воцарившейся между ними тишине.              Оскар не поднял глаз. Его пальцы сжали обложку учебника так, что костяшки побелели. Он видел краем зрения, как Ландо берёт свой поднос, но не сделал ни малейшего движения, чтобы остановить его или что-то сказать. Слово «предатель» повисло в воздухе, не озвученное, но ощутимое для обоих.              Шарль наблюдал за ними с болезненной чёткостью. Он увидел, как Ландо на секунду замер у стола, его взгляд скользнул по опущенной голове Оскара — взгляд, полный такой немой, невыносимой боли, что у Шарля сжалось сердце. Но в следующую секунду Ландо уже шёл прочь, растворяясь в толпе студентов, и его спина была пряма и неприступна, как крепостная стена.              Макс, наконец, перестал жестикулировать. Он молча смотрел то на уходящего Ландо, то на Оскара, и в его обычно ясных глазах стояло настоящее, детское недоумение. Он не понимал правил этой игры, в которую играли его друзья, и от этого ему было не по себе.              Оскар резко вдохнул, словно вынырнув из воды, и поднял взгляд. Его глаза встретились со взглядом Шарля. В них не было ни гнева, ни оправданий — лишь усталая, ледяная пустота. Он кивнул, коротко и без смысла, будто подтверждая некий приговор, а затем встал и пошёл в противоположную от Ландо сторону.              Их пути разошлись прямо здесь, в шумной столовой, под приглушённый гул чужих голосов и звон посуды. Ни громких скандалов, ни драматичных прощаний. Просто — два параллельных вектора, больше не имеющих точки пересечения. А между ними остался хрупкий, буквально висящий на волоске, мир их дружбы и три человека, которые молча смотрели на уцелевшие руины, не зная, можно ли что-то собрать обратно.

***

      Позже в комнате Оскар попытается разрешить этот конфликт. Его чувство долга перед друзьями заставит его начать говорить первым.              «Ты ведешь себя невыносимо. Ты портишь атмосферу всем». Это было последним, что Ландо хотел услышать от Оскара. Ему нужен нормальный разговор. Возможно, беспокойство за него, или переживания, простое «Я хочу вернуть всё как раньше», но он, разумеется, этого не услышит.              Оскар не хотел вернуть, он хотел перестать быть неудобным для друзей. Вот что думал Ландо: Оскару было абсолютно плевать на него. Ему больше не нужен был «лучший друг», ему нужен спокойный, не мешающий строить отношения будущий бизнес-партнер, и не более. Наверное, ему совсем мозги промыли в этом офисе, раз он так легко забыл о прошедших шестнадцати годах вместе. «Что ж, это его выбор», — окончательно закрепилось в голове у Норриса.              Оскар, в свою очередь, видел, что Ландо не желает принимать его другим. Взрослее, менее беззаботным, но уверенно строящим свои планы на будущее. Эта мысль его внутренне добивала. Он не знал, почему так резко начал отношения с Лили. Не исключено, что в ней он видел ту стабильность, которую от него ждут родители. Идеальная девушка для идеального мальчика. Порядочная, умная, из хорошей семьи, с приличной биографией и не менее амбициозными перспективами развития. Но было что-то не то. Что-то не давало ему полностью расслабиться. Каждую встречу он убеждал себя: «Она точно понравится родителям, она вписывается в их мировоззрение на будущее». Но внутренне Оскару не хватало чего-то в ней, хотя, казалось бы, идеальная девушка. Вспоминая, как легко проводилось время с Ландо раньше, он пытался спроецировать это на их отношения. Но Лили — это не Ландо. И никогда им не станет. Может, поэтому он искал в ней утешение? Что бы заткнуть эти «порочные» мысли о друге. Ему нельзя было снова так близко подходить к другу, это может закончить плохо и для Оскара, и для Ландо.              Ландо окончательно поник. Эта гребаная любовь его же и съедала изнутри. Разве это любовь? Разве она должна приносить столько боли и страданий? Норрис не знал, но в своей привязанности и любви к Оскару он не сомневался ни разу. Вероятно, в прошлом он пытался убедить себя, что это не так, лишь привязанность к другу, но это было вранье, которое его убивало не менее болезненно. Ему нужно перестать так убивать себя. Шарль неоднократно видел изменения в друге и пытался вытащить его из этого болота под названием «невзаимная любовь».              «— Так не должно быть, понимаешь? Это тебя буквально разрушает, посмотри, блин, на себя! — Леклер стоял над его кроватью, а тот, в свою очередь, закутался в одеяло и лишь пустым взглядом сверлил пустующую кровать соседа напротив. — У тебя мешки под глазами, ты не ешь нормально, постоянно в апатичном состоянии, друг, так дела не делаются. Любовь любовью, но так страдать я тебе не дам. Ты либо возвращаешься к нормальной жизни и пытаешься смириться с этим, либо я позвоню кому-нибудь. Матери твоей или декану скажу, что тебе плохо, и тебя нужно поместить в стационар».              Но до Ландо доносился лишь белый шум, его не волновало ничего, кроме внутренних смятений, терзаний и отсутствия той нормальной жизни, которую он сам себе устроил. Всё же — Оскар ни в чём не виноват, как и Лили. Это Ландо трус, что не может сказать об этом и поговорить. Это он в него влюбился, Пиастри не имеет к этому ничего общего, разве что косвенно, и Ландо не мог его обвинять в полной мере.              Даже Макс начнёт захаживать к Норрису, беспокоясь о его здоровье. Никто, кроме Шарля, не понимал, в чём дело, и Ландо это тоже терзало, как ни говори, он не мог просто рассказать им об этом. Нет, они бы не поняли это так, как Леклер, только он знал, остальным это было не нужно.              Близилось Рождество, а это означало конец семестра, выставление оценок, поездка обратно домой к родным, множество праздников и полноценный отдых. Каждый год для учеников с седьмого по одиннадцатый курс деканат организовывал вечеринку в честь Рождества. Два года подряд вся компания друзей ходила на неё, после чего у них оставалось множество весёлых фотографий в галерее телефона, воспоминаний, которые они точно не расскажут родителям, и, конечно, заряд позитивного настроения на все праздники. Хотя в этом году предполагалось их совместное присутствие, Джордж, Макс и Шарль обменивались обеспокоенными взглядами, ведя тихий разговор о предстоящем вечере. Им не хотелось идти без двух своих друзей, но и терпеть это напряжение особого желания тоже не было. Леклер заявил, что им нужно обязательно вытащить туда Ландо, чтобы избавить его от «затяжной депрессии», которую он придумал для остальных друзей, дабы не возникало особо много вопросов. А проблему их недомолвок с Оскаром они решат позже.              За несколько дней до вечеринки Шарль активно заставлял Ландо выходить на улицу и видеться с друзьями вне класса. Заставлял его нормально питаться и постоянно с ним сидел, приободряя. Норрис всячески отмахивался, говорил, что не пойдёт, потому что точно не в состоянии ни для какого веселья.              «— Слушай, мы каждый год туда ходим, а ты главный наш тусовщик. Без тебя никак. Максу не с кем будет воровать алкоголь у старших курсов, пока Джордж их, как обычно мастерски отвлекает, — вспоминал монегаск, следя за тем, как Ландо ел свой ужин. — Мы должны пойти и сделать новую фотоплёнку перед Рождеством, это уже наша традиция, не будем же мы её обрывать из-за каких-то тупых ссор».              «— А что насчет Оскара? — осторожно поинтересовался британец, закутанный в одеяло».              «— …Мы решим этот вопрос, — задумчиво поглядел в окно Леклер. — И вообще, не нужно об этом париться, мы идем веселиться, на несколько часов забыть обо всех нормах морали и правилах и просто оторваться, как в старые добрые. Поэтому твоё присутствие там даже не обсуждается, ты идешь, и точка».              Двадцать первое декабря. День прошёл сумбурно, все готовились к предстоящему веселью: зал тщательно украшали и убирали перед сегодняшним вечером, на сцене настраивали инструменты вместе с диджейской стойкой. Всё должно было пройти идеально.              Ландо зависал в комнате вместе с Максом и Шарлем, которые всячески готовились к вечеру, подбирая одежду. Но большей неожиданностью для двоих было то, что Макс сподобился погладить рубашку, которую надевал всего пару раз, и то из-за наставлений преподавателей.              — Я впервые вижу, что бы ты так собирался, — скептически рассматривает наряд друга Леклер.              — Там будет куча девчонок, ты реально думаешь, что ради такого вечера я не подготовлюсь? — приглаживая волосы, парировал Макс.              Ландо лишь оценивающе давал комментарии друзьям по поводу того или иного образа. Он заметно оживился, видимо, Шарль обладает магическими свойствами для восстановления настроения, раз уж такой тяжелый случай получилось более-менее восстановить.              — А ты чего не собираешься? — спросил голландец через зеркало, рассматривая Норриса.              — Я уже собран, — пожимая плечами, ответил Ландо. Он одет довольно скромно: в толстовку, которую носил несколько лет (из темно-серой она успела стать просто серой с небольшими катышками), и обычные джинсы.              — Серьезно? И это твой лук соблазнителя? — Макс повернулся к нему полностью. — Чувак, я тебе говорю, там будет куча красивых девчонок! А ты их собрался этой толстовкой десятилетней давности удивлять?              Ландо лишь грустно улыбнулся и перевел взгляд в окно. На улице стало темно, лишь свет от фонарей не давал полностью погрузиться во тьму. Снег лежал плотным слоем, и небольшой ветер сочился через окна, заставляя поёживаться и сильнее кутаться в тёплые рукава толстовки. Он думал о предстоящих нескольких часах, о вечере, на который у него были смутные предположения, не зная до конца, чего ожидать. Ландо старался смириться с тем, что будет вынужден наблюдать весь вечер за обжимающимся Оскаром с Лили. Эта мысль заставляла его поникать больше, чем какая-либо другая. Он так мечтал оказаться на какой-нибудь вечеринке вместе с Оскаром, проводить весь вечер только с ним, выпивать, шутить, танцевать, орать любимые песни и, может, оказаться с ним где-нибудь в отдаленном углу, куда будут попадать лишь тени от света, а музыка будет приглушенной, наблюдать за его прекрасно красивыми глазами, за тем, как губы подрагивают в улыбке, и, может, в конце концов ощутить их вкус на своих. Но всё это было лишь жалкими мечтами, после которых Ландо возвращался в реальность, а по щеке порой текла одинокая, как и он сам, слеза. Но резкий стук в дверь прерывает мысли британца, заставляя всех в комнате перевести взгляд.              — Сегодня я выгляжу неотразимо, а на фоне вас, ребят, ещё лучше, — Джордж на пороге оглядывает ребят и по-доброму улыбается, замечая Ландо на кровати. — Все в сборе, поэтому мы прямиком отправляемся в глубь воспоминаний, о которых потом предпочтём не вспоминать.              — Мы же ещё Оскара ждем, ведь так? — Макс поворачивается к остальным, уточняя.              — Он говорил, что будет с девушкой, поэтому подтянется позже, — пожимает плечами Рассел.              Музыка разносилась басами по залу, отдаваясь вибрациями в ушах, сердце и ногах. Толпа студентов двигалась под биты, подпевая знакомым строчкам, кто-то просто пил в стороне, пытаясь перекричать музыку. Всё казалось таким беззаботным и расслабленным, что хотелось мгновенно стать частью этого своеобразного хаоса.              Макс тащил Ландо через толпу поближе к диджейской стойке, где неподалеку отдыхали старшекурсники. Пары разговоров на этот раз хватило на то, чтобы выпросить бутылку мартини. Радостный Ферстаппен оттащил британца в сторону к стене, доставая для него пластиковый стаканчик, и, вскрывая бутылку, наливал алкоголь.              — Прикинь, они просто так отдали. Сказали, что я круто уделал тех студентиков из другого лицея на матче. Так что сегодня всё складывается в нашу пользу, — наливая уже себе и поднося стаканчик выше: — За нас! — и выдул пол стакана залпом.              Посмеиваясь, Ландо, тоже решаясь выпить всё содержимое, почувствовал, как по горлу тут же разлилась неприятная горечь, но послевкусие стало приятнее. Норрис смирился с тем, что друзья будут рядом и намерены развеселить его, он правда благодарен им за это, но на трезвую голову он не сможет отдаться веселью полностью. Вечер проходил превосходно во всех смыслах. Шарль постоянно утягивал Ландо потанцевать под их обще любимые песни. Джордж подначивал Макса подходить абсолютно ко всем красивым девушкам и как-то тупо подкатить. После выпитой полностью бутылки Мартини, большую часть из которой выпил именно Норрис и Ферстаппен, здравомыслие и рассудок отошли на второй план. Удивительно, но за все два часа, что они там проводили, Ландо ни разу не встретил Оскара, он в какой-то момент просто перестал об этом задумываться. Шарль, наблюдая за компанией со стороны, безумно рад, что наконец заставил друга улыбаться за долгие месяцы. Но однако всё хорошее недолговечно?              Очередная оглушительная песня отзвучала, и Ландо, с весёлой усмешкой, направился к кулеру. Наполнив стаканчик, он залпом осушил его, пытаясь унять жар и привести мысли в порядок. Его взгляд скользил по залу, пока не остановился на паре в самом дальнем, уединённом уголке. Мужской силуэт был до боли узнаваем. Приглядевшись, Ландо почувствовал, как улыбка покидает его лицо, а взгляд становится пустым. Музыка превратилась в невнятный гул, крики толпы — в далёкий шёпот. Он видел, как Оскар, под висящей над ними омелой, медленно, словно в замедленной съёмке, коснулся губами девушки. Ландо стоял, прикованный к этой сцене, его пальцы сжимали стаканчик до треска, а капли воды, словно слёзы, стекали по его рукам на пол.              Его движения опередили мысли. Схватив стакан с водой, он ринулся сквозь людскую массу, локтями прокладывая себе путь, взгляд его приковался к цели. Внезапно он замедлился, обернулся и, пятясь назад, как бы невзначай пританцовывая под музыку, сделал резкий разворот. Стакан с водой полетел прямо на Лили, которая в этот момент была в объятиях Оскара. Девушка взвизгнула и отскочила, оценивая мокрое пятно на своём топе и джинсах. В ужасе она перевела взгляд с мокрой одежды на виновника, а затем на совершенно ошарашенного Оскара. Ландо же, изобразив на лице крайнюю невинность, прикрыл рот рукой, словно пытаясь сдержать смех.              — О боже мой! Лили, дорогая, я тебя совсем не заметил. Ты тут одна, что ли? — затем он перевел взгляд на Оскара: — О, нет. Конечно, не одна. Как это мне вообще могло прийти в голову, что ты здесь будешь одна.              Лили, застыв с полуоткрытым ртом, изучала Ландо. Запах алкоголя, исходивший от парня, достиг её ноздрей. Впопыхах стряхнув воду с плеч и пробормотав Оскару, что идёт переодеться, она в спешке покинула зал. Оскар, оправившись от шока, мгновенно повернулся к Ландо. Его лицо исказилось в явном проявлении злости на соседа.              — О, я такой неуклюжий, — пожимает плечами Ландо. На его лице не было ни капли сожаления о содеянном, он даже будто бы наслаждался тем, что сделал.              — Ты что это, специально? — это было больше похоже на констатацию факта, нежели на реальный вопрос.              — А сильно заметно? — усмехнулся британец, прожигая Пиастри взглядом.              Не думая ни секунды, Оскар схватил Ландо за ворот толстовки и прижал того к стене рядом. Он и так был выше британца, но сейчас это ощущалось гораздо сильнее и в какой-то степени страшнее.              — Ты пытаешься разрушить вообще всё, что мне дорого? Что, блять, с тобой происходит? — он смотрит на Ландо не с ненавистью, а с окончательным, бесповоротным отторжением, как на чужого и опасного человека.              — А у неё есть сертификат для будущей госпожи Пиастри? — резко выплевывает Норрис. — Ты суёшь свой язык вообще в любой рот, не задумываясь? Любой рот годится? — выдыхает он. — Может, тогда и в мой не прочь? А? Или я не достоин твоего внимания? — рациональные мысли покинули его кудрявую голову ещё час назад, поэтому сейчас он просто говорил всё, что копилось в нём.              — Заткнись. Ты превратил нашу дружбу в эту гниющую рану, которую с упоением расковыриваешь на глазах у всех. Хватит, — его голос падает до шёпота, но от этого он звучит только страшнее. — Исчезни. Исчезни из моей жизни, — это было больше похоже на мольбу, чем на приказ, но твердый тон Оскара не выдавал его.              Сердце колотилось в висках, а в ушах стоял гул собственной ярости. Резко, почти со злобой, он отшвырнул руку британца, словно та была обжигающе горячей. Его не заботили теперь ни приличия, ни вопросы. Всё его существо сфокусировалось на одной цели — не видеть его лица. Он рванул вслед за недавно ушедшей девушкой, как если бы его выпустили из тугой пружины. Душная комната, пропитанная запахом алкоголя и громким смехом, разом стала для него клеткой. Оскар спешил покинуть её, жадно глотнуть свежего воздуха, подальше от этого цирка. А позади звучали голоса друзей — сначала удивлённые, потом настойчивые, звавшие его вернуться. Но он не обернулся. Их крики разбивались о броню его гнева и разочарования, как волны о скалу. Он слышал только ритм собственного сердцебиения и отдалённый стук захлопывающейся двери.              Это стало последней чертой, и Ландо только что перешел её. Его жест отчаяния был воспринят как акт злобы. Его импульсивная выходка стала последним рычагом к его собственному приговору. Эта отчаянная, тупая попытка показать всю свою внутреннюю боль и страдания привела к конечной точке. Ландо остается в полной пустоте, осознавая, что сам выкопал пропасть. Дальше всё было как в тумане: подбежавший Шарль тряс того за плечи, спрашивая, что случилось, горячие слёзы по щекам, тёмная комната, впопыхах собранные чемоданы, звонок матери, и простое «Забери меня, пожалуйста» становится последними обрывками о том вечере.

***

      Увидев сына впервые за несколько месяцев, миссис Норрис была в ужасе. От того энергичного, загорелого и полного настроя на учебный год мальчика мало что осталось. Сейчас это был бледный, худощавый парень с большими синяками под глазами и не желанием что-либо делать. Его взгляд был разбитым и опустошенным, он ничего толком не говорил, кроме того, как ему холодно, и как он хочет домой. Расспросы толком ни к чему не привели, Ландо отвечал лишь, что он поссорился с Оскаром, и ему не хочется туда возвращаться. Конечно, вскоре и об успеваемости стало известно, оценки падали стремительно начиная с конца сентября. Отметив Рождество в не самой веселой атмосфере, было принято решение заняться сыном. Давно пора было это сделать, сам Ландо не понимал, почему родители так легко доверяли ему и отпускали многое в его руки. Видно, сейчас ситуация стала гораздо плачевнее и, наконец, увидев результат этого самотёка, пришло время брать бразды правления обратно в руки родителей.              Поводив сына по врачам, те толком ничего внятного не говорили. Ландо был не особо с ними разговорчив. Психолог сказала лишь о том, что все его симптомы сводятся к апатичной затяжной депрессии, оттуда и снижение веса, ухудшение состояния его тела и, само собой, успеваемости. Решение было принято в тот же день — оставить сына на домашнем обучении. Формально он всё ещё будет числиться в том же лицее, но заниматься будет дома, под наблюдением репетиторов, а в конце семестров будет сдавать необходимые экзамены. Для Ландо это не звучало как приговор, совсем нет, скорее наоборот. Он бы меньше доставлял дискомфорт друзьям своим настроением, особенно Шарлю, боже мой, бедный Леклер, его-то точно Норрис задолбал своим постоянным нытьём и апатичным настроением, хотя бы кому-то должно же полегчать от его отсутствия. А для самого же Ландо стало облегчением то, что он не будет видеть Оскара. Он никому не сказал, что причина всех его проблем последние полгода — лишь один до чёртиков красивый парень, который лишь одним своим существованием делает жизнь невыносимой для британца.              Первые недели для Ландо пронеслись как минуты. Он ничего не делал, лишь лежал, с трудом заставлял себя есть и пил бесконечные таблетки с витаминами. У него не хватало сил на что-либо в целом. Друзья, конечно, писали и звонили, беспокоясь о нём. Он отвечал им, мол, «всё в порядке, ребят», утаив, что не вернётся в новом семестре. Но не было ни одного сообщения от него. От Оскара. Разумеется, Ландо понимал, что повёл себя как последний мудак, но он бы не написал первым, он был слишком труслив для этого. Было слишком страшно получить сообщение в ответ: «Не пиши сюда больше» или «Не желаю тебя прощать», но, возможно, сильнее всего Ландо боялся тишины, просто того, что Оскар бы никогда не ответил больше на его сообщение.              С началом второго семестра в Ландо пробудились жизненные силы и желание действовать. Причины этого — будь то витамины, налаженный сон и питание или просто усталость от бездействия – оставались неясными. Однако он начал выходить из дома, гуляя по лондонским улицам вместе со своим любимым псом и вновь обретая смысл существования. Домашнее обучение, некогда тяготившее его, теперь стало привычной рутиной, лишённой прежнего напряжения лицея. Репетитор, проявляя такт и внимательность к его знаниям, вёл занятия спокойно и методично. Со временем к нему вернулось и желание рисовать, о котором он успел забыть из-за учёбы. Найдя старые скетчбуки с рисунками, он вновь почувствовал укол обиды и самобичевания: заполненные страницы, посвященные одному-единственному человеку, теперь казались ему ещё более глупыми и жалкими попытками выплеснуть своё влечение. Но он осознал необходимость отпустить прошлое — не забыть, но и не держать его слишком близко. Приняв единственно верное, по его мнению, решение, он развел костёр в отцовском мангале и бросил в огонь сборник листов, содержавший его «грязный» секрет. Пламя мгновенно охватило их, превращая в пепел, стирая следы, словно их никогда и не существовало. Ландо всей душой надеялся, что никогда не пожалеет об этом поступке.              Узнав от директора о том, что лучший друг — Ландо — теперь числится в лицее лишь заочно, друзья окончательно осознали масштаб всей ситуации. Информация дошла до Оскара довольно скоро: компания влетела в его некогда общую с Ландо, комнату. Макс всё не унимался с расспросами, пытаясь узнать, знает ли тот причину. Как же странно осознавать, что единственный человек, знающий всю правду, просто молча наблюдал за остальными в стороне, лишь поглядывая на Оскара, ища малейшие эмоции. Шарлю бы очень хотелось броситься и вцепиться в его плечи, сказать: «Одумайся, парень, лети обратно в Лондон, поговори с ним, прижми его к себе, дай почувствовать себя нужным». Но он молчал, просто продолжал оставаться наблюдателем, и это пожирало его не меньше. Джордж так же, как и Макс, проявлял инициативу, пытаясь разговорить ледяную стену Оскара, но тот не желал даже говорить о бывшем друге.              Со временем он совсем отдалился от основной компании, предпочитая находиться в одиночестве или рядом с девушкой. Он никак не объяснился перед ней за Ландо, лишь сказал, что тот извиняется и обещает такого не повторять. Конечно же, это было ложью, на половину, если не считать последнюю часть, поскольку Ландо больше нет рядом и он правда больше не сможет подобное сделать. Отношения Оскара всё больше становились рутинными, больше напоминая обязанность, нежели любовь. Лили начало казаться, что она больше не встречается с тем, пусть и спокойным, не выражающим ярких эмоций, но зато чутким и проявляющим к ней живой интерес человеком. Больше его не было. Сейчас ей казалось, что её парень — это ледяная стена, за которой прятался её ещё давно полюбившийся Оскар. Расспросы о его состоянии заканчивались лишь односложными ответами с его стороны, а если она затрагивала тему глубже, предполагая, что в этом есть вина его бывшего соседа, Оскар в принципе мог грубо пресечь попытки заговорить о нём. Позже, безусловно, он извинялся, но впредь просил больше не трогать эту тему, обещая исправить своё состояние. Лили старалась больше не наседать с этим, списывая такое поведение на занятость в учёбе и выгорание, в конце концов, он её не бросал, а значит, всё ещё любил. Ведь так?              Ландо постоянно получал сообщения от друзей. Сначала они были обеспокоенные, постоянно спрашивающие, что происходит, всё ли с ним в порядке, затем просто информирующие о том или ином событии, о повседневной жизни. Норрис был крайне счастлив знать, что он не остался в стороне, пусть и находился так далеко от них. Шарль стал для него своего рода «связным», передававшим сообщения о том, всё ли хорошо у Оскара. Конечно, Ландо не выкинет просто так этого человека из своей жизни, ему хотелось знать, что происходит у него.              На фоне растущей успеваемости Норрис сделал решительный шаг — начал погружаться в семейный бизнес. Отец, поначалу скептически настроенный, мол, «не готов ты ещё», после нескольких бесед, и увидев его серьёзное отношение к учёбе, дал добро. Теперь Норрис дважды в неделю посещает главный офис, изучая основы бизнеса и будущую сферу своей ответственности. Он рассудил, что рано или поздно ему всё равно придётся этим заняться, так почему бы не начать сейчас? К тому же в учебное время пересечений с Оскаром в офисе не предвидится, что позволяло ему расслабиться.              Его ментальное и физическое состояние улучшилось. Хотя худоба ещё сохранялась, регулярные тренировки сделали его подтянутым, в отличной форме. Исчезли прежние истерики и апатия, уступив место совместным онлайн-просмотрам фильмов с друзьями, прогулкам и любимым увлечениям. Родители вздохнули с облегчением, отец стал увереннее в успехах и будущем сына. Друзья навещали его на каникулах. Жизнь постепенно возвращалась в привычное русло, но оставленные шрамы давали о себе знать.       

***

      23 месяца спустя              Дверь в комнату резко открывается, и стоявшая на пороге с широко распахнутыми глазами миссис Норрис моментально находит глазами сына, который, отодвинув от уха наушники, с ожиданием смотрит на маму.              — Результаты экзаменов пришли, — резко выдыхает женщина.              Не успев опомниться, Ландо бросился следом за ней на кухню, где его ждал открытый ноутбук с новым письмом. Глубокий вдох и медленный выдох помогли ему собраться. Дрожащими пальцами он взял мышку и нажал на ссылку. Прищурившись, он начал медленно пролистывать страницу, выискивая взглядом заветные цифры. Каждая прочитанная строка вызывала всё большее удивление, его глаза расширялись. Наконец, он неспешно оторвал взгляд от экрана и повернулся к матери. Она стояла рядом, прижав кулак ко рту, и с напряжённым вниманием изучала его лицо, ожидая ответа.              — Ну что? — не дожидаясь от него никаких слов, она переносит руки на локти, её взгляд так же напряжен, как и его.              — Я сдал… — тихо произносит Норрис, его взгляд всё так же выражает полный шок от увиденного. — Чёрт, мама. Я всё сдал…              Женщина, улыбаясь, обнимает сына, крепко прижимая к себе, поглаживая того по голове и целуя в висок.              — Придурок ты мой, я уже испугалась, — беззлобно посмеивается она. — Я так горжусь тобой. Отец тобой будет гордиться. Ты такой молодец.              Обнимая мать с той же улыбкой, Ландо ощутил огромное облегчение. В его мыслях промелькнула тень сомнения: а что, если бы он не справился с выпускными? Но всё обошлось. Годы, проведённые за учебниками с личным репетитором, принесли заслуженные плоды. Не успел он опомниться, как телефон британца зазвонил от множества уведомлений: друзья, радуясь своим результатам, спешили поделиться новостями и узнать о его достижениях. Всё сложилось как нельзя удачнее.              Впереди ожидался сам выпускной, где ученики получали бы свои заветные дипломы об окончании лицея, а после, вечером, наслаждались бы последней выпускной вечеринкой в этом заведении. Ландо под напором друзей согласился посетить последнюю учебную вечеринку, он уже успел позабыть вкус подобных мероприятий. Последний раз они были на вечеринке в Майами прошлым летом, когда решились попутешествовать с Максом.              Прошла неделя, и вот уже чемоданы были собраны, аэропорт и отель остались позади, а дорога на машине до лицея, казалось, стёрлась из памяти. Июньское солнце, непривычно яркое для этих мест, заливало улицы, словно само небо посылало добрый знак на предстоящий день.              Возле ворот стояло множество припаркованных машин, студентов-выпускников, толпившихся у ворот и во внутреннем дворе. Ландо вместе с родителями направлялся сквозь толпу всех этих учеников к заднему двору, где уже были подготовлены места для выпускников. Многие удивлённо смотрели на парня, кто-то выкрикивал «с возвращением!», Норрис лишь улыбался и здоровался со старыми знакомыми в ответ. Неожиданно со спины кто-то налетел, слегка сминая в своих объятиях идеально отглаженный пиджак.              — Даже не написал, что уже здесь, гадёныш, — заливаясь смехом, Макс крепко сжимал плечи друга, рассматривая того с ног до головы. — Надо же, не видел всего год, а ты уже успел стать секс-символом, — оглянувшись позади Ландо. — Здрасте, мистер и миссис Норрис.              Ландо, так же широко улыбаясь, обнял парня, посмеиваясь. Он очень рад видеть друга, не хотелось оставаться здесь совсем одному, в толпе из кучи знакомых студентов.              — Да, приятель, я тоже рад тебя видеть, — оглядываясь за спину друга, он приметил идущих Джорджа и Шарля в его сторону.              Торопливо сказав родителям, что к церемонии обязательно подойдёт, он устремился к друзьям. Монегаск крепко обнял друга, слегка взъерошивая его укладку.              — Без обид, но с этой зализанной укладкой ты смотришься как порнозвезда с обложки журнала, — похлопывал по плечу Джордж, искренне улыбаясь визиту друга.              — Да ты оглянись, сегодня каждый так выглядит, — слегка ухмыляясь, он обвёл пальцем двор.              — Что же, господа, церемония выпускного нас ждёт. Как говорится, в последнее плаванье и отмучаемся, — нарочито сделав голос неестественно официальным, Шарль указал компании на виднеющиеся места для них, которые находились во втором ряду от сцены, перед местами преподавателей.              Посмеиваясь, друзья устремились к положенным местам, рассаживаясь вместе со всеми остальными выпускниками. Ландо с интересом оглядывал всех в округе, подмечая, как изменились его сокурсники с момента последнего визита в лицей. Вмиг оглядываясь по сторонам, Ландо наклонился к уху сидевшего рядом с ним Леклера и тихо, что бы слышал лишь он, спросил:              — А где… Ну, знаешь, один наш… общий знакомый? — его голос дрогнул в конце, отчего его щёки слегка порозовели. Он не хотел ничем выдавать себя, желая показаться лишь немного заинтересованным в вопросе отсутствия своего давнего друга.              — У твоего мужчины сегодня почётное место, — ухмыляясь, Шарль отодвинулся от друга, рассматривая его смутившееся лицо.              Он не отпустил. Разумеется, Леклер знал, что Ландо не отпустил Оскара так легко. Последний раз, когда они виделись на новогодних каникулах, Ландо постоянно расспрашивал о том, как дела у младшего, чем он занимается, всё ли хорошо. И конечно, множество смс с подобными вопросами на протяжении полутора лет. Шарль рассказал другу о том, что хоть с виду у Оскара всё и было в порядке, но внутренне он казался очень опустошённым. О том, как он значительно сократил время, проводимое в их компании за общими обедами, как часто просто проводил время в одиночестве или изредка в компании девушки. Он не игнорировал их, но и не пытался восстановить те же близкие отношения, что были раньше. Разве что с Джорджем общался чаще остальных.              Тем не менее расспросить Леклера поподробнее о том, что тот имел ввиду, Ландо не успел: из динамиков зазвучала торжественная мелодия, все взгляды тут же устремились к сцене, где стоял директор лицея и преподавательский состав. Он зачитывал речь о прошедшем годе, о том, как одиннадцать лет промелькнули, словно мгновение, в этих стенах, сколько воспоминаний останется здесь.              — …а сейчас хочу предоставить слово нашим отличившимся в учёбе ученикам, которые внесли невероятный вклад в собственное образование, — директор повернулся к началу сцены, где из-за кулис вышли трое ребят с почетными ленточками на униформе. Дыхание Ландо остановилось. На той самой сцене, среди множества людей, стоял он. Тот, при виде кого у Ландо болезненно пропускает стук сердца, голоса на фоне меркнут, и в поле зрения остается лишь одна фигура. — Слово нашему выпускнику – Оскару Пиастри, — представил директор.              Он выглядел безупречно. Идеально посаженная униформа, без единой складки, аккуратно уложенная прическа, идеальная осанка, отполированные туфли. Казалось, он сейчас не на сцене перед выпускниками, а готовится к встрече с королевой. Ландо так давно его не видел, Оскар заметно подрос, и не только в росте, но и внешне: лицо приобрело грубоватые черты, ушли те детские щечки, фигура стала более подкаченной. Норрис не мог оторвать взгляда, цепляясь за каждую мелочь, каждую новую черту. В нём резко проснулось желание прямо сейчас достать скетчбук и карандаш, зарисовывая каждую черту его прекрасного лица.              Черт, снова…              Нет, ему нельзя. Нужно собрать свои мысли воедино, почему каждый раз, когда он видит Оскара, мозг отказывается нормально функционировать. Казалось бы, за столько лет он уже должен был остыть и перестать думать как пубертатный подросток, ему больше не шестнадцать, ему почти девятнадцать. Но всё идет к чертям, когда перед ним появляется Оскар.              — …Хочу сказать огромное спасибо всем нашим учителям! Вы не просто учили нас, вы направляли нас, помогали не сбиться с курса, и именно благодаря вам я смогу осуществить свою мечту – поступить в желанный университет, что позволит мне сделать весомый вклад в мою будущую профессиональную деятельность. Отдельное, самое сердечное спасибо моим родителям, которые дали мне эту невероятную возможность – учиться здесь, в лицее Святого Павла. И, конечно, я не могу не поблагодарить моих друзей… — внезапно он запнулся, переводя взгляд на места, где сидели Макс, Джордж, Шарль и… Ландо, — …друзей, что были со мной на протяжении всех этих долгих лет. Спасибо вам, парни! — на последнем слове он посмотрел прямо на Ландо, слегка приподняв уголок губ, затем поспешно отдавая микрофон, отходя в сторону.              Кажется, тот разряд, который прошел между ними, заставил сердце биться с удвоенным пульсом. Они больше не смотрели друг на друга. После того как Оскар отошёл от микрофона, между ними возникла не просто тишина. Возникла зияющая пропасть из всего несказанного. Звуки вокруг — сдержанные аплодисменты, шорох платьев, чей-то кашель, разговоры студентов, речь последующих учеников — казались приглушёнными, доносящимися из-за толстого стекла.              Ландо почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от волнения, а от шока узнавания. Его тело, за годы научившееся жить в состоянии перманентной боевой готовности при одной мысли об Оскаре, среагировало на прямой контакт с дикой силой. Ладони стали влажными, в висках застучало. Он машинально сжал край пиджака, ощущая грубую ткань под пальцами, пытаясь зацепиться за что-то реальное, чтобы не свалиться в эту пропасть памяти, которая разверзлась перед ним.              Оскар, стоя в стороне, делал вид, что поправляет ленту. Его пальцы слегка дрожали. Эта краткая вспышка контакта не принесла облегчения. Она, наоборот, обострила голод — тот самый, который он годами пытался заглушить учебой, работой, правильными отношениями. Увидев Ландо вновь, он понял, что всё это время просто притворялся сытым. И теперь голод вернулся с утроенной силой, сводя с ума одной только мыслью: он здесь. Он так близко. И бесконечно далеко одновременно.              Напряжение стало физической субстанцией, висящей в воздухе между ними. Настолько плотное, что, казалось, его можно было потрогать. Шарль, сидевший рядом с Ландо, почувствовал, как тот замер, превратившись в статую. Он видел, как белеют костяшки на его руках, сжимающих ткань. Он не стал ничего говорить. Никакие слова не могли проникнуть в то силовое поле, которое в этот момент образовалось между двумя бывшими лучшими друзьями. Оставалось только наблюдать и ждать, когда эта накопленная энергия наконец найдёт выход — в слове, во взрыве, в чём-то неизбежном.              И в этой тишине, под торжественную музыку и голоса ораторов, для них двоих время остановилось. Всё, что было «после» — все обиды, молчание, чужие лица, — неожиданно испарилось, оставив лишь голый факт: ничего не закончилось.              Вручение дипломов проходило под какофонию звуков: оглушительные хлопки, посвистывания, горделивые возгласы родителей, сливающиеся в единый гул торжества. Когда очередь дошла до имени «Ландо Норрис», его сердце не просто пропустило удар — оно замерло, словно ледяной осколок, впитав весь шум вокруг, оставив только пустоту. Глубокий вдох был попыткой вдохнуть жизнь обратно. Он поднялся на сцену, твёрдо направив взгляд прямиком на директора. В поле его зрения не должно было быть ничего, кроме протянутого диплома, толпы преподавателей и вспышек камер. Ничего.              Выкрики Макса, нарочито громкие хлопки Джорджа и ободряющий взгляд Шарля доносились до Ландо сквозь его тревоги. Он улыбался, пожимал руку, чувствовал тяжесть картона в ладони. Снимок сделан. Миссия выполнена. Он уже сделал шаг к выходу со сцены, его тело развернулось к спасительной тени кулис, где можно было снова спрятаться, раствориться, исчезнуть. И в этот миг, когда он был наиболее беззащитен — между ритуалом и бегством, сквозь отдалённый гул до его уха донеслось нечто. Не крик, не овация. Всего одно слово, произнесённое так тихо, так близко, что оно обожгло кожу, как прикосновение раскалённого металла.              — Поздравляю.              Голос был его. Его. Тот самый, что когда-то читал ему вслух скучные параграфы по физике, смеялся над его шутками, шептал «спокойной ночи» в темноте их комнаты. Но сейчас в нём не было ни насмешки, ни холодности. Была… хрупкость. Голос, пробившийся сквозь годы молчания.              Ландо замер на месте, будто его ноги вросли в пол сцены. Механически, против воли, он повернул голову.              И увидел его. Оскар стоял чуть в стороне от остальных двух выделившихся выпускников, пропустив его вперёд. Он не улыбался. Его лицо серьёзное, почти строгое, но в этих тёмно-медовых глазах, прикованных к Ландо, бушевала целая буря — признание, усталость от игры и что-то неуловимо близкое к мольбе. В этом одном слове, в этом взгляде был не просто жест вежливости. Это первый шаг. Шаг через все невысказанные обиды, через горы ледяного молчания. Шаг, который требовал невероятной отваги.              И Ландо не был к этому готов.              Внутри у него всё перевернулось, оборвалось и замерло. Шок, не теплый, а обжигающе-холодный, ударил под дых, заставив сердце сжаться в болезненном спазме, а затем забиться с такой бешеной силой, что звон в ушах заглушил весь зал. Казалось, рёбра не выдержат этого напора. В горле встал ком, горький и тугой. Каждая клетка его тела содрогнулась от этого неожиданного, немого прикосновения голосом.              Но снаружи ничего не изменилось. Абсолютно ничего. Его лицо осталось маской учтивой отстранённости, лишь брови чуть дрогнули, совершив микроскопическое, почти невидимое движение. Он не ответил. Не кивнул. Он просто смотрел. Его собственный взгляд, встретившийся со взглядом Оскара, стал зеркалом этого внутреннего землетрясения — в нём промелькнула вспышка чего-то дикого, незащищённого, животного, прежде чем снова скрыться за привычной бронёй.              Это длилось вечность и мгновение одновременно. Потом Ландо, будто преодолевая гравитацию, едва заметно отвёл взгляд. Он не сказал ни слова. Просто повернулся и сошёл со сцены, держа диплом в побледневших от напряжения пальцах, оставив Оскара одного в грохочущем море чужих восторгов. Он сделал шаг. Решился на то, на что Ландо не мог несколько лет. Значит, он хочет всё восстановить? Значит ли это, что его самого что-то терзало всё это время? Или нужно просто принять этот жест за обычную вежливость? Ему не хотелось верить в последнее.

***

      Громкая музыка, светодиоды, режущие радужным светом по глазам, тяжёлый сладковатый запах дорогого алкоголя, крики и смех — всё это вызывало жуткое чувство дежавю. Совсем как тогда, два года назад. Только теперь Ландо стоял не участником, а наблюдателем.              Он прижался к прохладной стене, держа в руке полупустой бокал шампанского, пузырьки в котором давно перестали играть. Его друзья — Макс, Шарль, Джордж — уже отчаянно орали песню хором с кем-то, смеялись, спотыкались. Здесь, в этом хаосе, не было места мантиям, дипломам или приличиям. Здесь было только чистое, дикое, сиюминутное «после». После всего. Он вежливо отмахивался, когда его звали танцевать, ссылаясь на усталость. Но усталость не физическая. Это усталость от предвкушения. Всё его внимание, весь его фокус был прикован к одному человеку, который только что был здесь, а теперь — растворился в толпе.              Всё это казалось ему теперь таким ребячеством. Глупым, нелепым. Те годы молчания, льда, взглядов исподтишка — разве это не была просто детская игра в обиду? Игрушка, которую два упрямых мальчишки не хотели отдавать первыми. Они выросли, глядя друг на друга через баррикады из несказанных слов, и только сейчас, сквозь призму этого вечера — вечера конца всего старого — до него с опозданием дошла простая истина. Всё можно было решить. Просто поговорить.              Но для этого нужна храбрость. А они оба были трусами. И этот вечер, этот шум, это «после» — было их общим, последним прибежищем для трусов. Завтра начнётся настоящая жизнь, где места для этих детских игр уже не будет.              «Жаль. Жаль, что так поздно», — пронеслось в голове. Но было ли это действительно сожаление? Или просто горькое оправдание перед самим собой, чтобы снова не сделать шаг? Он оторвал взгляд от толпы, где мелькали чужие лица, и снова поднял бокал. Пузырьков почти не осталось. Как и времени.              — Он постоянно смотрел на тебя, — тихо сказал Леклер, подойдя с бокалом.              — Не надо, Шарль, — Ландо закрыл глаза. — Просто... не надо сегодня.              — Ну хорошо. Но знай... Ему тоже не по себе. И, конечно, я не хотел тебе говорить, но думаю, сейчас самое время, — он улыбнулся, глядя прямо ему в глаза. — Они расстались с Лили полгода назад.              Он сначала не поверил услышанному. Его главная помеха, с того что всё началось, вдруг просто… исчезла? Не может быть. Новость ударила в солнечное сплетение, заставив сердце сделать один нелепый, болезненный толчок — не радостный, а шокирующий, будто под ногами резко исчезла ступенька.              «Они расстались. Полгода назад».              Лили. Та самая «помеха», которая годами стояла в его мыслях, как неподвижная, идеально сложенная стена. И вот теперь Шарль одним лёгким движением сообщил, что стены этой... просто больше не существует. Её снесли, а он всё ещё упирался в призрачную штукатурку.              Он посмотрел на свой бокал — на плоское, безжизненное шампанское. Потом на бокал Шарля — там жидкость темнее, серьёзнее. Не думая, он выхватил его из руки друга и одним движением опрокинул в себя. Алкоголь обжёг горло, но это было хорошо. Это стало топливом.              — Пожелай мне удачи на вечер, — выдохнул он, вкладывая в эти слова всю накопившуюся за годы решимость, и сунул оба пустых бокала обратно в ошарашенные руки Шарля.              И он исчез. Не просто пошёл, а растворился, вплетаясь в толпу с той самой целеустремлённостью, с которой когда-то прорывался к мольберту, когда его захлёстывала идея. На его лице уже не было отстранённой маски наблюдателя. Теперь там намерение. Чистое, острое, почти пугающее.              Шарль остался стоять с двумя хрустальными бокалами, ловя в них блики мигающих огней. Медленная, понимающая улыбка растянулась на его лице. Он качнул головой, следя взглядом за кучерявой копной волос, мелькавшей между гостями и стремительно приближавшейся к выходу из зала.              «Наконец-то, — подумал он, и в этой мысли не было ни иронии, ни тревоги. — Наконец-то ты перестал убегать и побежал».              Грохот музыки и смеха для кого-то уже превращался в фон, в звуковое сопровождение к закончившейся главе. Но для Шарля было ясно как день: для двух главных героев этой долгой, мучительной истории — всё только начиналось. И его сердце, всегда чуткое к друзьям, забилось тихой, тёплой надеждой.              Блуждая по пустынным, погружённым в эхо недавнего веселья коридорам, Ландо искал свою цель с лихорадочной настойчивостью охотника. Разум твердил, что Оскар, наверное, уже уехал, благоразумный, предусмотрительный, как всегда. Но всё его существо, каждая клетка, чувствовала обратное. Он здесь. Где-то в этой ночи. Это знание жгло изнутри, не давая сбиться с пути.              Выйдя на улицу, он вздрогнул от прикосновения июньского ветерка — не холодного, а бархатисто-тёплого, пахнущего свободой и звездами. Луна, огромная и самодовольная, висела в чернильном небе, заливая серебром знакомые дорожки. Он шёл по ним на ощупь, сердце отбивало дробь в такт шагам. Завернув за угол главного корпуса, туда, где всегда было тихо и уединённо, он увидел: на лавочке, в полосе лунного света и желтоватого отблеска далёкого фонаря, сидела одинокая фигура. Оскар. В темноте силуэт казался меньше, почти хрупким, но Ландо узнал бы его из тысячи — по наклону головы, по тому, как он держал бокал.              Всё внутри Ландо сжалось и замерло. Воздух перестал поступать в лёгкие. На мгновение он стал просто наблюдателем, видящим картину потрясающей, болезненной красоты: человек, который был центром его вселенной, сидел один в ночи, и между ними лежала пропасть из лет молчания и всего, сказанного сегодня, одним лишь взглядом.              Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь собрать в кулак разбегающиеся мысли, набраться той самой храбрости, которой так не хватало годами. Шаг вперёд дался с усилием, будто он толкал перед собой невидимую, тяжелую стену. Но с каждым шагом по направлению к этой освещённой луной лавочке его решимость начала растворяться, уступая место древнему, животному страху. Шаги становились короче, тише. Он подходил не как победитель, а как человек, подбирающийся к спящему зверю, давая тому — и себе — последний шанс. Шанс вскрикнуть, подняться, уйти. Остановить это безумие.              Оскар не шелохнулся. Не поднял головы. Но Ландо знал — он чувствует. Между ними не было метров сырой ночной травы. Между ними висела незримая, натянутая до предела струна, и Ландо только что сделал шаг, от которого она должна или зазвенеть, или лопнуть.              — Я знал, что ты найдёшь меня, — тихо произнёс Оскар, не оборачиваясь. Его голос был низким, усталым, лишённым всякой позы.              Ландо медленно подошёл и прислонился к стене напротив, сохраняя дистанцию. Тишина между ними была густой, но не враждебной. Напряжённой, но готовой лопнуть.              — Я не знал, что сказать, — начал Ландо, глядя в пол. — Все слова вдруг показались мне слишком… неправильными?              — Да, — просто сказал Оскар. Он наконец поднял на него взгляд. В его тёмно-медовых глазах не было ни льда, ни злости. Только та же усталая глубина, что и у Ландо. — Я тоже. Каждый раз, представляя эту встречу, я заходил в тупик.              — Ты представлял это? — тихо, не веря услышанному, переспросил британец.              — Кажется, я сбился со счёта, сколько раз я это делал, — усмехнулся он, но совсем не улыбаясь. — Представляешь?              Оскар вздохнул, отставил бокал.              — Я постоянно вспоминал наши проведенные вместе дни до… до девятого курса, — уголок губ Оскара дрогнул в небольшой полуулыбке. — Нам тогда было так классно вдвоём. А потом это чёртово лето. Когда я строил планы, а потом из-за прерогативы отца всё просрал.              — Не говори так, — тихо выдохнул Ландо.              — Почему? Это правда. — Оскар сжал руки в кулаки. — Я был слепым, самоуверенным идиотом. Я так боялся не соответствовать ожиданиям, что начал ломать под собою всё вокруг. Нашу дружбу... Тебя.              — Оскар...              — Нет, дай мне договорить. Я годами винил тебя. За ту ночь, за твою идиотскую выходку, за твою... непонятную для меня тогда злость. А потом понял, что винил тебя за то, что ты посмел просто обратить наконец на себя внимание. Ты был единственным, кто видел меня настоящего. А я... я убежал от этого. Всё это: отношения, учеба, будущая работа. Всё просто не имело смысла. — У него вертелось на языке «без тебя», но он не сказал этого вслух.              В его голосе дрогнули нотки, которые Ландо не слышал никогда. Это смирение. Признание собственных ошибок.              — Я тоже был идиотом, — голос Ландо звучал хрипло. — Я всё испортил. Вместо того чтобы просто поговорить, я делал такую хуйню. Я был трусом. Я до сих пор трус, — он поднял на него глаза, и в них стояли не слёзы, а целая история боли.              Молчание после этих слов повисло между ними густое, звонкое. Оскар вглядывался в его лицо, освещённое лунным светом, ища в нём фальшь. Но видел только ту самую оголённую правду, которую так боялся найти и так отчаянно искал.              — Трус…? — голос Оскара тихий, но каждое слово звучит, как гвоздь, вбиваемый в стену. — Ты вытаскивал меня из того болота, когда я сам себя похоронил за этими контрактами и документами. Ты никогда не боялся видеть меня. Ты боялся, что я увижу тебя. Настоящего, — он понизил голос до полушёпота. — Того, кто рисовал меня столько раз, что можно было бы, наверное, чокнуться.               Он делает шаг навстречу. Расстояние между ними теперь можно измерить дыханием.              — Я увидел тот твой старый скетчбук, весь в наклейках и смазанный грифелем от карандашей. Ещё тогда, давно, кажется осенью девятого курса. Ты его спрятал, а я все равно нашел. Не понимал, почему ты не показывал мне его, ведь я действительно интересовался. И то, что я после увидел... испугало меня больше, чем всё остальное в жизни. Потому что, если то, что я чувствовал к тебе... если это было правдой, то рушился весь мой мир. Всё, что мне построили. Вся моя «правильная» жизнь.              — Что... что ты чувствовал? — дыхание сбилось. Он смотрит на губы Оскара, которые произносят слова его самых сокровенных, самых безумных надежд.              Оскар закрывает глаза на секунду, собираясь с силами для самого главного прыжка в жизни.              — Зависть. К любому, кто мог бы прикоснуться к тебе по-особенному. Бешеную, неконтролируемую ярость, когда Макс рассказал про ту девушку на балконе. И... тишину. Такую странную, уютную тишину, когда я заснул у тебя на плече. Я думал, я сойду с ума от желания просто... остаться в этой тишине навсегда. Это непохоже на дружбу, Ландо. Это давно перестало быть похожим на неё.              Ландо не дышит. Мир сузился до лица перед ним, до дрожи в собственных руках. Все годы борьбы, страха, отрицания — всё это рухнуло под тяжестью этих слов, оставив только ослепительную, пугающую пустоту, которую нужно чем-то заполнить. И единственным, что имело смысл, был Оскар.              — Я влюблён в тебя. Я влюблён всё это время, — словно его прорвало, слова вырываются тихим, срывающимся потоком. — С тех самых пор, как понял, что думаю о твоих губах, когда должен был слушать учителя. С тех пор, как начал прятать скетчбуки, потому что боялся, что кто-то увидит, как я с ума схожу по каждой твоей родинке. Я пытался убежать. В Монако, в алкоголь, в девушек. Но это... всё это было просто попыткой убежать. Потому что ты был здесь. Всегда здесь. В моей голове. В моём сердце. И я ненавидел себя за это. И ненавидел тебя за то, что ты этого не видишь. А потом... я просто устал ненавидеть. Осталась только любовь. Только эта... чёртова, всепоглощающая любовь к тебе.              Он выдохнул, и вместе с воздухом из него, кажется, вышла вся тяжесть мира. Он сказал это. Вслух. И мир не рухнул.              Оскар не отвечает словами. Его лицо — это маска, на которой смешались боль, облегчение и что-то невероятно нежное. Он медленно, почти неверующе, поднимает руку. Его пальцы, холодные от ночного воздуха и бокала, касаются щеки Ландо. Сначала тыльной стороной, едва-едва, как бы проверяя, не мираж ли это. Потом — ладонью, твёрдо, уверенно, вбирая в себя его тепло.              — Наконец-то, — шёпотом, в котором слышен смех и отголоски боли, прерываемым судорожным вздохом. — Наконец-то ты это сказал... А то я уже думал, мне придётся силой это выбивать.              И он закрывает это ничтожное расстояние между ними. Поцелуй получается не страстным, а спасительным. Это не натиск, а встреча. Это падение после долгого, изматывающего полёта. Губы Оскара мягкие и чуть дрожащие, на них вкус шампанского и соли, вероятно, от его собственных невыплаканных слёз. Ландо отвечает ему, цепляясь пальцами за его пиджак, притягивая ближе, как утопающий за соломинку. Это было признание. Признание в чувствах, которые пережили ссоры, расстояния и время. Признание в прощении, не только друг друга, но и самих себя. В этом поцелуе нет лет боли — есть только щемящее, головокружительное «наконец». Они целуются под холодной луной, в пустом парке, и это — самый честный, самый правильный поступок за все восемнадцать лет.              Когда они разъединились, лоб касался лба, дыхание смешалось, Ландо прошептал:              — Что мы будем делать?       В этом вопросе — не паника, а тихое ошеломление. Как у человека, который наконец-то вышел из тёмного леса и теперь должен учиться жить при свете.              — Не знаю. Но теперь… мы будем думать об этом вместе.              Пальцы Ландо осторожно разжимают воротник пиджака Оскара, потом медленно проводят по его щеке, как бы заново прочитывая знакомые черты, ставя точку в долгом исследовании. Это больше, чем прикосновение. Это утверждение.              Их мир не перевернулся в одну секунду. Небо не раскололось, и фанфары не заиграли. Но в нём появилась ось. Твёрдая, незыблемая точка опоры — друг в друге. Всё остальное — страх перед семьями, неизвестность будущего, грядущие возможные разлуки — всё это теперь не абстрактные чудовища, а конкретные задачи. И решать их они будут вдвоём.              Где-то из приоткрытого окна, словно забытый шёпот уходящего праздника, донеслись первые аккорды знакомой песни. Она не была похожа на оглушительные биты — тихая, меланхоличная, интимная до щемящей боли в этой наступившей ночной тишине.              Ландо замер, прислушиваясь. Потом на его губах появилась неуверенная, почти мальчишеская улыбка, та самая, что бывала у него, когда он предлагал какую-нибудь авантюру. Он сделал два шага назад, создав между ними пространство, и вытянул руку — не просто протянул, а предложил мост.              — Не составишь мне компанию? На последний выпускной танец, — его голос прозвучал тише, но глаза в лунном свете горели так ярко, что затмевали звёзды. В этом взгляде читалось и предложение, и вызов, и обещание — всё сразу.              Оскар не ответил. Он лишь улыбнулся — по-настоящему, широко и беззащитно, обнажив верхние зубы, и тут же опустил голову, чтобы скрыть разлившийся по щекам предательский румянец, которого не было видно в темноте, но который жжёт кожу. Его ответом стала протянутая ладонь, которая накрыла горячую, смуглую руку Ландо не как формальное согласие, а как возвращение долга, как принятие всей ответственности за этот шаг.              Он притянул его ближе, и его рука нашла талию Ландо с той самой естественностью, с какой когда-то находила его плечо в переполненной столовой. Музыка почти не слышна, лишь далёкий, призрачный намёк на мелодию. Но она им и не была нужна. Их ритм родился не из звуков, а из синхронного биения сердец, из давно знакомого дыхания, из памяти о том, как их тела помнят друг друга не смотря на столько лет разлуки.              Они двигались медленно, почти не шевелясь, просто покачиваясь на месте, утопая в невесомости этого момента. Это был танец не под музыку, а под тишину их примирения, под шелест листьев и под собственный, новый, общий пульс. В этом спокойном качании был итог всего: не бурный финал, а тихое, торжественное начало.