Не та роль

Утро после вчерашнего шоу начиналось с нового испытания. Не с тренировки, а с чего-то пострашнее. Того , что Филипп страшился больше всего. С расписания пар студента медика. Фил уставился на листок, лежащий перед ним на письменном столе. Его взгляд бегал по строчкам, а внутренний монолог набирал обороты, переходя от удивления к ужасу. — Так, пятница… – бормотал он себе под нос, водя пальцем по бумаге. – 8:30 – Анатомия/Практика. Практика? Что, прямо… трогать? Господи… 10:00 –Фармакология. А, это про таблетки. Может, полегче?11:30 – Философия. О тут-то мы возможно сможем разгуляться.13:30 – Психология, ладненько у нас в театральном вузе тоже была, сойдёт Фил глянул на расписание остальных дней и откинулся на спинку стула, громко вздохнув, подумал. «Аарон, ты маньяк. Ты чёртов-маньяк. Кто добровольно загружает себя этим… этим словарем терминов, от которого мозг сворачивается в трубочку? Я думал, медицина – это типа "приложи компресс, скажи ласковое слово". А тут… тут квантовая физика для органов!» Эндрю, сидевший на своей кровати и дотошно начищавший кроссовки, наблюдал за братом краем глаза. Его взгляд был острым, аналитическим. Что-то было не так с Аароном. Слишком много движений, слишком много звуков. Кевин, валявшийся на своем диване с телефоном, лишь периодически фыркал. Настал черед собирать рюкзак. Для Фила это превратилось в эпический квест. Он взял в руки увесистый том «Анатомия. Первый курс». —Основа основ, – с пафосом провозгласил он и тут же понизил голос. – И весом с кирпич. Отлично. Если знания не усвоятся, можно будет врага оглушить. Книга полетела в рюкзак с глухим стуком. Затем настал черед анатомического атласа. Фил раскрыл его на случайной странице, где во всех подробностях была изображена мышечная структура бедра. Он ахнул. —О, да тут целая карта! Здесь водятся подколенные сухожилия, а здесь – рискованно, здесь проходят седалищные нервы. Интересно, есть ли тут клад?— Он ткнул пальцем в середину бедра. — Вот здесь, наверное, спрятано терпение студента-медика. Его и нет-то Он уже почти решил, что справился, когда его взгляд упал на стопку тонких и толстых тетрадей. Они были подписаны аккуратным, но чужим почерком. Фил взял одну: «Лекции по гистологии». Открыл. Рисунки, схемы, латинские названия. — Что это? – шепнул он. – Иероглифы? Шифровка? Или Аарон так развлекался? Он покрутил тетрадь, пытаясь понять, где тут верх, где низ у какой-то схемы клетки. —Нет, все, я сдаюсь. Мозг отказывается. Это надо не учить, это надо расшифровывать с помощью шамана или галлюциногенов Эндрю отложил кроссовок. Его тихий, ровный голос прозвучал, как выстрел в тишине: —Ничего не забыл? Фил вздрогнул. «Забыл? Да я тут половину понять не могу, что забывать-то!» – хотел выпалить он, но вовремя вспомнил, кто он. – Эм. Вроде… все– выдавил он, пытаясь придать лицу привычное для Аарона отсутствующее выражение. Но Эндрю не отводил оценивающего взгляда. Он смотрел, как брат суетится, как его пальцы скользят по корешкам книг без привычной уверенности. Это был не Аарон. Аарон собирался за две минуты, на автомате, холодно и эффективно. Кевин, не отрываясь от экрана, бросил, словно швырнул камень в воду: — Тетрадь по классификации препаратов. Фармакология сегодня. Ты её пару дней назад куда-то закинул. Фил обернулся к столу. Там лежали учебники, атлас, общие тетради. Никакой особой «тетради по классификации». Паника, холодная и липкая, поползла по спине. — Классификация… препаратов… – повторил он, делая вид, что вспоминает. Он метнулся к столу, начал лихорадочно перебирать бумаги. — Ага! Вот же! – он схватил первую попавшуюся синюю тетрадь и сунул ее в рюкзак, надеясь на удачу. Эндрю проследил за этим движением. Его взгляд стал еще тяжелее. — Та зеленая – сухо поправил он, кивнув на толстую зеленую папку в углу стола. — А, точно! Зеленая! – с фальшивой бодростью воскликнул Фил, выдергивая синюю тетрадь и хватая зеленую папку. – Цвета перепутал. Утро. Голова не варит. — Вижу – только и произнес Эндрю, снова принимаясь за кроссовок. Но в этом коротком слове висела тонна невысказанных подозрений. Эндрю, к удивлению Фила, предложил пройтись вместе. — Пойдем.– сказал он, и в его тоне не было места для отказа. «Да хоть в Антарктиду! – мысленно согласился Фил. – Лишь бы от этой комнаты с ее учебниками-убийцами подальше.» Они вышли. Воздух был прохладным, свежим. — О, смотри-ка! – сразу же начал Фил, широко жестикулируя. – Воздух! Настоящий, не из кондиционера! Пахнет… свободой! И немного выхлопными газами, но в основном свободой! Эндрю шел рядом молча, изредка бросая на брата быстрые, сканирующие взгляды. — А архитектура! – продолжал Фил, разворачиваясь на ходу, чтобы оценить здания кампуса. – Смотри, это здание – оно такое… квадратное. Серьезное. «Я — знание, я — тяжесть». А вон то – с колоннами. Претендует на римский форум, а на деле – лекторий на 300 человек, где половина спит. Ирония камня, Эндрю! Чистейшая ирония! — Ты сегодня много говоришь,– наконец произнес Эндрю, его голос был ровным, но в нем чувствовался легкий нажим. — Говорю? А… Да, не обращай внимание, просто мысли вслух! – отмахнулся Фил. – Раньше, наверное, копил их в себе. А они, понимаешь, имеют свойство накапливаться и бродИ́ть. Как домашнее вино в подвале. Сегодня, видимо, ударило в голову. Игристое такое настроение! — Ага, красться — выдохнул порядком раздражённый Эндрю — Ну брО́дить, ну ты понял Они прошли мимо студенческой столовой. Аарон заулыбался. — Еда! Царство углеводов и загадочных мясных продуктов. Знаешь, Эндрю, я тут задумался… Студенческая еда – это метафора знаний. Вроде бы питательно, вроде бы надо, но внешний вид и вкус заставляют задуматься о смысле бытия. А смысл, между прочим, часто прячется в деталях! Вот в этой, например, подгоревшей котлете… —Аарон – Эндрю остановился, повернувшись к брату. Его взгляд был прямым, пронзительным. – У меня вопрос. По медицине. Фил почувствовал, как внутри все сжалось в комок. «Игра началась. Экзамен на профпригодность...» — Задавай, брат! – выпалил он, стараясь звучать уверенно. – Я весь во внимании. Как скальпель. Острый и стерильный. — Контактный дерматит, — четко, как на приеме, произнес Эндрю. — Аллергическая реакция на металл пряжки ремня и зуд. Как лечить? В голове у Фила пронесся вихрь: «Дерматит? Пряжка? Чешется живот? Боже, да я сам от таких вопросов чесаться начинаю!» Но сдаваться было нельзя. На его лице расцвела театральная, полная мудрости улыбка. Он даже приподнял палец, как античный философ. — Стандартная схема, брат мой, известна с незапамятных времен, — начал он с важным видом. — Шаг первый: убрать раздражающий фактор. То есть, снять, прости господи, этот ремень! Шаг второй… Он сделал драматическую паузу, глядя вдаль, будто созерцая древние знания. — Шаг второй: Взять всемогущий бальзам «Звёздочка». Эндрю медленно моргнул. — …бальзам «Звёздочка» — без интонации повторил он. — Ну да! — с энтузиазмом подхватил Фил. — Аккуратно помазать к пострадавшее место. Вот и всё, Эндрю! «Звёздочка» долгие годы решала такие проблемы! Он хлопнул Эндрю по плечу, который слегка отшатнулся от этого жеста. — И главное - верь в её силу! Только натуральное! Пройдет, как миленький. Проверено… опытом предков. Эндрю смотрел на него. Долго. Молча. В его глазах смешались недоверие, растерянность и что-то, отдаленно похожее на попытку понять, не сошел ли его брат с ума окончательно. — Звёздочка, — наконец произнес он. — Понял. Он развернулся и пошел дальше к зданию колледжа, но его шаг был чуть медленнее, а спина — напряженной. Фил, оставшись на секунду позади, вытер несуществующий пот со лба. «Фух, пронесло. Хотя… Он что, правда поверил? Нет, не поверил. Он теперь думает. А думающий Эндрю — самое страшное, что есть в этой вселенной.» Догнав брата, он снова заговорил, на этот раз о форме облаков, которая ему напомнила то рассеченную селезенку, то улыбку Чеширского кота. Эндрю уже не перебивал. Он просто шел и слушал. Слушал этот поток сознания, этот абсурд, приправленный странной, чужеродной жизнерадостностью. И в его холодном, расчетливом мозгу начали щелкать шестеренки, выстраивая новые, тревожные гипотезы. Путь до Пальметто был пройден. Но для Эндрю он стал дорогой в совершенно неизвестную территорию. Территорию, где его гениальный, мрачный брат разглагольствовал о подорожнике и иронии камня. А для Фила — это была просто разминка. Первая репетиция в самой сложной роли его жизни. И, черт побери, он получал от этого кайф, не подозревая на какие проблемы он успел нарваться своим поведением , а точнее поведением которое и на грош не было похоже на оригинального Аарона. Найти нужную аудиторию в лабиринте Пальметто оказалось квестом уровня «выживание в тылу врага». Фил метался по коридорам, натыкаясь на группы студентов, уверенно шагающих куда-то мимо него. Он пытался читать таблички на дверях, но они сливались в кашу. — Черт, где этот 304? — бормотал он себе под нос. — Это же третий этаж? А где, блин, лестница? Почему не «Кабинет доктора Ватсона»? Или «Комната скелета по имени Гоша»? Нет, обязательно цифры, безликие, как кости в общем котле! Он заметил девушку с внушительной стопкой учебников. — Извините, вы не подскажете, где 304? Анатомия? Девушка, не замедляя шага, кивнула куда-то за его спину. — По этой галерее до конца, потом налево, мимо статуи Гиппократа, потом направо, второй коридор. Ищите дверь с черепом-стикером — Спасибо огромное, — крикнул Фил ей вдогонку, уже пускаясь бегом. «Галерея, Гиппократ, направо… Черт, где эта статуя? А, вот этот прекрасны мужик с чашей! Ладно, теперь направо… Второй коридор… Он свернул и увидел долгожданную табличку «304». В этот же момент из-за двери послышался приглушенный голос. — Опоздал, — выдохнул Фил и, пересилив себя, рванул ручку на себя. Он ворвался в аудиторию ровно в тот момент, когда профессор, сухопарый мужчина с лицом, видевшим слишком много внутренностей, закрывал дверь. Все взгляды устремились на опоздавшего. — А, Миньярд, – процедил профессор, ледяным взглядом измеряя его с ног до головы. – Вы решили, что анатомия начинается с изучения скорости вашего бега по коридору? Или, может, с топографии нашего университета? Занимайте место. Тихо. И чтобы я не слышал вашего дыхания. «Тише воды, ниже травы, – мысленно подхватил Фил, пробираясь, сгорбившись, к самому дальнему углу аудитории. – Статус: серая мышь. Неприметная букашка. Молчать и впитывать.» А впитывать было нечего. Вернее, впитывать-то было много, но мозг Фила отказывался это переваривать. — Итак, сегодня мы углубимся в иннервацию нижней конечности, – начал профессор, и на экране возникла схема, напоминающая электрическую разводку сложнейшего прибора. – Обратите внимание на седалищный нерв, n. Ischiadicus… «N. Ischiadicus, – мысленно повторил Фил, уставившись на слайд. – Звучит как имя злодея из римской саги. «Император Исхиадикус объявляет вас в вне закона! Казнить!»» Лекция текла монотонно. Термины сыпались, как град: «большеберцовый нерв», «общий малоберцовый», «икроножный». Фил чувствовал, как его сознание начинает уплывать. Он тайком вытащил телефон и, прикрыв его учебником, открыл гугл. Быстро набрал: «седалищный нерв лечение подорожником». Гугл выдал бессмысленный набор слов. «Не одобряет наука мой подход, – с грустью подумал он. – Консерваторы!» Он провел всю пару, сжавшись в комок, кивая в такт словам профессора и молясь, чтобы его не вызвали. Его внутренний диалог, однако, был оживленным: «Иннервация… То есть, кто кем командует. Нерв — это такой кабель. А мозг — главный сервер. И где-то там, в этой паутине, сидит маленький гремлин по имени Аарон и орет: «Ты кто такой? Это моё тело! Иди прочь! Я тут главный!» А я ему: «Тише, гремлин, не мешай слушать про n. Ischiadicus! И вообще, отдай мне назад управление ногами, я в туалет хочу!»» Когда прозвенел звонок, Фил выдохнул с чувством человека, только что избежавшего расстрела. Первый рубеж взят. Молчанием. Следующая аудитория была светлее, народу больше, и царил легкий гул оживленных голосов. Фил, окрыленный выживанием на анатомии, осмелел. Он сел не в углу, а в середине ряда. Рядом, развалившись на стуле и виртуозно строя бумажный самолетик из прошлой лекции, сидел парень с вихрастыми рыжими волосами и ухмыляющимся лицом. — Место свободно? — осторожно спросил Фил. Парень оценил его взглядом, узнал «того самого ”нормального„ Миньярда», и ухмылка стала шире, растянувшись до ушей. — Для тебя — всегда, Аарон. Я слышал историю про салат. Эпично. Я – Айзек. С этими словами он запустил самолетик. Тот описал элегантную дугу и приземлился прямиком в густые волосы серьезной девушки впереди, которая лишь вздрогнула, но даже не обернулась. Лектор, энергичная женщина по фамилии Ван-дер-Люк с острым, сканирующим взглядом, начала говорить о классификации психостимуляторов. Препарат «Амфетамины» из этой фарм. Группы, не просто «веселящий порошок». Это мощные симпатомиметики, воздействующие на выброс норадреналина...» Фил слушал первые пять минут, пытаясь уловить смысл, но потом Айзек тихонько подсунул ему листок. Там была нарисована карикатура: профессор в образе супергероя «Доктор Таблетка» в плаще из рецептурных бланков раздавала с крыши здания гигантские пилюли кричащим от восторга студентам. В углу красовалась подпись: «Борьба с академической спячкой!». Фил фыркнул. Звук вышел громким, влажным и совершенно неконтролируемым, похожим на чих носорога. Профессор Ван дер Люк прервала себя на полуслове. — Господин Миньярд? Вам что-то смешно в определение норадреналина? Или, может, в фарм. Эффекте «Амфетамина»? Весь ряд замер. — Нет, профессор! — выпалил Фил, чувствуя, как жар поднимается к ушам. — Просто… так неожиданно, что у такой серьезной молекулы такое… такое бодрое применение. Прямо как кофе, только с дипломом и побочкой в виде тахикардии. В аудитории прокатился сдержанный смех. Профессор строго поджала губы. — Ваша аналогия, мистер Миньярд, столь же поверхностна, сколь и ненаучна. Сосредоточьтесь. А то ваши познания в фармакологии так и останутся на уровне «бодрящего эффекта» энергетиков. — Постараюсь, профессор, — пробормотал Фил, уткнувшись в конспект. Через десять минут Айзек, показывая кончиком ручки на слайд со сложной структурой какого-то растительного алкалоида, прошептал, почти не шевеля губами: — Смотри, молекула-паук. Видишь? Центральное ядро и восемь длинных заместителей, как лапки. Она явно плетет паутину в синаптической щели. Фил, присмотревшись, действительно увидел сходство. Его воображение мгновенно дорисовало молекуле глазки и злобную ухмылку. Он снова издал сдавленный хриплый звук, зажав рот ладонью. Плечи предательски затряслись. — Молекула-террорист! — прошипел Айзек, сам едва сдерживая смех. — Захватывает рецепторы и требует выкуп в виде нейромедиаторов! Это было уже слишком. Фил, пытаясь подавить приступ, издал нечто среднее между всхлипом и хрюканьем. — Миньярд! Айзек! — раздался уже металлический голос профессора. — Хотите поделиться со всей группой вашей веселой гипотезой? Айзек поднял голову с нарочито невинным, даже слегка удивленным выражением лица. — Простите, профессор, мы просто… живо обсуждали возможные побочные эффекты. Один из них, судя по всему, — неконтролируемая веселость. Очень показательный клинический случай прямо здесь, в аудитории. Профессор медленно, как хищник, сошла с кафедры и направилась к их ряду. Её взгляд был леденящим. —Раз уж вы в таком активном, почти клиническом обсуждении, господин Миньярд, давайте проверим, что вы усвоили помимо анекдотов. Назовите основные фармакологические группы, возбуждающие центральную нервную систему. В голове у Фила воцарилась пустота. Белый шум. Он видел слайды, слышал слова, но они превратились в кашу из «аминов» и «литики». —Возбуждающие… Ну, которые будоражат… которые… — начал он, чувствуя, как горит не только лицо, но и вся шея. — Э… энергетические субстанции? Айзек, прикрыв рот рукой, сделал вид, что кашляет, и прошипел в кулак, шевеля губами едва заметно: — Психостимуляторы. Аналептики. Анксиолитики. Фил, как загнанный попугай, повторил, почти не дыша: — Психостимуляторы! Ана… аналептики! И…Анксиолитики! Профессор Ван дер Люк смотрела на него так, будто он только что назвал три марки энергетического напитка. Долгая, мучительная пауза повисла в воздухе. — Поверхностно, Миньярд. Очень поверхностно. И, что очевидно, с посторонней помощью, — она бросила убийственный взгляд на Айзека, который теперь с неподдельным интересом рассматривал потолок. — Три балла. Садитесь. И впредь – меньше комедий, больше фармакологии. Надеюсь, это усвоится — Три… это же тройка? — тихо прошептал Фил, буквально проваливаясь на стул. Его ноги стали ватными. — Вроде, живой. Спасибо, крыса рыжая, вытащил. — Не за что, — ухмыльнулся Айзек, уже рисуя на полях новую карикатуру, где профессор в виде молекулы гонялась за двумя смеющимися человечками. — Но, дружище, в следующий раз, если будем обсуждать молекулярный терроризм, делай это бесшумно. Ты смеешься, как тюлень, которого душат во время щекотки. Слышно на весь этаж. Философия проходила в уютной, почти домашней аудитории с мягкими креслами-мешками и запахом старой бумаги. Преподаватель, мистер Элред, пожилой мужчина с добрыми, лучистыми глазами и жилистыми, привыкшими к земле руками, больше походил на мудрого садовника, чем на академика. Тема: «Свобода воли в античной и современной философии». Фил на этой паре расцвел, как цветок после дождя. Это была его стихия. Не формулы, не кости, не структуры молекул — а идеи. Воздух, которым можно дышать полной грудью, пространство для мысли. Мистер Элред говорил негромко, но так, что каждое слово ложилось в тишину. — Так что же, в конечном счете, ограничивает нашу свободу? Законы общества? Жесткие рамки природы? Или, быть может, мы сами — свои худшие тюремщики? Несколько человек высказали стандартные тезисы про социальные нормы и биологические инстинкты. Фил, почувствовав давно забытую уверенность, поднял руку. — Можно я? — спросил он, и голос его прозвучал тверже, чем обычно. Все слегка обернулись. Миньярд, добровольно говорящий на философии? Это было ново. — Пожалуйста, Аарон. Будем рады услышать, — кивнул мистер Элред. — Мне кажется, нас ограничивает… банальная гравитация, — серьезно заявил Фил, делая паузу для эффекта. — Ну, в прямом, физическом смысле. Не могу вот взлететь, когда захочу, или прыгнуть выше собственного роста. Но в метафорическом… нас ограничивает наше собственное воображение. Или его отсутствие. Как сказал кто-то из великих… — Он сделал театральную паузу, будто с усилием вспоминая. — Границы моего языка означают границы моего мира Мистер Элред замер, а потом его лицо озарила теплая, искренняя улыбка. — Людвиг Витгенштейн. Крайне неожиданная, но блестяще точная отсылка в данном контексте, молодой человек. Вы полагаете, расширяя язык — словами, образами, понятиями — мы расширяем границы своей свободы? — Абсолютно! — воодушевился Фил, жестикулируя. — Представьте человека, который знает только одно слово для описания дискомфорта — «боль». Он опишет им и зубную боль, и тоску расставания, и скуку на лекции. Вся его жизнь — это боль. А тот, кто знает «радость», «тоска», «предвкушение», «ностальгия», «ирония»… у того и жизнь будет объемнее, богаче. Он свободнее в выборе, как себя чувствовать. Он не раб одного-единственного, тупого ощущения. Завязалась живая дискуссия. Мистер Элред с удовольствием цитировал Сенеку: — Самый могущественный тот, кто имеет власть над самим собой. Фил, недолго думая, парировал: — А его коллега говорил: «Беспокоят людей не вещи, а мнения о вещах». То есть, весь фокус — в нашей личной, внутренней установке. Ее можно перенастроить. Отрепетировать, если хотите. Как… как нервный синапс! — с гордостью ввернул он медицинский термин, выуженный из утреннего хаоса. — Великолепно! — воскликнул мистер Элред, хлопая в ладоши. — Синтез античной мудрости и современной нейробиологии! Пять баллов, мистер Миньярд! Пожалуйста, не пропадайте. Ваши взгляды… они не просто свежи, они освежающи, как глоток родниковой воды в этом иногда затхлом академическом болоте. Фил сиял. Пятерка! Его первая, чистая, блестящая пятерка в этом новом, враждебном мире, и получена она не зубрежкой, а живой мыслью. Он чувствовал себя на сцене, где наконец-то услышал аплодисменты. Последняя пара — психология. Тема: «Бихевиоризм. Теория научения по Скиннеру.» Фил, окрыленный успехом на философии и еще не остывший от своего маленького триумфа, был полон решимости блистать и здесь. Ну, психология — это же почти про актерство! Про мотивации, про эмоции, про то, как устроен человек изнутри! Преподаватель, доктор Райс, строгая женщина в безупречном сером костюме и с собранной прической, объясняла опыты Скиннера с голубями и коробкой. Ее речь была четкой, как строчка в учебнике. — Ключевое понятие — оперантное обусловливание. Поведение определяется его последствиями. Подкрепление усиливает реакцию, наказание — ослабляет. Нейтральный стимул, связанный с безусловным, порождает условную реакцию. — Это же чистейшей воды система! — не удержался Фил, подняв руку. — Практическое применение — море! Вот, например, актер на сцене… Доктор Райс приподняла бровь, давая ему продолжить, но в ее взгляде уже читалось легкое предостережение. — Допустим, актеру нужно плакать в ключевой сцене каждый вечер. Он не может каждый раз реально страдать, думать о… ну, о чем-то очень личном и грустном. Это истощает психику. — Вы о методе переживания? — сухо уточнила доктор Райс. — Не совсем, скорее о технике. Он создает «якорь». Берет простой, нейтральный жест. Например, сжимает в кулаке старый театральный билет. Во время репетиций он делает этот жест, одновременно вызывая в памяти реальное, сильное переживание. Много-много раз. И через некоторое время один только жест — сжатие билета — вызывает нужную эмоциональную реакцию, слезы! Это и есть условный рефлекс! Только осознанно созданный! Он говорил увлеченно, его глаза горели. Часть аудитории смотрела на него с интересом. Но лицо доктор Райс оставалось непроницаемым. — Мистер Миньярд, — холодно начала она, складывая руки на кафедре. — Вы описываете весьма специфическую, прикладную и, замечу, художественную технику. Возможно, она имеет место в узкопрофессиональной среде. Однако бихевиоризм — это наука, основанная на строгих, воспроизводимых в лаборатории экспериментах с животными. Ее цель — выявление универсальных, объективных законов, а не субъективных приемов для вызова эмоций. Ваш пример — это популяризация. Он игнорирует ключевой принцип классического бихевиоризма — отказ от рассмотрения внутренних, когнитивных процессов. «Черный ящик» психики. Вы же как раз пытаетесь заглянуть в этот ящик с помощью… театрального билета. Фил почувствовал, как подкашиваются ноги. — Но… это же работает на практике! Это эффективно! Разве психология не должна помогать на практике? — Медицинская психология, которую вы, как будущие врачи, должны изучать, — продолжила доктор Райс, и ее голос стал еще жестче, — сосредоточена на патологии, на объективной диагностике, на доказательных методах терапии. Не на том, как актеры вызывают слезы. Ваш ответ, безусловно, творческий. Но он ненаучен в контексте данной темы и уводит обсуждение в сторону. Три балла. И впредь настоятельно прошу придерживаться академического материала учебника, а не… театральных баек. Филу стало душно и жарко. Тройка после той блистательной пятерки ощущалась не как «удовлетворительно», а как пощечина, как указание на его место. Он глупо кивнул, сникнув на стуле. —Да... Понял. Извините. Пара закончилась. Фил медленно собрал вещи, чувствуя тяжесть в груди. Он вышел в коридор, где его уже поджидал, прислонившись к стене, ухмыляющийся Айзек. — Ну что, звезда философии, слышал, тебя аккуратно приземлили за какого-то старый билетик. Боже, Миньярд, с тобой скучно неточно не будет. Ты как ходячий перфоманс. Идем, я куплю тебе кофе. Ты заслужил после этого цирка. Фил вздохнул, смотря на рыжего забияку. День был долгим и изматывающе контрастным. От полного ступора и невидимости через позорную тройку с подсказки — к блистательной, своей собственной пятерке — и обратно, к строгой, унизительной тройки. Но он выжил. Более того, он начал оставлять следы в этом новом мире. Странные, забавные, сбивающие с толку, раздражающие следы. — Кофе? Да, — сказал он, выпрямляя спину и снова чувствуя в себе того, кто только что спорил с Эпиктетом. — Но только без психостимуляторов. Сегодня я и так перегрузил свою центральную нервную систему по полной программе. Пора на покой. Или на репетицию…— Он замолчал, глядя вдаль коридора.— Как посмотреть. Мысль о «репетиции» на секунду унесла его прочь из аудитории. Он снова стоял на пустой, пахнущей пылью и краской сцене. Грубые декорации, горячий свет софитов, выхватывающий из темноты лишь его одного. Голос режиссера из зала, хриплый от сигарет: — Филипп, еще раз, с самого начала. Ты не просто говоришь о потере. Ты ее проживаешь. Найди жест. Самый простой. Потереби пуговицу. Проведи рукой по столу. Но найди точку входа в эмоцию, а потом — якорь, чтобы вернуться к ней в любом из двадцати спектаклей подряд. Это не ложь. Это твое ремесло. Твой инструмент. Фил закрыл глаза, искал внутри ту самую «установку». Это была работа. Тяжелая, конкретная, почти физическая. Не абстрактная «боль», а шершавая поверхность стола под пальцами, холод металлической пуговицы… Айзек проводил его до самого входа в общежитие, не переставая ухмыляться. — Значит, так, — подвел он итог, шагая задом наперед перед Филом и загибая пальцы. — На анатомии — статус «невидимка» и полное слияние со стенкой. На фармакологии — мы с тобой, гроза учебного процесса, выжившие исключительно благодаря моей гениальной подсказке и твоей способности смеяться, как тюлень в припадке. На философии — бац! — и ты внезапно Сократ в спортивных штанах. А на психологии тебя, наконец, поставили на место. Стандартный, говорю я тебе, день! Фил не смог сдержать улыбку. Айзек был глотком свежего, безумно нормального воздуха в этом затхлом, шизофреническом мире. — Спасибо за компанию. И за… аналептики. Без тебя я бы явно загремел бы на отработку — Не за что, дорогой мой, — Айзек сделал преувеличенно галантный поклон, чуть не задев головой низкий дверной косяк. — Всегда рад поспособствовать академическому кризису местного затворника-гения. Увидимся завтра, Аарон. Не делай глупостей. С чувством легкого опьянения от прошедшего дня (и от общения с почти нормальным человеком) Фил ввалился в свою комнату. Энергия, подпитанная адреналином непрерывных импровизаций, резко его покинула, будто кто-то выдернул шнур. Голова гудела назойливым роем: латынь, философские максимы и ледяные, изучающие взгляды Эндрю. — Еда. Без еды я — труп. Хоть и красивый, но абсолютно бесполезный, — провозгласил он пустому пространству, падая на стул. — Питание для нейронов. Где мои драгоценные продукты… Он наскоро нашинковал остатки овощей, сдобрил их йогуртом, впихнул в себя этот «ужин чемпиона по выживанию» и, не раздеваясь, плюхнулся лицом в прохладную подушку. Мысли расплывались, как кляксы. «Режим… домашнее задание… Аарон, прости… Я не могу… Пусть нейроны сами как-нибудь перестраиваются во сне…» Его сознание уже начало погружаться в теплые, темные воды небытия, когда дверь в комнату с громким треском распахнулась, ударившись о стену. На пороге застыли две фигуры, заливая светом из коридора темноту убежища Фила: Кевин, с привычной нагловатой ухмылкой до ушей, и капитан команды, Дэнниэль «Дэн» Уайлд. Ее красивое лицо было напряженным, а взгляд — острым и решительным. — Вставай, Аарон, — рявкнул Кевин, щелкнув пальцами. — Размяк что ли? Тренировка. Вечерняя. Ваймак велел всех живых и даже полумертвых гонять. Ты вчера «огонь» нечаянно показал, так давай, продолжаем в том же духе. Фил, не отрывая лица от подушки, простонал что-то невразумительное, вроде: — Мммфф… анатомия… нервная система требует… покоя и глюкозы… Отбой. Тогда заговорила Дэн. Ее голос, низкий и ровный, разрезал воздух, не оставляя пространства для возражений: — Аарон. На ноги. Команде нужен полный состав. Не время валяться. Что-то щелкнуло в затуманенной голове Фила. Старый, добрый актерский режим «включить обаяние на полную» сработал на автопилоте, прежде чем проснулся рассудок. Он медленно, с театральной неспешностью, перекатился на спину. Взглянул на Дэн из-под полуприкрытых век долгим, томным взглядом, в котором играл притворный восторг и усталая галантность. И произнес с той самой, чуть хрипловатой, бархатной интонацией, что раньше заставляла замирать сердца в провинциальных театрах: — Ну, если тренировка… и если такая ослепительная леди лично снизошла до моей скромной персоны с приглашением… то грех, знаете ли, отказываться. Куда угодно. Хоть на край света. Одним взмахом ваших ресниц вы поднимаете мертвецов, капитан. Эффект был мгновенным и сногсшибательным. Дэн, всегда собранная, как пружина, откровенно опешила. Она моргнула, затем моргнула еще раз, будто пытаясь стереть картинку. Легкая, но явная краска залила ее скулы. —Я… что? — вырвалось у нее сбитым шепотом, и она отступила на шаг, будто от физического толчка. Кевин просто остолбенел. Его ухмылка застыла, а затем медленно сползла с лица, уступив место полнейшему, абсолютному ахуе. Он смотрел на «Аарона», широко раскрыв глаза, как на инопланетянина, который внезапно заговорил на похабном сленге. Тишину в коридоре взорвал новый голос. Голос низкий, раскатистый, наполненный неподдельным возмущением. Из дальнего конца коридора, из комнаты, буквально как ветер вылил Мэтт. — Что ты там только что ляпнул, Миньярд? — его шаги были очень быстрыми. — Повтори. Я не расслышал. Практически за несколько минуть Фил успел прокрутить все моменты из книги в которых участвовал Мэтт. Мозг работал так быстро, что казалось, что он вот-вот задымиться . Придя к выводу , что в трилогии Мэтт был описан как персонаж который не набьёт ему лицо за неудачную шутку, немного выдохнул. Ну в противном случае Эндрю за него заступится…наверное… Если он не успел его сильно за долбать за эти пару дней Атмосфера накалилась . Дэн оторвала растерянный взгляд от Фила. Кевин, наконец, обрел дар речи, но только чтобы прошипеть, вытаращив глаза на Фила: —Ты совсем ебанулся, Миньярд?! Но Фил уже поднимался с кровати, потягиваясь с невозмутимым видом кота, только что разбившего вазу. Его взгляд скользнул по возмущённому Мэтту, по смущенной Дэн, по ошарашенному Кевину и, наконец, мягко улегся на последнем. Спокойно, четко, сделав паузу для драматического эффекта, он произнес, обращаясь именно к Кевину: — Я, вообще-то, это говорил Кевину. Мы, что, не имеет права на личную жизнь? В коридоре воцарилась мертвая, оглушительная тишина. Ее пробило только сдавленное «гык» со стороны Сэта Гордона. А через секунду тишину разорвал дикий, неконтролируемый, удушливый хохот. Сэт, вывалившийся из своей комнаты, сейчас буквально корчился, держась за живот и за косяк. — А-А-А-А! — визжал он, захлебываясь. — КЕВИН! ДА ТЫ… ДА ОН ТЕБЕ… О БОЖЕ, Я УМРУ!» Кевин же просто… отключился. Его мозг, похоже, выдал синий экран. Он стоял, открыв рот, переводя остекленевший взгляд с невозмутимого Аарона на хохотащего до слез Сэта, на Мэтта, который теперь медленно повернул голову и уставился на Кевина — Ты… — начал Мэтт, голос стал тише. — Вы что, в самом деле, Кевин…? Оу… Выражение лица Кевина было шедевром немого кино: в нем смешались шок, лютый испуг, полное непонимание («как это произошло?») и ощущение, что земля уходит из-под ног. — Я… и …ОН… мы… это не… Мэтт, да ты что, НЕТ! — выдавил он наконец, и его щеки тоже залились густым румянцем. И в самом конце коридора, в тени приоткрытой двери на кухню, стоял Эндрю. Он не смеялся. Он не злился. Он просто смотрел, впиваясь взглядом в брата. Его лицо было каменной маской, но в глазах, суженных до щелочек, плескалась целая буря: аналитический интерес, досада и что-то еще, похожее на мрачное предчувствие. Затем он поднял глаза и посмотрел на брата, который, отряхивая невидимую пыль с джерси, уже шагал навстречу ошеломленному Кевину и все еще порозовевшей Дэн. — Ну что, — бодро сказал Фил, дружески хлопнув окаменевшего Кевина по плечу. — Идем тренироваться, «прекрасная леди»? А то капитан ждет. Нельзя же даме нервничать. И он пошел в сторону спортзала, насвистывая под нос какую-то беспечную мелодию, оставляя за собой настоящее поле социальной битвы: взрывы хохота, тлеющий, но перенацеленный конфликт, смущенную улыбку на лице капитана. А в душе у него ликовала маленькая, бесшабашная птичка: «Актерский состав в сборе, обстановка накалена до предела, публика в шоке. Спектакль продолжается. И черт побери, Кевин, прости, пожалуйста»