Не та роль

Фил уже свалил в зал, оставив за собой взрывоопасную тишину. Она повисла на долю секунды — хрупкая, звенящая — и лопнула под напором первого же возгласа. — Что это, блядь, было?! — выпалил Мэтт, вцепляясь взглядом в Кевина, будто пытаясь прочесть ответ прямо на его побагровевшем лице. — Ты и Миньярд? Серьёзно? Ты что, с катушек съехал? С ним? Кевин замотал головой так резко, что волосы хлестнули его по лбу. — Нет! Никогда, ты слышишь? Он просто… он ненормальный! Контуженный! Вы же видели! Сэт, всё ещё давясь смехом, прислонился к стене, хватая ртом воздух. — Ох, Кев… «Не имеет права на личную жизнь»… — он снова фыркнул, вытирая ладонью мокрые глаза. — Да ты на него, оказывается, давно западал! Всё ясно: холодный, молчаливый студент-медик, а ты — вспыльчивая Звезда Экси… Романтика! Настоящая драма! Я уже балладу сочиняю! — Гордон, я сейчас тебе твою балладу куда-нибудь засуну, чтоб ты пел с новой интонацией! — прошипел Кевин, но в его угрозе не было прежней огненной силы. Она тонула в паническом недоумении. Его взгляд, против воли, метнулся к пустому проходу в зал, где исчез «Аарон». Злости не было. Была полная, оглушающая растерянность. Что с ним? Что, чёрт возьми, с ним не так? Дэн резко хлопнула в ладоши. Звук был сухим и громким, как выстрел. — Всё! Точка! — Её голос вернул стальную хватку, но щёки всё ещё горели румянцем. — Спортзал. Все. Немедленно. И забудьте эту… эту клоунаду. Она не стоит нашего внимания. Команда поплелась за ней, как стадо ошеломлённых овец. Перешёптывания нарастали, как прибой. «Ты видел его лицо?» «А Кев-то как вспыхнул…» «Бред же полный, да?» «А вдруг нет?..» Кевин шёл, уткнувшись в пол, отбиваясь от Сэта локтем, когда тот пытался обнять его с трагическим видом. Мэтт шёл рядом, поглядывая на приятеля тяжёлым, испытующим взглядом. Нелепая шутка, брошенная как спичка в сухую траву, уже тлела, разгораясь в сознании каждого. В спортзале воздух был густым, как всегда: запах пота, латекса и пыли, пропитанной годами усилий. Но сегодня в нём висело что-то новое — тягучее и липкое. Взгляды. Фил чувствовал их на своей спине, на затылке, на руках. Не рассеянные взгляды сосредоточенных спортсменов, а целенаправленные, колючие, полные немого вопрошания. Он пытался влиться в ритм. Разминка, рывки, упражнения с мячом. Но тело Аарона, обычно послушный и точный инструмент, будто саботировало его. Мышцы помнили движения, но сигналы из мозга шли с помехами — от стыда, от осознания, что за каждым его жестом следят. На забеге он споткнулся о собственную ногу. Мяч при передаче выскользнул из клюшки и с глухим стуком покатился к скамейке. — Соберись, Миньярд, — бросила Дэн, проходя так близко, что он почувствовал движение воздуха. В её голосе не было привычного ледяного презрения. Было раздражение, смешанное с непонятной ей самой досадой. Она не могла понять, что с её игроком, а это её бесило. Кевин делал вид, что его не существует. Он с яростью впивался взглядом в противоположную стену, бросался на снаряды, как на врагов. Но Фил ловил мгновенные, украдкой брошенные взгляды — быстрые, острые, как щепки. В них не было злобы. Была та же потерянность, что и в раздевалке, но уже присыпанная пеплом стыда. Стены спортзала, казалось, сдвигались. Потолок давил. Мысли Фила неслись в паническом вихре: Эндрю что-то понял. Он смотрит слишком пристально. Сейчас подойдут. Начнут спрашивать. «Кто ты?» «Где наш Аарон?». Сердце колотилось где-то в районе горла, мешая дышать. Ему нужен был выход. Сейчас. И вот он — шанс. Во время перерыва, когда все потянулись к кулерам, дверь в подсобку, ведущую к аварийному выходу, оказалась приоткрытой. Тёмный прямоугольник манил, как люк в спасательной шлюпке. — В туалет, — сипло бросил он в пространство и, не оглядываясь, зашагал прочь. Шаг ускорился, превратился в почти бег. Рука сама нырнула в карман, выудила телефон Аарона. Большой палец, холодный и неловкий, нажал на кнопку. Экран погас, отразив его искажённое тревогой лицо. Это маленькое действие стало актом свободы. Теперь он был отрезан. Невидим. Влетев в подсобку, заставленную ящиками, и толкнул тяжёлую металлическую ручку аварийного выхода. Он успел придержать дверь, чтобы оглушительная сирена не взревела на весь квартал. Один рывок — и он на улице. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, смывая спёртый запах спортзала. Он побежал. Не думая о направлении. Просто бежал, отталкиваясь от асфальта чужими, но уже послушными в этом бегстве ногами, чувствуя, как тяжёлый камень с души срывается и разбивается вдребезги где-то далеко позади. Айзек жил не в общежитии, а в скромной, но своей квартирке в пятнадцати минутах ходьбы — молчаливый подарок обеспеченных и равнодушных родителей. Фил, запыхавшийся, с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, почти врезался в его дверь. Он постучал кулаком — отрывисто, настойчиво, как сигнал бедствия. Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге возник Айзек. В громадном потрёпанном свитере цвета охры, с одним наушником, свисающим на грудь, откуда доносилось приглушённое бульканье басов. Он медленно, с преувеличенным интересом, оглядел «Аарона» с ног до головы: мятую спортивную форму, дикий взгляд, абсолютное отсутствие хоть какой-то сумки. Рыжая бровь Айзека поползла вверх. Уголок рта дёрнулся, складываясь в знакомую, ехидную ухмылку. — Ну-ну, — протянул он, растягивая слово. Голос был низким, немного хрипловатым от вечного недосыпа. — Видок у тебя, дружок, знатный. Прямо как у лабораторной крысы, которой только что объяснили концепцию греха, а потом предложили сыр. — Он шагнул назад, широким жестом приглашая войти. — Заваливайся. И начинай с самого сочного. Судя по тому, что ты здесь, а не там, где должен быть, и выглядишь как после прогулки по аду, история обещает быть шедевральной. Фил ввалился в прихожую, прислонился к стене, отдуваясь. Айзек закрыл дверь, щёлкнув замком с таким звуком, который для Фила прозвучал как падение последнего щита между ним и остальным миром. Безопасность. Пусть и временная. Атмосфера в общежитии после тренировки напоминала тяжёлый, спёртый воздух перед грозой. Энергия, что обычно била ключом — смех, перебранки, грохот мячей об стены в коридоре — отсутствовала. Эндрю, выполнивший все нормативы с механической, бездушной точностью, молча прошёл в свою комнату. Дверь закрылась за ним не хлопнув, а с тихим, но чётким щелчком замка. Сев за стол, уставившись в пространство. Его лицо было гладкой, непроницаемой маской, но пальцы, которыми он водил по краю стола, двигались резко, отрывисто, выдавая внутреннее напряжение. Он смотрел на пустую кровать напротив. Чистую, аккуратную, нетронутую. Через полчаса он вышел. Движения были чёткими, экономичными, как всегда, но в них чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться. Никки, стоял на общей кухне, помешивая что-то на сковороде. Пахло чесноком и подгоревшим маслом. — Никки, — голос Эндрю разрезал кухонный гул. Он не повышал тон, но в его ровном, низком баритоне была такая концентрация, что Никки сразу обернулся. — Видел Аарона? — После его побега в «туалет»? — Никки хмыкнул, вытирая руки о фартук. — Нет. Не появился. Думал, у тебя. — Он не отвечает на звонки, — отчеканил Эндрю, не отрывая взгляда от кузена. — Телефон выключен. Полностью. К ним подошёл Кевин, волосы всё ещё были мокрыми от душа. На лице застыло выражение мрачной озадаченности. — Чёрт знает, что он там себе в голове накрутил… — пробормотал он, глядя в пол. Но в его ворчании не было прежней злобы, сквозь него пробивалась тревога, похожая на щемящее предчувствие. — Может, ему правда плохо стало? — осторожно вставил Никки, снимая сковороду с огня. — После всей этой… цирковой постановки в раздевалке. Могла же голова закружиться, или ещё что. У него вид был нездоровый. — Или он просто слинял, — раздался звонкий голос из-за их спин. Сэт Гордон, свежий и довольный, как кот, стащивший сметану, прислонился к дверному косяку. — От стыда. Что, Кев, невеста-то твоя от тебя сбежала! Кевин, не раздумывая, сорвал со стола мокрое кухонное полотенце и швырнул его в Сэта тем же плавным движением, которым обычно отправлял в нокаут форвардов соперника. Полотенце хлопнуло Сэта по груди. — Говорю в последний раз, Гордон, — голос Кевина стал низким и опасным. — Заткнись. Сейчас. — Ребята, — Эндрю произнёс это тихо, но слово упало, как гиря, мгновенно прекратив перепалку. Он не смотрел на них. Его взгляд был прикован к экрану телефона, тускло светящемуся в полутьме кухни. — Он не в больнице. Его банковская карта не использовалась с утра. Его нет в библиотеке, нет в кампусе по пропусков. — Он поднял глаза. В его обычно холодных, аналитических глазах, похожих на синий лёд, что-то дрогнуло, сместилось. Это была не паника, не братская тревога. Это была тревога другого порядка — холодная, цепкая тревога, обнаружившего в своём безупречном уравнении неподчиняющуюся переменную. Аномалию. — Он просто… исчез. А так не бывает. Тишина, повисшая после этих слов, была гуще и тяжелее, чем та, что была в раздевалке. Теперь это была уже не неловкость от шутки, а тихое, растущее беспокойство. И в центре этого беспокойства стоял Эндрю Миньярд, чей острый, системный ум уже начал сканировать пробелы, искать нестыковки, отбрасывая невероятное, но с каждым шагом упрямо натыкаясь на него. — Я же говорить! Свалил куда подальше — заявил Сэтт Сцена в квартире Айзека приобрела черты спокойствия. Воздух был густ от запаха попкорна, подгоревшего сыра и той самой свободы, что пахнет безнаказанностью и чужими носками. Фил, укутанный в чужой, пахнущий стиральным порошком и сигаретным дымом свитер, сидел на полу посреди разбросанных учебников. Он с жаром, размахивая руками, живописал «Звёздочку», камень и свой блистательный подкат капитану. Айзек хохотал до хрипа, бился лбом о подушку дивана. — Звёздочкой! — всхлипывал он, захлёбываясь смехом. — О, святой блин, я сейчас лопну! И он… он даже не ударил тебя? Серьёзно? Лицо у него при этом было… О, я б продал душу, чтобы это видеть! А этот шедевр про «право на личную жизнь» с Кевином… — Он вытер слёзы. — Миньярд, пиздец! Где таких как ты штампуют? Потом наступила проза: домашняя работа. Фил уставился на атлас анатомии, как на шифровальную книжку сумасшедшего. Он водил пальцем по схемам, и его лицо искажалось от искреннего непонимания. — Что это за штука? — ткнул он в переплетение мышц предплечья. — И почему она выглядит так, будто её нарисовал человек в припадке? Кто этот «блоковый нерв» и что он блокирует? Радость бытия? — Эй, это, теоретически, твоё хозяйство, — усмехнулся Айзек, ловко строча в тетради по фармакологии каракули, которые только он мог расшифровать. — Так что вникай. Или хоть перерисуй нормально плечелучевую. У тебя она смахивает на грустную, потрёпанную жизнью колбаску или что-то в этом роде Фил пытался. Он корпел, бормотал латинские названия, которые вертелись на языке, как скользкие камни. Айзек иногда бросал подсказку, но чаще просто фыркал, наблюдая, как его друг пытается впихнуть невпихуемое в голову, явно для этого не приспособленную. — Всё! — наконец взорвался Фил, отшвыривая карандаш так, что тот отскочил от стены. — Хватит! Мой мозг — не для инструкций по сборке человека! Он для сцены, для диалогов, для запоминания длинных сюжетов! Здесь же сплошные сухие факты, как гвозди! Они включили какую-то дурацкую комедию, пытаясь заглушить реальность. Но даже тут покоя не было. Телефон Аарона, молчавший до этого чёрным кипричём, вдруг ожил. Экран замигал тревожным синим светом уведомлений — раз, другой, десятый. — Опа-на, — протянул Айзек, не отрывая глаз от экрана, где герой неудачно падал в бассейн. — Опять. Твой бдительный братец-сыщик. И компания. Фил медленно взял телефон. Палец дрогнул, прежде чем разблокировать экран. Цифры поражали: 19 пропущенный вызов от «Эндрю». 7 — от «Кевин». 16 сообщений от «Никки». Он открыл чаты, и сердце упало куда-то в живот. Эндрю: 22:10 Аарон. Где ты? 22:17 Включи телефон. 22:30 Это не смешно. Ответь. 22:45 Если ты в больнице, дай знать. Мы придём. 23:05 Я звоню в дежурную часть. 23:20 Не надо было. Тебя нет ни в одной приёмной ближайших больниц. Где ты? Кевин: 22:15 Миньярд, ты чё, долбанулся окончательно? 22:25 Где ты? 22:40 Дэн чуть не разорвала меня на части после тренировки. Из-за тебя между прочим. 22:55 Эндрю ходит, как громовая туча. Пиши. 23:10 Напиши хоть слово, дебила кусок. Никки: 22:20 Привет, Аарон. Всё в порядке? Мы тут немного волнуемся. 22:50 Если тебе нужно побыть одному — понятно. Но дай знать, что ты в безопасности, ладно? 23:15 Кевин тут места не находит, хотя и брыкается как норовистый жеребец. 23:30 Эндрю уже обегал весь кампус и поднял на уши пару охранников. Лучше отзовись. Айзек, заглянув через плечо, свистнул сквозь зубы. — Настоящая драма в трёх актах с элементами триллера. Особенно братец. Он, похоже, уже перебрал все варианты от криминала до клинической психиатрии. Ты им всем покоя не даёшь, друг мой. Особенно ему. Фил сглотнул ком, вставший в горле. Чувство было странным, чужим и от этого ещё более неприятным: жгучий, липкий стыд. И под ним — холодный, плотный страх. Он затеял игру, вбросил в воду камень, а теперь наблюдал, как круги расходились, превращаясь в цунами, которое накрывало других. Эндрю, который «звонил в дежурную часть». Кевин, которого «чуть не разорвала» Дэн. Никки, который пытался быть голосом разума. Настоящему Аарону от этого всего было бы не по себе. А что чувствовал Фил? Он чувствовал себя актёром, который вышел на сцену, забыл текст и сорвал весь спектакль, но не может уйти со сцены, потому что занавес не опускается. Он положил телефон обратно на стол экраном вниз, с таким усилием, будто придавливал что-то живое. — Не могу, — выдохнул он, и голос его прозвучал тихо и хрипло. — Не могу сейчас им ничего сказать. Просто… не могу. Он мысленно представил их: холодный, аналитический взгляд Эндрю, в котором клокотала буря; растерянно-разъярённую гримасу Кевина; озабоченное лицо Никки. «Завтра, — подумал он, засыпая под убаюкивающий храп Айзека. — Завтра нужно будет играть ещё лучше. Или придумать что-то настолько гениально-абсурдное, что они все просто сдадутся. Спектакль продолжается. И следующий акт, кажется, будет ещё веселее». А в своей комнате в общежитии Эндрю Миньярд, так и не сомкнувший глаз, сидел перед монитором, на экране которого была открыта статья: «Синдром чужой руки и резкие изменения личности после травм головы». Но что-то подсказывало ему, что дело гораздо, гораздо страннее. Сон нахлынул, как тёплая волна, унося прочь холодный пол комнаты Айзека и тревоги нового мира. Вместо них — знакомый, до боли родной хаос и уют. Театр. Закулисье жило своей сумасшедшей жизнью за десять минут до открытия занавеса. Воздух гудел от голосов, смеха и последних распоряжений. Филипп, уже загримированный под слугу Жана, ловко подшнуровывал ботинок, пританцовывая на одной ноге. — Фил, свет мой! Ты где пропадал? Грим потечёт, я не буду поправлять! — из гримёрки, словно пулемётная очередь, выпалила Катя, появляясь в дверях с кистью для румян в одной руке и чашкой кофе в другой. — Да я же здесь, родная! — засмеялся он, делая пируэт и задевая плечом бархатную кулису. — Репетировал блистательный трюк с подносом! Смотри! Он схватил со столика бутафорский металлический поднос и запустил его, как фрисби. Поднос с грохотом пролетел над головой замершего в ужасе бутафора и угодил прямиком в корзину с бельём. — Браво! — раздался одобрительный хохот от световой будки. Это Артём, худощавый техник, высунулся и захлопал. — Пять очков Гриффиндору! А теперь забери свою железяку, я только всё разложил! — Видишь, талант! — Фил победоносно взглянул на Катю, но та только фыркнула, схватила его за руку и потащила к зеркалу. — Талант ты мой небритый, садись. У тебя тут тушь поплыла от твоих цирковых упражнений. В гримёрке царил привычный творческий беспорядок. Влад, мучительно клеивший усы, ворчал себе под нос: «Ну почему они всё время отваливаются, как будто я их клею вареньем?». Рядом Саша, богатырь, игравший глуповатого графа, с серьёзным видом натирал дубовую трость кусочком бархата — его личный ритуал «на удачу». — Саш, ты ей потом не только роль, но и блеск мебели в доме графа обеспечишь, — пошутила Кира, загримированная под старую графиню. Она, не отрываясь от вязания — Ты понимаешь, это атмосфера! — парировал Саша. — А ты что, свои спицы не на удачу перед спектаклем целуешь? — Я их уважаю. Они меня ни разу не подвели, в отличие от твоей шпаги в прошлый раз, — невозмутимо ответила Кира, заставив Влада фыркнуть и отклеить усы снова. Дверь распахнулась, впустив запах папиросы и творческой решимости. Это была Марьяна, режиссёр, с вечно хриплым от криков голосом. — Народ! Три минуты! — она окинула всех оценивающим взглядом. — Влад, усы или приклей, или сбривай, но решай быстрее — ты не Джеймс Бонд, чтобы мучить нас своей неопределённостью. Фил, ты свой номер с бутафорией на сцене, пожалуйста, оставь для антракта. В зале уже сидят, я слышала, как кто-то сказал «ах!» на твой полёт подноса. — Но это же живая реакция, Марьян! — с искренним энтузиазмом воскликнул Фил, пока Катя подводила ему глаза. — Живую реакцию ты получишь, если этот поднос прилетит в голову суфлёру. Всё, тишина за кулисами! На места! Занавес. Тишина, густая и звенящая, сменила закулисную суету. Фил стоял в темноте, прижавшись лбом к прохладной деревянной кулисе. Через щель в занавесе падала тонкая полоска света из зала. Его сердце билось ровно и громко — не от страха, а от радостного, сладкого предвкушения. Он слышал за спиной ровное дыхание Саши и едва уловимый шепот Киры, повторяющей последнюю фразу. Погас свет в зале. Заиграла увертюра. Занавес со скрипом пополз вверх, открывая ярко освещённую сцену-гостиную. Игра началась. Фил-Жан вихрем влетел на сцену, споткнулся о ковёр (по пьесе), ловко изобразил падение и вскочил с такой лукавой улыбкой, что в зале тут же прокатился волна смеха. Энергия зрительного зала ударила в него, как электрический ток. Он парировал реплики, ловил подачки от «графа» Саши, строил глазки «горничной» Кате. И вот настал момент его коронного трюка — сцена с подносом, полным «фарфоровых» чашек (на самом деле — пластик). По тексту он должен был споткнуться, но удержать поднос. Фил решил добавить изюминку: он сделал вид, что поскользнулся, поднос взлетел в воздух, чашки заплясали на нём… и в этот самый момент откуда-то сверху, из темноты колосников, сорвалась и плавно опустилась на сцену небольшая декоративная бабочка на почти невидимой леске — накладной реквизит из следующего акта. Не задумываясь, Фил поймал поднос одной рукой, а другой, изящным жестом, будто так и было задумано, поймал бабочку, поднёс к губам и «отпустил» её в сторону зрителей со словами: «Осторожней, мадемуазель, здесь не летают даже ангелы без спросу!» В зале на секунду повисла тишина, а затем взорвался гром аплодисментов и смущённого смеха прекрасного пола. За кулисами кто-то прошептал: «Фил , умница!» После спектакля. Гримёрка превратилась в место праздника. Грим смывали не торопясь, передавая по кругу бутылку полусладкого вина и заедая её печеньем и остатками сырной тарелки с утреннего «фуршета». — Филипп, я преклоняюсь! — Влад, наконец-то без усов, чокался с ним пластиковым стаканчиком. — Эта бабочка! Я думал, Марьяна тебя сейчас сама, как мотылька, на булавку приколет! — А я ничего! — раздался голос из-под стола. Оттуда вылез юный практикант Гриша, отвечавший за реквизит. — Это я виноват, она не зацепилась как надо… Я уже… — Ты что, Гриша! — перебил его Фил, обнимая парня за плечи. — Ты — соавтор успеха! Без твоей бабочки был бы просто трюк, а получилась — поэзия! — Поэзию он себе в бороду втирает, — проворчала, но с улыбкой, Марьяна, закуривая у открытого окна. — Но чертовски талантливую поэзию. Ладно, прощаю. Только в следующий раз предупреждай, у меня сердце слабое. — Обещаю! — клятвенно приложил Фил руку к сердцу. — Значит, так, — подняла стакан Катя. — За сегодняшний вечер! За провалившиеся усы Влада! За летающую посуду! За бабочку-диверсантку! И за нашего Филюху! — Ура! — гаркнул Саша, и все дружно подхватили. Фил сидел, втиснутый между Катей и Кирой, с кусочком сыра в одной руке и своим «счастливым» битетом- талисманом в другой. Он смотрел на эти лица — смеющиеся, уставшие, родные. Здесь, в этой тесной, пропахшей гримом и краской комнате, он был на своём месте. Он был нужен. Он был любим. Не за силу, не за знания, а просто за то, что он есть. За смех, который он дарил. Сон начал таять. Смех стал отдалённым эхом, свет лампочек вокруг зеркала померк… Реальность. Комната Айзека. По щеке Аарона, прилипшей к прохладному полу, катилась слеза. Но губы его во сне растянулись в самой счастливой, беззаботной улыбке. Он тихо пробормотал, цепляясь за ускользающий образ: — «Не кажется ли вам, ваша светлость, что счастье — это когда тебя ждут… за кулисами…» И погрузился обратно в сон, где его навсегда ждали свет софитов, смех друзей и вкус нелепого, прекрасного, настоящего счастья Эхо сна — смех, запах грима, тепло плеча Кати — ещё висело в воздухе, такое реальное, что хотелось протянуть руку и коснуться. А потом накатило. Волной. Не ностальгия — а настоящая, физическая боль тоски. По своему телу. По своему голосу. По этим людям, для которых он был Филиппом, а не загадочной копией гениального мрачного брата. Здесь его не ждали. Здесь его терпел Айзек, подозревал Эндрю, опасались остальные. Он был чужаком, диковинкой, проблемой. Он осторожно поднялся, чтобы не разбудить Айзека, и подошёл к окну. Город просыпался в серо-голубом свете. Где-то там был театр. Или его уже нет? Какое сейчас время в его мире? Прошёл ли год? Существуют ли Катя, Влад, Марьяна? Или для них он просто пропал после той пьяной аварии? Может, они думают, что он лежит в коме или умер? Мысль ударила с новой силой. Он не просто «проснулся в другом теле». Он исчез из своего мира. Без прощания. Последнее, что он помнил оттуда — мотоцикл, несущийся навстречу, и чувство полной, беспросветной неудачи. А здесь… здесь он снова был неудачником. Но теперь — в роли гения. Игра была забавной, пока она оставалась игрой. Но Эндрю уже не играл. Его взгляд был взглядом охотника, выслеживающего сбой в системе. Каждый неверный шаг, каждая шутка, каждая неуместная улыбка — это не смешная импровизация. Это улика. «Я не сломался… Я просто играю…» — бормотал. Но что, если игра зашла слишком далеко? Что, если «точка входа» в роль Аарона уже стёрла границу, и он начинает забывать, где заканчивается Филипп? Этот сон был не просто воспоминанием. Это был крик его настоящего «я», тонущего под толщей чужих учебников, чужих отношений, чужих ожиданий. Он посмотрел на свой телефон, всё ещё лежащий экраном вниз. 19 пропущенный от Эндрю. Не беспокойство брата. Это — досье. Счётчик несоответствий. Раньше он думал, что величайший вызов — обмануть всех. Теперь он понимал, что величайшая опасность — обмануть самого себя. Поверить, что эта жизнь с её ужасной анатомией, подозрительными братьями и угрозой разоблачения может стать хоть сколько-то своей. Из кухни донёсся запах кофе. Айзек ворчал что-то, роясь в шкафчиках. — Эй, Спящая Красавица! — крикнул Айзек из кухни. — Вставай! Сегодня у нас фармакология, а у меня новая теория! Я думаю, профессор Ван дер Люк на самом деле — законспирированный агент фармкомпании, который тайно тестирует на нас новые психостимуляторы! Её лекции — это и есть препарат! Отсюда и твои вчерашние… эм… креативные порывы. Обычно Фил расцвёл бы от такой беседы. Сейчас же он лишь слабо улыбнулся, глядя в окно. Голос Айзека был глотком нормальности, но даже он звучал теперь чуть приглушённо, как из-за толстого стекла. «Репетиция продолжается, — подумал он, поворачиваясь от окна. — Но актёр устал. И начинает бояться, что финальный занавес в этом спектакле может опуститься для него навсегда. Не под аплодисменты, а под ледяной, разоблачающий взгляд брата». Он глубоко вздохнул, расправил плечи и пошёл на кухню, уже напевая под нос ту самую мелодию из водевиля. Маска снова легла на лицо. Но внутри что-то надломилось. Игры кончились.