Тайна между планетами и звёздами

POV Харука. Год спустя. Год. Цифра, которая раньше мелькала в календарях, ничего не значащая, пустая. Теперь она отдавалась в груди чем-то тяжёлым и одновременно лёгким. Тяжёлым — от того, сколько всего осталось позади. Лёгким — от того, сколько всего мы смогли отпустить. За это время асфальт под колёсами нашего автомобиля стал для меня новой священной дорогой. Не треком для гонок, где каждая секунда — битва с соперником и самим собой. Нет. Дорогой-нитью, связывающей бесконечную череду новых горизонтов, городов, рассветов и закатов, которые мы встречали вдвоём. Мы объездили половину планеты. Может, больше. Я перестала считать километры, когда поняла, что счёт потерял смысл. Важно было не то, сколько мы проехали, а то, что мы видели, чувствовали, запоминали. От залитых солнцем побережий, где Мичиру писала акварели, пока я рассекала волны на гидроцикле, — её лицо под широкополой шляпой, сосредоточенное и одновременно умиротворённое, было для меня лучшим видом. До заснеженных перевалов, где мы грелись у камина в маленьких шале после моих безумных спусков на сноуборде, — она ждала меня внизу с горячим чаем, и её улыбка стоила всех рисков. Мы жили. По-настоящему. Она давала уроки рисования в местных студиях — я любил наблюдать, как она терпеливо объясняет своим ученикам, как смешивать краски, чтобы получить нужный оттенок неба. А по вечерам её скрипка заставляла плакать даже самых суровых слушателей в уличных кафе. Я сидел в углу, прихлёбывая остывший кофе, и чувствовал, как её музыка проникает куда-то в самые глубокие уголки души, туда, где ещё недавно была только пустота. Я искала любые гонки. Любые соревнования, где можно было почувствовать давно забытый вкус чистой, личной победы. Не ради спасения мира. Не ради долга. Ради себя. Ради того, чтобы помнить, что я ещё жива. Ради её гордой улыбки, когда я поднимала над головой очередной кубок. Ради того, как она смотрела на меня с трибуны, и в её глазах было не беспокойство о том, что я снова рискую, а просто — радость. Мы были свободны. И счастливы. Настолько, насколько это возможно для двух душ, познавших столько потерь. Столько битв. Столько ночей, когда мы не знали, доживём ли до утра. Теперь наши ночи были тихими. Теперь мы могли позволить себе просыпаться не по тревоге, а просто потому, что за окном вставало солнце. Но тоска по Токио, по знакомым улицам, по нашим друзьям — хоть мы и не часто позволяли себе о них думать, — начала тихо звенеть в крови. Сначала едва слышно, как далёкая нота, которую можно не замечать. Потом всё настойчивее, всё громче, пока не заглушила всё остальное. Пора было возвращаться. Не домой — дом был там, где мы были вместе, — но к истокам. К тому месту, где всё началось. К людям, которых мы оставили, зная, что они справятся без нас, но не зная, как они жили всё это время. Мы уже планировали маршрут на восток, обсуждали, где сделаем первую остановку, к кому заедем первым делом, что привезём в подарок. Я уже представляла, как Усаги будет плакать от радости, как Макото накормит нас своим фирменным пирогом, как Рей будет ворчать, что мы слишком долго пропадали. А потом меня свалила с ног неведомая хворь. Не рана. Не последствие битвы. Что-то банальное, бытовое, и оттого особенно унизительное. Слабость, которая скрутила мышцы, сделала их ватными. Ломота в костях, будто каждую из них разбирали и собирали заново неправильно. Огонь в горле, сухой, колючий, не дающий глотать. И ледяной озноб, сменяющий жар, от которого я то сбрасывала одеяло, то закутывалась в него с головой. Я лежала, закутанная в одеяло посреди слишком большой гостиничной кровати, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Моё тело, привыкшее к перегрузкам и молниеносным реакциям, к прыжкам между звёздами и ударам, от которых трескался асфальт, предательски отказывалось служить. Я не могла даже дойти до ванной без того, чтобы не схватиться за стену. — Простой грипп, — сказала Мичиру, прикладывая ко лбу прохладную ладонь. Её голос был спокоен, ровен, как гладь океана в безветренный день. Но в аквамариновых глазах читалась лёгкая тревога — та самая, которую она всегда прятала за маской спокойствия. — Тебе нужен покой и тепло. Я схожу в аптеку, куплю что-нибудь. Она ушла, а я осталась в тишине номера, прислушиваясь к странным звукам отеля. Где-то внизу, в банкетном зале, по-видимому, шло какое-то мероприятие. Доносился приглушённый гул голосов, звон бокалов, смех — всё то, что обычно сопровождает корпоративные вечера. Потом — пробные аккорды настройки микрофона. Какой-то ведущий что-то отрабатывал, его голос был бодрым, профессионально-весёлым. Какой-то вечер. Выступают «какие-то люди». Я закрыла глаза, пытаясь заглушить дискомфорт. Голова гудела, мысли путались. Я провалилась в полудрёму, где реальность смешивалась с обрывками воспоминаний — то мне казалось, что я снова в гараже перед гонкой, то что я лечу сквозь космос к красной планете Кинмоку. Через некоторое время дверь тихо открылась и закрылась. Шаги. Не аптечный пакет — лёгкий аромат её духов смешался с запахом лекарств. Я открыла глаза — она стояла у кровати, в руках у неё был пакет, а на лице — всё то же спокойствие. — Как себя чувствуешь? — Её голос прозвучал прямо над ухом, тихо, почти шёпотом. — Как победительница гонки по болоту, — прохрипела я, не открывая глаз. — Всё болит. Что там внизу? — Какое-то корпоративное мероприятие, — ответила она, садясь на край кровати. Я почувствовала, как она поправляет одеяло, укутывая меня тщательнее. — Скучная речь какого-то менеджера. Потом, кажется, должны быть выступления артистов. Для развлечения публики. Она замолчала. Но в её молчании была какая-то задумчивость, лёгкое напряжение, которое я научилась улавливать даже в таком состоянии. — Что-то не так? — приоткрыла я один глаз, хотя это движение отдалось болью в виске. Мичиру покачала головой, но её взгляд был устремлён куда-то вдаль, будто сквозь стены, сквозь этажи, сквозь весь этот город. — Просто… странное чувство, — сказала она негромко. — Ничего серьёзного. Выпей это и постарайся уснуть. Я послушно проглотила таблетки, запивая тёплой водой из её рук. Её пальцы были прохладными, и я поймала себя на том, что не хочу, чтобы она убирала их. Она осталась сидеть рядом, её присутствие было успокаивающим якорем в море физического недомогания. Я чувствовала тепло её тела, слышала её ровное дыхание, и это помогало не проваливаться в липкую, тяжёлую дрёму. Шум из банкетного зала внизу стал немного громче. Началась, видимо, та самая развлекательная программа. Послышались первые, неуверенные аккорды какой-то поп-мелодии, потом голос — молодой, старающийся звучать бодро. *** Тишина после ухода Мичиру быстро превратилась из успокаивающей в гнетущую. Я лежала, прислушиваясь к остаткам музыки и аплодисментам из банкетного зала, которые вскоре сменились общим гулом — ровным, монотонным, как жужжание пчелиного роя. Жар спал, оставив после себя липкую, противную испарину на лбу и шее. Но слабость оставалась, приковывая к кровати невидимыми, но крепкими цепями. Я ворочалась, стенала в пустоту о несправедливости бытия. Чемпионку, покорившую пол-Земли на гоночных треках и не только, сразил какой-то жалкий вирус! И оставил одну в этом скучном, безликом номере, пока её девушка… что она там делала? Слушала их? Выясняла что-то? Мысли путались, перескакивали с одного на другое. Я смотрела на потолок, считала трещины в штукатурке, прокручивала в голове маршруты, которые мы могли бы проехать, если бы не эта дурацкая болезнь. Потом думала о том, что надо бы позвонить родителям — они, наверное, уже начали беспокоиться. Потом — о том, что мы так и не купили сувениры Макото. Тоска наваливалась тяжёлым, вязким одеялом. Я почти жалела, что Мичиру ушла. Почти. Дверь тихо приоткрылась. Я повернула голову, ожидая увидеть знакомый силуэт, аквамариновые волосы, спокойное лицо. Но вместо Мичиру в проёме возникла девушка в аккуратной форме горничной. Молодая, симпатичная, с озорным блеском в глазах и лёгкой, едва заметной улыбкой на губах. — Добрый вечер, мисс, — сказала она с лёгким поклоном. — Меня попросили проверить, как вы себя чувствуете. И сообщить, что ужин скоро принесут. — О, прекрасно, — пробормотала я, с трудом приподнимаясь на локте. Голова закружилась, но я удержалась, стараясь выглядеть более бодрой, чем чувствовала себя на самом деле. — Чувствую себя как… как выжатый лимон после фестиваля. Только без сахара и льда. Она засмеялась — звук был лёгким, искренним, и в этой пустой, стерильной тишине номера он показался мне чем-то почти запретным. Живым. — Не волнуйтесь, у нас тут отличный бульон, — сказала она, подходя ближе, чтобы поправить подушку. — Он быстро поставит вас на ноги. Могу я что-нибудь ещё для вас сделать? Принести журналы? Воды? Или, может быть, включить телевизор? От скуки и, признаюсь, от врождённого духа противоречия, который просыпался даже в полубреду, во мне проснулась старая, беззаботная Харука. Та, что любила покорять сердца на треке и за его пределами просто ради спортивного интереса. Та, которая жила до всего этого безумия — до жезлов, талисманов и пророчеств. — Журналы скучны, — сказала я, позволяя голосу звучать чуть ниже, чуть теплее, чем следовало. — А вот компания симпатичной девушки, которая умеет ухаживать… это могло бы быть лучшим лекарством. Я подмигнула ей. Глупо. Безответственно. Но чертовски весело. Горничная покраснела — румянец разлился по её щекам, делая её ещё более милой. Но улыбка не сошла с её лица. — О, мисс, вы смущаете меня. — Она отвела взгляд, но в её голосе слышалась нотка заинтересованности. — Но я здесь, чтобы работать, а не… — А кто сказал, что работа не может быть приятной? — парировала я, наслаждаясь этим мимолётным, беззаботным флиртом. Это был отголосок прошлой жизни — той, где я могла позволить себе такие глупости, не чувствуя ни вины, ни последствий. Мы переглянулись, и я уже открыла рот, чтобы сказать ещё что-то, возможно, ещё более провокационное, когда… Дверь номера с громким, решительным хлопком захлопнулась. Звук разорвал тишину, как выстрел. Я вздрогнула так сильно, что чуть не свалилась с кровати. Моё сердце, и без того ослабленное болезнью, провалилось куда-то в район пяток. В сапог, которых у меня сейчас, естественно, не было. Я узнала этот звук. Это не был ветер. Не сквозняк. Это была… концентрированная, тихая ярость, облечённая в форму захлопывающейся двери. Я мгновенно нырнула с головой под одеяло, как ребёнок, пойманный на краже печенья. Пульс заколотился где-то в ушах, ладони стали влажными. — «О, звёзды. Она всё видела. Нет. Она всё СЛЫШАЛА». — Спасибо, что заглянули, — прозвучал голос Мичиру. Он был бархатным, вежливым — и от этого в тысячу раз более ледяным, чем если бы она кричала. — Я позабочусь о мисс Тено сама. Вам больше не нужно беспокоиться. Я не видела лица горничной, но представила его с пугающей ясностью: округлившиеся глаза, испуг, быстрое отступление. Шаги удалились, дверь снова открылась и закрылась — на этот раз тихо, почти ласково. И от этого стало ещё страшнее. Наступила тишина. Густая, тяжёлая, как смола. Как та самая тьма, которую мы когда-то побеждали. Я лежала под одеялом, стараясь дышать как можно тише, делая вид, что сплю. Или, может, умерла. Второй вариант казался предпочтительнее. Но это не сработало. Одеяло мягко, но неумолимо оттянули от моего лица. Я прищурилась, глядя на потолок, прежде чем медленно, очень медленно перевести взгляд на неё. Мичиру стояла рядом с кроватью. Она успела снять лёгкое пальто, под которым было её обычное элегантное платье — тёмно-синее, с длинными рукавами, подчёркивающее изящество её фигуры. Лицо её было спокойным, даже ласковым. Губы тронула едва заметная улыбка. Но её глаза… Её синие глаза были холодны, как глубины океана в штормовую ночь. В них не было гнева — нет, гнев был бы слишком простым, слишком понятным. В них было что-то похуже. Разочарование. И собственничество. Холодное, непоколебимое, как лёд на полюсах. — Кажется, тебе стало лучше, — заметила она, её голос был ровным, почти музыкальным. — Уже хватает сил на… развлечения. — М-мичиру! Я… это не… — Я запуталась в словах, чувствуя, как жар приливает к щекам, но совсем не от болезни. — Она просто принесла ужин! Ну, собиралась принести… Она спросила, не нужно ли мне что-нибудь, а я… я просто пошутила! Она села на край кровати, поправила мою взъерошенную прядь волос, заправила её за ухо. Её прикосновение было тёплым, почти нежным. Но в нём была стальная решимость, которая не оставляла сомнений: шутки кончились. — Тебе нужно лежать и восстанавливать силы, Харука, — сказала она, и каждое её слово падало в тишину, как камень в воду. — А не расходовать последнюю энергию на… флирт с обслуживающим персоналом. Особенно когда я всего на несколько минут оставила тебя одну. В её словах не было крика. Она даже не повысила голоса. Но каждый звук был отточен, как лезвие, которым она владела так же искусно, как смычком. Я заёрзала, пытаясь найти выход из этой неловкой ситуации. Но одеяло было сброшено, отступать некуда. — Да я просто… от скуки! — выпалила я, и тут же поняла, что сказала ещё хуже. — Ты же ушла! А я лежу здесь, больная, одинокая, и тут эта девушка… Мичиру лишь приподняла бровь. Один этот жест сказал больше, чем тысяча слов. «И это оправдание?» Я замолчала, чувствуя себя полной идиоткой. Чемпионка, покорившая пол-Земли, сражена вирусом и собственным языком. Но она не стала развивать тему. Вместо этого она вздохнула — долгий, усталый выдох, — и её выражение лица сменилось. Холод в глазах отступил, уступив место чему-то более серьёзному, более насущному. — Ладно, — сказала она, и в её голосе всё ещё слышалась лёгкая прохлада, но уже не та, ледяная. — Забудем. Ты права, я ушла не просто так. Мы остановились здесь не только из-за твоей болезни, помнишь? Да. Помнила. Несколько дней назад было странное, не вписывающееся в графики солнечное затмение. Астрономы назвали его редким явлением, расписали траектории, объяснили с научной точки зрения. Но мы почувствовали другое. Мы, чьи тела помнили космос, чьи души были настроены на вибрации Вселенной, ощутили это как всплеск чужеродной, холодной энергии, скользнувшей по краю планеты. Как будто что-то большое, очень большое и очень старое, проникло сквозь щель, которой не должно было существовать. Мы решили задержаться в этом городе, чтобы проверить местные аномалии. Потом меня свалила болезнь, и расследование затянулось. — И? — спросила я, радуясь возможности сменить тему. — Нашла что-нибудь в этой гостинице? На том… мероприятии? Мичиру покачала головой. — Ничего конкретного. — Она сложила руки на коленях, и я заметила, как её пальцы чуть сжались. — Обычные люди. Корпоративный вечер, скучные речи, дешёвое шампанское. Ни следов тьмы, ни странной энергии. Ничего, что напоминало бы Апостолов или их приспешников. — Это не они, — уверенно сказала я, приподнимаясь на подушках, уже забыв о недавнем конфузе. Голос прозвучал хрипло, но в нём была та самая сталь, которая помогала мне побеждать на треках. — Их почерк другой. Этот всплеск… он был иным. Не агрессивным, не злым. Просто… чужим. Я помолчала, прислушиваясь к себе. К тем странным ощущениям, которые не отпускали меня последние дни. — Это что-то новое, — продолжила я медленно, подбирая слова. — Или очень-очень старое. Что-то, что угрожает не отдельным людям, не их чистым сердцам. А чему-то большему. Чувствуешь? Как тихий гул под ногами. Как будто пол вот-вот дрогнет, но пока держится. Она кивнула, её лицо стало сосредоточенным, почти суровым. — Чувствую. Но оно неуловимо. Как эхо. Или как звук за стеной, который слышишь, но не можешь разобрать. Она встала, поправила платье, и в этом движении была решимость, которую я знала слишком хорошо. — Тебе нужен сон, Харука, — сказала она, и в её голосе появилась мягкость, почти материнская забота. — Я пойду ещё немного прогуляюсь по гостинице. Осмотрюсь. Возможно, ночь что-то прояснит. Она наклонилась, поцеловала меня в лоб — жест одновременно нежный и полный невысказанного упрёка за мой глупый флирт. Я чувствовала тепло её губ на своей коже, запах моря и чего-то родного, и на секунду мне показалось, что всё будет хорошо. — Лежи. Выздоравливай, — сказала она, выпрямляясь. И, чуть помедлив, добавила с той самой лёгкой, едва уловимой усмешкой, которая была только моей: — И… веди себя прилично. С этими словами она вышла, оставив меня в тишине номера. *** Я облегчённо выдохнула, откидываясь на подушки. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не от страха — от облегчения. Но беспокойство уже сменило смущение. Что-то было не так. Я чувствовала это каждой клеткой, каждой частицей той силы, что спала во мне. Мичиру чувствовала это тоже. Наш мирный «отпуск», наша долгожданная свобода подходили к концу. И угроза на этот раз была незнакомой. Тихой. Бесшумной. И, возможно, гораздо более опасной, чем всё, с чем мы сталкивались раньше. А я была прикована к постели. Беспомощная, как ребёнок. Слабый, ничтожный вирус сделал то, чего не могли сделать Апостолы Смерти, — обездвижил меня в самый неподходящий момент. Я сжала кулаки под одеялом, чувствуя, как в груди поднимается глухая, бессильная ярость. — «Выздоравливай, — сказала она. — Веди себя прилично». Лёгко сказать. Я смотрела на закрытую дверь, за которой исчезла Мичиру, и слушала тишину. Внизу, подо мной, в банкетном зале, всё ещё гудели голоса. Где-то в этом городе, а может быть, прямо в этих стенах, таилось нечто, что нарушило покой нашей планеты. И всё, что я могла сделать, — это лежать и ждать. Ждать, пока моя воительница вернётся с новостями. Ждать, пока моё тело вспомнит, что оно сильнее любого вируса. Ждать, когда я смогу снова встать в строй. *** Сон был тяжёлым, липким, как смола, которая закипает на медленном огне, пузырится и тянется, не отпуская. Я проваливалась в него и выныривала, мучимая жаждой. Горло пересохло, словно я пробежала марафон по пустыне — язык прилипал к нёбу, каждый вздох отдавался сухим, болезненным хрипом. В полубреду я ждала, что вот-вот вернётся Мичиру. С прохладной водой, с её тихими, успокаивающими словами, с лёгкой ладонью на лбу, от которой жар отступает. Я представляла, как она войдёт, поставит стакан на тумбочку, поправит одеяло и скажет что-нибудь простое, родное, от чего мир снова станет безопасным. Но её всё не было. Нетерпение и чисто физический дискомфорт пересилили слабость. Со стоном, который прозвучал жалобно даже для моих ушей, я сбросила одеяло и, шатаясь, как новорождённый жеребёнок, который только учится держаться на ногах, поднялась с кровати. Пол под босыми ногами был холодным — этот холод пробрался по щиколоткам выше, заставляя тело дрожать. Я доплелась до тумбочки, где стоял графин с водой. Каждое движение давалось с трудом, мышцы ныли, голова кружилась. Рука дрожала, когда я наливала стакан — вода плескалась через край, оставляя мокрые пятна на деревянной поверхности. Я поднесла стакан к губам, чувствуя, как прохлада стекла обжигает горячую кожу. И в этот миг, когда первая прохладная капля коснулась моих пересохших губ, я услышала скрип. Не тот звук, который издаёт ключ в замке. Не щелчок доводчика, который мы слышали сотни раз в коридорах отелей. Это был тихий, маслянистый скрип — будто дверь открывалась сама по себе, против своей воли, на невидимых, давно не смазанных петлях. Как будто кто-то — или что-то — просачивалось сквозь щель, которой не должно было существовать. Я замерла. Стакан застыл у губ. Сердце, которое ещё минуту назад билось медленно и тяжело, пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Это не могла быть Мичиру. Она вошла бы тихо — я знала звук её шагов, знала, как она поворачивает ручку, знала, как она останавливается на пороге на секунду, прежде чем войти. Но не так. В проёме возникла фигура. Нет, две. Первая — высокая, худая, почти андрогинная, в длинном тёмном плаще с высоким воротником, который скрывал нижнюю половину лица. Лица не было видно — оно тонуло в глубокой тени капюшона, только иногда в глубине этой тени вспыхивали и гасли два тусклых, холодных огонька. А в руках… в руках эта фигура держала куклу. Не милую игрушку, не ту, что дарят детям на праздники. Нечто жуткое, с тщательно прорисованным, застывшим в вечной, неестественной улыбке лицом. Стеклянные глаза, в которых не было ни жизни, ни света — только пустота, отражающая моё собственное искажённое лицо. И эти глаза, казалось, следили за мной. Поворачивались вместе со мной. Неотрывно. Жадно. — Кто вы? — хрипло вырвалось у меня, и я поставила стакан на тумбочку с грохотом, от которого сама вздрогнула. Адреналин, приглушённый болезнью, рванул в жилах, прогоняя остатки слабости. Руки перестали дрожать. Ноги, ещё минуту назад ватные, напряглись. Я выпрямилась, насколько могла, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в висках. — Что вам нужно? — Мой голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Выйдите немедленно. Фигура с куклой сделала шаг вперёд. Её спутник, такой же безликий, остался в дверях, прислонившись к косяку, будто блокируя выход. Я слышала, как за спиной тихо, маслянисто щёлкнул замок. — Сияние… — прошипел голос. Он звучал странно. Не из-под капюшона, как я ожидала, а будто со стороны, от самой куклы. Как будто у неё был свой голос — высокий, скрипучий, с металлическим призвуком. Как будто игрушка говорила за своего хозяина. Или хозяин был всего лишь придатком к игрушке. — Сильное. Холодное. Звёздное сияние. — Кукла повернула голову, и её стеклянные глаза сверкнули тусклым, маслянистым светом. — Оно скрыто под этой… хрупкой оболочкой. Оно нам нужно. Мои пальцы инстинктивно потянулись к тому месту на груди, где в боевой форме появлялся мой жезл. Уран, дай мне силу — крикнуло сознание. Но тело, истощённое болезнью, отозвалось с долей секунды задержкой. Мышцы напряглись, но не взорвались привычным взрывом силы. Свет, который должен был вспыхнуть вокруг меня, лишь тускло мерцнул где-то под кожей и погас. Этой задержки хватило. Кукла в руках незнакомца повернула голову. Её стеклянный взгляд сверкнул алым — ярко, хищно, жадно. Из тени под плащем фигуры, из складок ткани, из самого воздуха вокруг неё вырвались тонкие, жилистые щупальца цвета запёкшейся крови. Те самые «бордовые верёвки». Я узнала их — не по этой жизни, а по той, древней памяти, которая всплывала обрывками в самые неподходящие моменты. Они двигались со зловещей, неестественной скоростью — быстрее, чем я могла среагировать в своём состоянии. Я попыталась отпрыгнуть. Но ноги подкосились — слабость, проклятая слабость, ударила по коленям, и я осела, не успев сделать и шага. Верёвки обвили мои лодыжки. Запястья. Талию. Сдавили с нечеловеческой силой, впиваясь в кожу, пережимая мышцы, вырывая из груди сдавленный крик. Я взвыла от боли и ярости, пытаясь вырваться, но они только затягивались туже, врезаясь в тело, как раскалённые провода. И тогда одна из них, толще других, метко обвила мою шею, сдавив гортань. Крик застрял, превратившись в хриплый, беззвучный выдох. Воздух перестал поступать в лёгкие. Я открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, но в грудь не входило ничего, кроме паники. Меня оторвали от пола. Легко. Будто я и правда была всего лишь куклой, а не воином, прошедшим через сотни битв. Болтаясь в воздухе, скованная по рукам и ногам, беспомощная, как младенец, я была притянута к стене напротив кровати. В тот момент, когда моя спина коснулась обоев, поверхность стены… ожила. Она потемнела. Забурлила, как смола, закипающая на огне. И растеклась в огромное, пульсирующее фиолетовое пятно — неправильной формы, живое, дышащее. Оно было холодным и липким даже сквозь ткань моей пижамы, прилипало к коже, тянуло, сосало. Это была не просто стена. Это была пасть. Ловушка. Магический символ, высасывающий энергию. Я чувствовала это. Чувствовала, как холодные щупальца этой тёмной сущности проникают сквозь кожу, сквозь мышцы, прямо в самое нутро. Они нащупывали то, что было спрятано глубоко — сияющее, ледяное ядро моей силы, звёздное семя Сейлор Урана. И начинали вытягивать. Медленно. Мучительно. Как будто из меня вытягивали не кровь, а сам свет, саму жизненную суть. Каждая клетка тела кричала от боли и осквернения. Это было похоже на то, как если бы кто-то взял иглу и начал вытягивать нить, на которой держалось всё моё существо. Я пыталась бороться. Пыталась сконцентрироваться, чтобы вызвать преобразование силой воли. Но удавка на горле перекрывала воздух, темнота пятна затягивала сознание, а эти чудовищные щупальца выкачивали силы, необходимые для сопротивления. Перед глазами поплыли тёмные пятна. В ушах зазвенело — высоко, пронзительно, невыносимо. Боль была не физической. Вернее, не только физической. Это было ощущение, будто тебя выворачивают наизнанку через крошечную иглу. Будто вытягивают самый свет из твоих костей, самый холод из твоей души, саму суть того, что делает тебя тобой. — Ммм… — послышался тот же мерзкий, двойной голос — из капюшона и из неподвижно ухмыляющейся куклы одновременно. — Какое… насыщенное сияние. Холодное. Резкое. Свободное. Вкус далёкой, одинокой планеты. Вкус границы. Щупальца бордового цвета впивались глубже, пульсировали, выкачивая из меня потоки энергии. Фиолетовое пятно на стене за моей спиной жадно впитывало её, разрастаясь, становясь более плотным, почти осязаемым. Оно гудело низкой, противной нотой, наполняя комнату вибрацией голода. — Ещё, — прошипела кукла, и её стеклянные глаза сверкнули ярче, наливаясь алым. — Отдай нам всё. Твоя сила не нужна тебе. Я пыталась кричать. Но удавка на горле сжималась с каждым моим вдохом — точнее, с каждой попыткой вдохнуть, выдавливая лишь хриплые, беззвучные стоны. Слёзы текли по щекам — не от боли, от бессилия. Беспомощность. Это чувство было хуже любой боли. Я, Сейлор Уран. Та, что сражалась с демонами и Апостолами. Та, что не боялась выстрелить себе в сердце. Та, что стояла на границе между жизнью и небытием. И теперь я была прикована к стене, как бабочка на булавке. Меня опустошали по капле, вытягивали из меня самое дорогое, и я ничего не могла с этим сделать. Но я не сдавалась. Сквозь пелену нарастающей слабости и паники, сквозь звон в ушах и тёмные пятна перед глазами, я заставила свои пальцы, стиснутые верёвками, дрогнуть. Шевельнуться. Сжаться в кулак, насколько это было возможно. Я сосредоточилась на внутреннем источнике. На том самом ледяном ядре, которое они так жаждали заполучить. Не чтобы отдать его. Чтобы превратить. Жезл. Мне нужен мой жезл. Сила, последние её крохи, рванула по нервным путям к моей спрятанной, уменьшенной версии жезла — той, что всегда была готова материализоваться в моей руке. Я почувствовала знакомый холодок у запястья, под рукавом пижамы. Свет, тусклый, но упрямый, начал пробиваться сквозь ткань. — О? — удивился голос. Кукла склонила голову набок, и в этом движении было что-то пугающе-человеческое. — Ещё сопротивляется? Напрасно. Щупальца сдавили сильнее. Боль в висках стала невыносимой — пульсирующей, ослепляющей. Зрение поплыло, мир расплылся в водовороте тёмно-бордового и фиолетового. Но я почти… почти… Маленький, изящный жезл выскользнул из моего рукава и упал мне на ладонь, сжатую верёвкой. Я ощутила его знакомую, успокаивающую тяжесть. Холод металла, который всегда казался мне живым, отозвался в кончиках пальцев слабой, едва теплившейся искрой. Одно слово. Всего одно слово, и он вспыхнет, разорвёт эти оковы, осветит комнату ледяным сиянием Урана. Уран… Но силы кончились. Резко, окончательно, как будто кто-то перерезал невидимую нить, на которой держалось моё сознание. Свет жезла погас, не успев разгореться. Пальцы разжались, не слушаясь. Холодный металл выскользнул из них и с глухим, жалобным звоном упал на пол, покатившись под кровать. Я услышала, как он стукнулся о ножку кровати и затих. Нет. НЕТ! Отчаяние, острое и леденящее, пронзило меня последним ясным чувством. Оно было хуже боли, хуже страха, хуже всего, что я когда-либо испытывала. Потому что я знала: если они заберут мою силу, если они выпьют её до дна — меня не станет. Не потому, что я умру. А потому, что без этой силы я перестану быть собой. Харука Тено останется. Но Сейлор Уран, та, кто сражалась, защищала, любила, — исчезнет. Потом нахлынула волна абсолютной, всепоглощающей слабости. Тело стало ватным, тяжёлым, чужим. Мысли — вязкими, бессвязными, они таяли, как снег на ладони, не успевая оформиться. Я больше не могла бороться. Я могла только чувствовать, как меня опустошают. *** И тогда кукла в руках незнакомца сделала нечто ужасное. Её нарисованный, безжизненный рот… раскрылся. Не по-человечески. Не так, как открывается рот у живого существа. А неестественно широко — шире, чем это вообще возможно, — обнажая не зубы, не язык, не розовую плоть, а вращающуюся, тёмную воронку. Миниатюрную чёрную дыру, которая пульсировала в такт моему сердцу, втягивала в себя свет, воздух, саму реальность. Из этой воронки с усилием потянулась тонкая, почти невидимая струя чёрного сияния. Она коснулась моего лба. И началось самое страшное. Если раньше энергию выкачивали медленно, то теперь её начало вырывать. Свирепым, ненасытным потоком. Это было похоже на то, как будто душу выдёргивают из тела за крюк. Я чувствовала, как моя сила — моя суть, моя память, моя любовь — отрывается от меня по кускам и исчезает в этой чёрной, жадной пасти. Я закатила глаза. Тело затряслось в последней, агонизирующей судороге — мышцы свело, пальцы выгнулись, спина выгнулась дугой. Крика не было — не на что было кричать. Оставалось только ощущение небытия, надвигающегося со скоростью падающей звезды. Только тишина, которая заполняла меня изнутри, вытесняя всё, что было. — «Мичиру… — последняя мысль, последнее слово, последний свет. — Прости…» Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поглотила чёрная, беззвёздная пустота, — это два сверкающих фиолетовых глаза в глубине капюшона. Они наблюдали за процессом с холодным, отстранённым любопытством, как учёный наблюдает за реакцией в пробирке. И стеклянный, вечно улыбающийся взгляд куклы, всасывающей мою сущность, — её улыбка казалась мне теперь насмешкой. Потом — тишина. Холод. Ничто. Я проиграла. *** Сознание возвращалось обрывками, как сигнал сквозь мощные помехи — то появляясь, то исчезая, то складываясь в осмысленные фрагменты, то снова рассыпаясь на отдельные, бессвязные звуки. …гулкий, гневный голос. Знакомый до слёз, до дрожи, до боли в груди. Но сейчас он звучал не так, как я привыкла. Не спокойно, не мягко, не с той тихой, всепонимающей интонацией, которая всегда была её отличительной чертой. Сейчас он был напряжён, как тетива лука перед выстрелом. Как лезвие, занесённое для удара. — …не смейте прикасаться к ней! …вспышка аквамаринового света, разрезающая темноту перед моими прикрытыми веками. Я почувствовала его даже сквозь сомкнутые веки — тёплый, живой, океанский. Он бил по тому, что держало меня, выжигал тьму, освобождал. …звяканье, будто сталкиваются два хрупких, но острых предмета. Звук был чистым, звонким — как удар смычка о струну в самой высокой ноте. Мичиру. Она здесь. В форме. Борется. За меня. Я попыталась заставить веки разлепиться, но они были свинцовыми. Тяжёлыми, как после самой долгой бессонницы. Всё тело было пустой, выпотрошенной скорлупой. Я чувствовала себя так, будто из меня вынули всё, что было внутри, оставив только внешнюю оболочку — тонкую, хрупкую, пустую. Ни единой искры силы, чтобы пошевелить даже пальцем. Ни единой мысли, которая не рассыпалась бы на полуслове. Только тяжёлое, прерывистое дыхание, которое само по себе было подвигом. Только смутное осознание, что где-то рядом, в этой же комнате, происходит битва, а я не могу даже открыть глаза. Потом… произошёл сдвиг. Не в комнате — во мне. Как будто перекрытый плотиной поток внезапно прорвался. Как будто кто-то ударил по застывшей, мёртвой воде, и она снова потекла, зашевелилась, ожила. Не мой собственный свет — его почти не осталось, — а что-то другое. Чистое, могучее, восстанавливающее. Оно хлынуло в меня извне, как приливная волна, заливая берег после отлива. Смывая леденящую пустоту, заполняя трещины в душе, возвращая тепло туда, где уже поселился холод. Это была сила Мичиру. Не атакующая, не разрушительная. Исцеляющая. Её глубоководное зеркало, её связь с бездонными, живительными источниками океана — всё это она направляла на меня, не жалея себя, чтобы залатать дыры, пробитые тем воровством. Я чувствовала, как её свет проникает в каждую клетку, как вода просачивается в сухую землю, оживляя, возрождая, возвращая к жизни. В тот же миг бордовые щупальца, впившиеся в меня, ослабли. Их хватка, казавшаяся неразрывной, вдруг стала вялой, безвольной. А затем они рассыпались в прах, словно подсохшая глина, которую сжали в кулаке. Сила тяжести, забытая за время ужасного парения, грубо вернула меня к реальности. Я рухнула на кровать — мягкий матрас принял моё истощённое тело с глухим, жалобным стуком. Пружины скрипнули, одеяло сбилось подо мной, но я даже не почувствовала боли. Только облегчение от того, что меня больше не держат. Сил по-прежнему не было. Но появилась возможность. И ярость. Горячая, чистая, животная ярость, подпитанная унижением и болью, поднялась из самых глубин, из того места, где ещё теплилась искра моего существа. Ярость на того, кто посмел сделать меня беспомощной. Ярость на себя за то, что позволила. Ярость, которая была сильнее слабости, сильнее страха, сильнее всего, что они из меня вытянули. Я заставила мышцы слушаться. С хрипом, который прозвучал как рык раненого зверя, втянула воздух в лёгкие. Опираясь на дрожащие, как у новорождённого, руки, поднялась. Мир качнулся — стены поплыли, пол ушёл из-под ног, но я устояла. Вцепилась в край кровати, сжимая пальцами ткань одеяла, и заставила себя не упасть. Комната плавала перед глазами, как в тумане, но я видела достаточно. Мичиру в сияющей форме Сейлор Нептуна. Её аквамариновые волосы развевались на невидимом ветру, зеркало в руке пульсировало ровным, уверенным светом. Она стояла между мной и врагом, и в её позе было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание — не от слабости, а от осознания. Она защищала меня. Она пришла. Она не оставила. Её зеркало было направлено на ту самую фигуру в плаще. Та теперь пятилась к стене, к тому самому пульсирующему фиолетовому пятну, которое теперь казалось раненым и нестабильным — оно то вспыхивало, то угасало, будто дышало с трудом. Этого человека. Эту тварь, которая осмелилась… — Никто… — Мой голос прозвучал хрипло, сорванно, но в нём зазвенела сталь. Та самая, которая когда-то заставляла соперников сходить с дистанции. Та, которую не могли сломить ни демоны, ни Апостолы, ни тысячи лет одиночества на границе. — …не имеет права обращаться со мной так. Я подняла руку. Даже этот жест давался с трудом — мышцы ныли, пальцы дрожали. Но желание, необходимость дать отпор, были сильнее слабости. Гораздо сильнее. — Уран, дай мне силу! Призыв был не криком. Он был клятвой. Обещанием, данным самой себе. Свет, не такой яркий, как обычно, не такой ослепительный, но не менее решительный, окутал меня с головы до ног. Он был бледнее, чем обычно, — я чувствовала это, — но он был. Он вернулся. Прохлада моей воинской формы. Тяжесть сапог на ногах. Знакомый, успокаивающий вес жезла в руке. Всё это вернулось, как долгожданная броня, как дом, в который наконец-то можно войти после долгой разлуки. Я снова была целой. Вернее, я снова была воином. Капюшон фигуры повернулся ко мне. Фиолетовые глаза-точки в его глубине расширились от удивления, а затем — от страха. Настоящего, животного страха. Он заковылял назад, к пятну на стене, как будто пытаясь в него влиться, раствориться, исчезнуть. Я удовлетворённо хрустнула костяшками пальцев, сжимая жезл. Вся накопившаяся злость — за унижение, за боль, за страх, за этот дурацкий грипп, который сделал меня уязвимой, — требовала выхода. Одним сокрушительным ударом. Одним «Сотрясением мира», которое разнесёт эту комнату в щепки вместе с тем, кто посмел… — Харука, нет! — резко предупредила Мичиру, не отводя зеркала от куклы, которую тот всё ещё сжимал в руках. В её голосе была сталь, но не та, что в моём — другая. Холодная, расчётливая, океанская. — Не его! Враг не он! Враг — кукла! Она источник! Я замерла. Жезл застыл в воздухе, свет на его наконечнике пульсировал, ожидая команды, но я не отдавала её. Перевела взгляд на жуткую игрушку. На то, что ещё минуту назад было безжизненным куском фарфора и тряпок. Она смотрела на меня. Своим нарисованным, застывшим в вечной улыбке лицом. Своими стеклянными глазами, которые сейчас, в свете моей силы, казались не пустыми, а… насмешливыми. Как будто она знала что-то, чего не знали мы. Как будто вся эта ситуация была для неё игрой, а мы — всего лишь фигурами на доске. Кукловод был всего лишь оболочкой. Марионеткой. А настоящий враг — тот, кто держал нити. — Хм. — Я усмехнулась, коротко и беззлобно. — Похоже, кукловод и сам оказался куклой. Жалко. Больше раздумий не было. Я подняла жезл выше, чувствуя, как остатки моей силы — и вся ярость, что копилась в груди — фокусируются в его наконечнике. Свет стал ярче, плотнее, тяжелее. Я чувствовала, как он пульсирует в такт моему сердцу, как он ждёт моего слова. — Попробуй поглотить это, — прошептала я, и в этом шёпоте было обещание смерти. — Сотрясение мира! Лазерный луч ударил прямо в куклу. Он был не таким мощным, как обычно — я чувствовала это. Слишком много сил было потеряно, слишком мало осталось. Но этого хватило. Раздался звук. Негромкий, но пронзительный визг — нечеловеческий, тонкий, как звук лопнувшей струны. Кукла в руках фигуры задрожала, затряслась, её краска поползла, оставляя на ткани плаща грязные, чёрные разводы. Стеклянные глаза треснули — сначала один, потом второй, — и из трещин потянулся чёрный, густой дым. Из разверзшегося рта вырвался последний, шипящий шёпот. Он был едва слышен, но я разобрала каждое слово. Каждое, полное ярости, досады и чего-то ещё — сожаления? страха? — …не должен… был покидать… Мёртвую Луну… Госпожа… прости… Кукла рассыпалась. Не взрывом, не вспышкой — тихо, почти жалобно. В облако пыли и лоскутков, которые медленно, нехотя оседали на пол. В тот же миг фигура в плаще издала глухой стон — и обмякла, как пустой мешок, как марионетка, у которой обрезали нити. Безжизненно сползла на пол, и я услышала, как её голова стукнулась о паркет. Фиолетовое пятно на стене сжалось. Пульсировало последний раз — и исчезло, оставив после себя лишь небольшое потемнение на обоях. Тёмное, безжизненное пятно, которое могло сойти за старое повреждение. Тишина. Тяжёлая, но уже не враждебная. Усталая, но мирная. Мы с Мичиру переглянулись. Ни слова не было сказано. Она кивнула — коротко, едва заметно. Я кивнула в ответ. Столько лет битв, столько лет жизни плечом к плечу научили нас понимать друг друга без слов. Мы действовали синхронно, как и всегда в бою. Быстро собрали свои немногочисленные вещи, не оставляя следов. Я ещё шаталась, каждое движение давалось с трудом, голова кружилась, а в груди всё ещё была та странная, звенящая пустота, которую не могло заполнить ничто. Но её рука под моим локтем была твёрдой опорой, её дыхание было рядом, и это помогало держаться. Мы вышли из номера, оставив позади сцену боя, бесформенное тело того, кто был лишь инструментом, и треснувшую куклу, рассыпавшуюся в прах. В коридоре было тихо — никто не вышел, никто не спросил, что случилось. Словно время замерло вместе с нами. *** Мы стояли на пустынном берегу, в нескольких километрах от того злополучного отеля. Ночь была безлунной — только бесчисленные звёзды, рассыпанные по небу, как бисер, и наш собственный, едва заметный отсвет — её аквамариновый и мой голубоватый — освещали кромку прибоя. Шум волн, набегающих и откатывающихся, был единственным звуком, заглушавшим гул в моих ушах после той пытки. Слабость всё ещё ныла в костях, но свежий, солёный ветер прогонял остатки тяжёлого кошмара из комнаты. Я смотрела на тёмный горизонт, чувствуя не физическую, а какую-то иную пустоту внутри. Тот, кто напал… он знал, что искать. Он чувствовал мою энергию, мой свет, мою силу. Сквозь стены, сквозь этажи, сквозь мою болезнь. Он шёл за мной, а я, ослабленная, беспомощная, не могла даже почувствовать его приближение. Значит, мы снова на радаре. И на этот раз у врага был другой почерк — не демоны, рождённые из человеческого страха, не открытая агрессия Апостолов с их масками и театральностью. Это было тихое, целенаправленное воровство. Охота за силой. Охота за нами. — Это новые враги, — констатировала я, не глядя на Мичиру. Мои слова потонули в рокоте прибоя. — Они не похожи на Апостолов. Они… высасывают. Как пиявки. Как паразиты. — Я помолчала, чувствуя, как от одного воспоминания по спине бегут мурашки. — И говорили о какой-то «Мёртвой Луне». — Да, — тихо согласилась она. Её плечо касалось моего, и этот контакт был твёрдым и успокаивающим, как якорь, брошенный в штормовом море. — Похоже, их цель — энергия воинов. Не демоны, не талисманы, не сердца людей. Мы сами. И они нашли тебя первой. «Первой». Это слово заставило меня содрогнуться. Потому что следующей могла быть она. Или кто-то из наших, оставшихся в Токио. Усаги, которая до сих пор не научилась как следует защищать себя. Чибиуса, которая только начинает свой путь. Ами, Рей, Макото, Минако — они сильные, но у них нет опыта внешних воинов, они не привыкли, что охотятся на них самих, а не на тех, кого они защищают. — Нам нужно возвращаться, — сказала я резко, поворачиваясь к ней. Слабость ещё держала меня, но в голосе зазвенела сталь. — Сейчас же. Мы не знаем, сколько их. Они могут атаковать там, пока нас нет. Пока мы здесь, бесполезные, ждём… Мичиру не ответила сразу. Она смотрела на море, и её профиль в свете звёзд был спокоен, но не беспечен. В её позе было что-то древнее, терпеливое, как у скалы, которую тысячелетиями омывают волны. — В Токио есть защитники, — наконец произнесла она. Её голос был таким же ровным и глубоким, как океан перед нами. Ни тени сомнения, ни капли тревоги. Только уверенность. — Защитники? — Я не поняла. Голос прозвучал резче, чем я хотела. — Кто? Полиция? Армия? Они ничего не смогут против таких… — я запнулась, не зная, как назвать то, что напало на меня. Против того, что сосёт звёздную силу из воинов, прошедших через тысячелетия. — Не полиция. — Она повернула ко мне лицо, и в её глазах читалась непоколебимая уверенность. Та самая, которую я видела в ней, когда она впервые подняла трезубец против демона. Та, что не знает поражений. — Усаги. Ами. Рей. Макото. Минако. Чибиуса. И другие, кто придёт на помощь. Наша принцесса и её стражи. Они там. Она произнесла их имена не как список. Как заклинание. Как утверждение веры. Как молитву, в которой не сомневаются. И в этот момент до меня дошло. Она говорила о них. О внутренних воинах. О той самой плаксивой, непредсказуемой, вечно спотыкающейся команде, которая уже не раз спасала мир способами, которых мы, внешние, никогда бы не избрали. Которая побеждала не силой и не холодным расчётом, а чем-то другим — тем, что мы, стоя на границе веками, так и не научились понимать. Она верила в них. Искренне. Не как в ненадёжных детей, которых нужно защищать на расстоянии. А как в силу, способную удержать фронт. Как в равных. Во мне всё взбунтовалось. Старые инстинкты, вбитые приказами королевы Серенити, зазвучали в ушах: — «Ваш долг — охранять. Ваша жизнь — ничто по сравнению с их безопасностью. Вы — щит. Вы — стена. Вы — те, кто стоит между ними и тьмой». Отправлять их на передовую, пока мы сами отдыхаем? Пока я, как последняя слабачка, валяюсь с гриппом в дешёвом отеле? Это было неправильно. Это было против всего, чему меня учили. Но потом я вспомнила. Вспомнила свет Усаги, исцеляющий Чибиусу, возвращающий её из небытия, когда всё было кончено. Вспомнила её упрямую, безрассудную веру, которая оказалась сильнее древнего зла, сильнее Мистресс Найн, сильнее всего, что мы могли противопоставить. Вспомнила, как я сама, лёжа прикованной к стене, пока из меня высасывали жизнь, думала о ней. Не как о ребёнке, которого нужно прятать за стенами. Как о мужественной будущей королеве. Я отвернулась, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ветер трепал мои светлые волосы, бросал их в лицо, но я не убирала их. — Ты правда веришь, что они справятся? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо. — Пока мы… пока мы тут? Пока я была беспомощна, как ребёнок, а ты спасала меня? — Я верю в силу их света, — ответила Мичиру, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Так же, как верю в твой. И в наш. — Она помолчала, и когда заговорила снова, её слова были отточены, как лезвие её зеркала. — Наше место сейчас — не в Токио, где они начеку. Там они знают, что делать. Там они сильны. Наше место — здесь, чтобы выяснить, кто эти охотники и как остановить их, пока они не стали слишком сильны. Мы нужны на передовой расследования, а не в тылу. Её логика была безупречной. Воинской. Холодной. Такой, какой я училась сама тысячелетия. Но она также была логикой человека, который научился делегировать и доверять. Который понял то, что мне, вечному одинокому стражу, привыкшему стоять на границе в одиночестве, ещё только предстояло понять. Что сила не в том, чтобы всё брать на себя. А в том, чтобы знать, когда можно опереться на других. И в этот момент, глядя на доверчивое спокойствие её лица, на меня нахлынула новая волна. На этот раз — вины. Я стояла здесь, на холодном ветру, с женщиной, которую любила больше жизни. Которая только что спасла мне жизнь, не задумываясь, не колеблясь, не спрашивая, стоит ли. Которая верила в меня, когда я не верила в себя. Которая смотрела на меня так, будто я была чем-то большим, чем просто воином, потерпевшим поражение от собственной болезни. И я хранила от неё секрет. Секрет о трёх воинах с планеты Кинмоку. О Сейе, Тайки, Ятен. О принцессе Какю, которая приняла меня как сестру. О музыке, которая звучала в моей крови до сих пор. О той неделе, которую я провела не у родителей, а на другой планете, смеясь и играя на пианино, пока она ждала меня в Токио, веря в мою ложь. Они могли бы стать нашими союзниками. Их сила, их знание, их связь с другой звёздной системой могли бы помочь нам сейчас, когда появились новые враги. Но я не могла рассказать. Потому что боялась. Боялась потерять доверие. Боялась разрушить хрупкий баланс, который мы с таким трудом построили. Боялась, что Мичиру посмотрит на меня иначе — не как на равную, не как на ту, кому можно верить. Боялась, что моя тайная дружба, мой побег на Кинмоку, моя ложь — всё это перечеркнёт то, что между нами было. Слова вертелись на языке: «Мичиру, есть кое-что… Воины с другой звезды… они здесь, на Земле… мы встречались, мы дружили, я летала к ним на планету…» Но я проглотила их. Горьким, тяжёлым комком, который застрял где-то в горле и не давал дышать. Слишком многое было на кону. Слишком свежа была рана от того нападения. Слишком ненадёжным казалось сейчас всё. Что, если эта связь окажется ловушкой? Что, если, рассказав, я приведу новую опасность прямо к нам? Что, если Сейя, Тайки, Ятен — не те, кем кажутся? Что, если я ошиблась? Или хуже: что, если я права, но мой секрет разрушит то единственное, что у нас есть? Я закрыла глаза, позволяя ветру бить мне в лицо. Солёные брызги долетали до губ, и на вкус они были как слёзы. — Хорошо, — прошептала я, и это слово далось мне тяжелее, чем любой удар. — Остаёмся. Выясняем. Но… — Я открыла глаза и посмотрела на неё, в её аквамариновую глубину, в которой тонула каждый раз, когда забывала быть осторожной, — если что-то пойдёт не так в Токио, мы мчимся назад. Мгновенно. Не раздумывая. Не собирая вещей. Она кивнула, и в её глазах промелькнуло облегчение. Она приняла моё согласие за полное доверие её плану. За то, что я наконец-то перестала быть упрямым воином, который не умеет делегировать. За шаг вперёд. Она не знала, что за этим согласием скрывается ещё одна, тщательно охраняемая правда. Что я согласилась не потому, что поверила в Усаги и остальных — хотя, возможно, и в это тоже. А потому, что не могла вернуться в Токио с этой ложью на губах. Не могла смотреть в глаза Мичиру каждый день, зная, что между нами есть стена, которую я сама построила. Мне нужно было время. Чтобы понять, что делать с этой тайной. Чтобы решить, сказать или не сказать. Чтобы быть готовой к последствиям. *** Мы стояли ещё некоторое время в тишине, слушая море и прислушиваясь к тишине внутри себя — каждый к своей. У неё — вера в команду, оставленную в Токио. И решимость найти новых врагов, выследить их, понять их природу, прежде чем они нанесут следующий удар. У неё — ясность. У меня — та же решимость. Та же цель. Но отягощённая грузом невысказанного. Страхом, что, охраняя одну тайну, я могу поставить под удар всё, что мне дорого. Страхом, что правда, которую я ношу в себе, тяжелее любой лжи. Волны набегали на берег, шипели, откатывались назад. Звёзды над головой были холодными и далёкими. Я смотрела на них и думала о Кинмоку. О Сейе, которая сжала мою руку в прощальном рукопожатии. О Тайки, которая сказала: — «Твоё место в нашем ансамбле всегда будет свободно». О Ятен, которая обняла меня так крепко, что я почувствовала тепло её объятия ещё долго после того, как мы расстались. Они были там, где-то среди этих звёзд. Или, может быть, на Земле. Поющие свои песни, выступающие на концертах, живущие своей жизнью. Не зная, что я снова втянута в битву, что меня чуть не убили, что мне нужна помощь. Я могла бы позвать их. Одно слово — и они примчатся. Я знала это. Но вместо этого я молчала. Потому что если я позову их, мне придётся объяснять, кто они. И тогда рухнет всё, что я так тщательно строила. Мичиру взяла меня за руку. Её пальцы были холодными, но в этом холоде было что-то родное, знакомое, успокаивающее. — Идём, — сказала она. — Нам нужно найти место, где можно переждать ночь. Ты ещё не восстановилась. Я кивнула. Позволила ей увести меня с берега, в темноту, к огням прибрежного городка. Её рука была твёрдой опорой, её присутствие — якорем. Я шла рядом с ней, чувствуя, как тяжесть на душе становится чуть легче. Не потому, что секрет исчез. А потому, что она была рядом. Потому что, несмотря на всё, что я от неё скрывала, она всё равно была рядом. Может быть, когда-нибудь я расскажу ей правду. Может быть, она поймёт. Может быть, простит. А может быть, я унесу этот секрет с собой в могилу. Я не знала. Знала только одно: сейчас, в эту минуту, я нужна ей. А она — мне. И этого было достаточно, чтобы идти дальше. Продолжение следует…