Гроза на заре

Какова твоя цена свободы?

Сентябрь 1946 года. Париж, Франция Первая половина сентября была необычно теплой. Париж, казалось, был создан именно для осени, чтобы с ее приходом раскрывать свою тихую, неповторимую красоту. В последний раз Фрэнсис побывал здесь год назад, и, приехав, он не заметил особых перемен. Город по-прежнему дышал тем же теплом и уютом. Он вошел в небольшую квартиру. Крошечная комната с двумя кроватями у стены, маленьким столом у окна, угловой кухней и отдельным санузлом — для кого-то постоянное проживание здесь показалось бы моральным самоубийством, как, пожалуй, выразился бы представитель высшего общества. Но Фрэнсиса тяготила не теснота, а холодное величие высоких потолков и бесконечных окон в фамильном поместье. Эта квартирка была родным домом. — Месье Талли. — В комнату вошел пожилой мужчина. Губы терялись в седой бороде, но за него говорили маленькие добрые глаза. — Я так рад, что вы вернулись. — Спасибо, Мануэль. Я бы хотел остаться здесь на неделю, если это возможно, — произнес он по-французски. — Для вас, месье Талли, — все, что угодно. — Благодарю, — Фрэнсис поставил чемодан рядом с кроватью. — Этого пока должно хватить. — Он протянул хозяину квартиры конверт с франками. — Если решу остаться дольше — сразу скажу. — Не спешите покидать нас, месье Талли. — Старик спрятал конверт в карман брюк. — Может, вам порекомендовать проводника? В прошлый раз вы так и не осмотрели Париж как следует. — Благодарю, но не стоит, — ответил Фрэнсис, скрестив руки на груди. — Я здесь по-особому делу. — Тогда не смею больше отнимать у вас времени, месье Талли. Приятного пребывания в Париже! — старик с легкой улыбкой вышел из комнаты. Фрэнсис, сунув руки в карманы, вышел на небольшой балкон. Отсюда, с пятого этажа, между крышами виднелась верхушка Эйфелевой башни. Он нервно поджал губы, достал из кармана портсигар и зажигалку. Молодость ушла, огонь в глазах потускнел, а на воспоминания уходили последние силы. Он не носил белую рубашку и черную жилетку, как прежде. На нем была широкая рубаха бежевого цвета, небрежно распахнутая на груди. Брюки больше не были строгими; они обвисали на поясе, подчеркивая худобу, а их шерстяная серая ткань придавала его облику небрежность, которой прежде он избегал. Фрэнсис больше не напоминал аристократа, который с достоинством носил фамилию Талли и поправлял синий галстук у груди. Теперь он был тем, кем мечтал стать всю жизнь — просто Фрэнком. Одна только мысль о переменах заставляла его вновь копаться в прошлом. Многое изменилось с тех пор. Фрэнсис, некогда ненавидевший любую растительность на лице, теперь позволял себе появляться на людях с щетиной. Его волосы отросли, стали гуще и вились на концах. Кожа оставалась чувствительной, с легким бледным оттенком, и, несмотря на свою мягкость, по-прежнему носила рубцы, оставленные войной, как напоминание о том, что в те годы жизнь не стоила почти ничего. Все, что осталось неизменным, — это темно-карие глаза, искаженные вечной грустью брови, нос с явно заметной горбинкой и вытянуто-овальное лицо с сужающейся линией челюсти, на щеках которого при улыбке проступали складки и неглубокие ямочки. Это было частью его самого с детства и останется до самой смерти. Фрэнсис нахмурился, прикусил щеку изнутри. Он резко мотнул головой и вышел с балкона, оставив сигарету тлеть в пепельнице. День близился к завершению, но Фрэнсис торопился покинуть центр Парижа. Он мчался по дороге на арендованной синей машине. Автомобиль был невелик, но вполне подходил для одного. — Когда-то мой Бентли Марк был мощнее, быстрее и элегантнее тебя, — Фрэнсис постучал пальцами по рулю старого Пежо и усмехнулся. — Но ты тоже ничего. Экономичнее. Район становился более тесным — начинался Монтрей[1].  Сжав руль крепче, он вывернул его в сторону обочины и с силой потянул рычаг на себя. — Если мы с тобой и дальше будем парковаться таким образом, до конца поездки я, пожалуй, не доживу. Фрэнсис медленно вышел из машины, надел солнцезащитные очки и накинул на плечи потертую кожаную куртку. За пределами центра ветер был сильнее, воздух — холоднее. Солнце, еще недавно теплое, клонилось к закату. Он попытался захлопнуть дверь, но та вновь приоткрылась. Сделав глубокий вдох и выдох, Фрэнсис с усилием захлопнул ее. Раздался долгожданный щелчок. Он похлопал в ладони и зашагал по песчаной обочине, оглядывая дома по обе стороны. Каштаны, тянущиеся вдоль проезжей части, обрамляли ухоженные участки с фасадами, увитыми зеленью, аккуратными заборами и садовыми дорожками. Пройди он немного дальше, и вечернее дуновение ветра в парке Монро[2] встретило бы его с той же прохладной нежностью. Но на этот вечер у него были другие планы. Дом, скрытый за листвой, предстал за поворотом. Сняв очки, он поставил руки на бедра, прикусил нижнюю губу и кивнул своим мыслям. — Все по-прежнему. А чего ты ждал? Ты чего-то ждал? — Он опустил взгляд себе под ноги, сделал несколько шагов к деревянной дверце в заборе. — Ох, Фрэнк, прекрати, — усмехнулся, обращаясь к себе. — Здесь все так же красиво, как и год назад. Ничего не изменилось. Разве что ты, Фрэнк, — кивнул, просунул руку сквозь доски, нащупал щеколду, распахивая перед собой путь в чужой дом. — Я нежданный гость, но все же я пришел. Он ступил на вымощенную плиткой тропинку, закрыл за собой калитку и опустил голову, чтобы не задеть яркую листву липы и платана. Деревья возвышались над садом — старые, незыблемые, как и сам дом из парижского камня. Дойдя по извилистой тропе до крыльца, Фрэнсис бросил взгляд влево, на беседку, скрытую от посторонних глаз живой изгородью из гортензий. Вокруг дома тянулись клумбы, между которыми виднелись аккуратные грядки с рыхлой землей. Цветы готовились уйти на зимний покой: розы, тюльпаны, нарциссы, гиацинты и пионы — привычный для здешнего климата набор. Сколько бы он ни всматривался, за листвой и деревянным забором все равно ничего не было видно. Укромный уголок. Только отдаленный шум машин, доносящийся с улицы, вырывал его из этого сладкого ощущения уединения и свободы в этом тихом, надежно скрытом месте. Фрэнсис посмотрел на входную дверь, и привычная уверенность растаяла. Сердце забилось чаще, ладони наполнились жаром, а все тело сжалось в неприятном волнении. — Пора, — собрав всю решимость, он ступил на лестницу и постучал в дверь. Ожидание казалось мучительно долгим, хотя прошла лишь минута, как дверь распахнулась. Молодая девушка, появившаяся на пороге, явно не ждала гостей — ее лицо в первые секунды выглядело хмурым и отчужденным. Но, увидев Фрэнсиса, выражение мгновенно смягчилось. Руки, до этого крепко державшие на груди вязаную шерстяную накидку, опустились. Глаза распахнулись, а нижняя губа начала невольно подрагивать. Прежняя холодность исчезла, уступив место искренним чувствам, отразившимся в ее глазах. Эти бессловесные, напряженные секунды прервались появлением французской гончей, которая взволнованно принялась обнюхивать гостя; узнав запах, тут же бросилась ему на грудь, виляя хвостом. Мужчина с улыбкой опустился на одно колено и стал энергично гладить ее по голове и бокам. Собака, не в силах удержаться на месте, начала носиться вокруг них, издавая радостные звуки. Отпустив ее из объятий, Фрэнсис поднялся и снова посмотрел на девушку; пальцы скользнули к затылку, нащупав старый рубец, а щеки вспыхнули румянцем. — Исидора! Ах, простите… мисс Дюбуа. Я так рад, очень рад видеть вас, — пробормотал он, запинаясь, и посмотрел на ее правую руку. — Можно?.. Я хотел лишь поприветствовать… Она не дала ему договорить: быстрым движением притянула его к себе и крепко обняла за шею. Накидка соскользнула с плеч и упала на пол, открывая дрожащие плечи. Фрэнсис не решился обнять ее в ответ. — После того случая мы ничего не знали о тебе. Мы не хотели верить Тьерри Саварру, когда он говорил, что ты погиб. До сегодняшнего дня мы не знали, жив ли ты, — произнесла она, немного отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. Фрэнсис опустил голову, не зная, что сказать, и молча протянул ей руку, вспомнив, что Исидора никогда не знала, кто должен подать руку первым. Легкая, уставшая улыбка осветила ее лицо, и она уверенно вложила ладонь в его. Он тут же поднес ее руку к губам, слегка коснувшись пальцев. — Ты ведь помнишь, как у нас принято здороваться, — добродушно промолвила Исидора, когда Фрэнсис выпрямился. — Припоминаю, что не слишком сдержанно, как у меня дома. La bise[3]? — переспросил он, глядя на нее с некоторой застенчивостью. — Конечно. И давай обойдемся без формальностей, — ответила она, наклонилась к его лицу и прикоснулась щекой к его щеке. — Мы ведь друзья. — Всем ли девушкам нравится так встречать мужчин в Париже? — Лично мне — нет. Но с самыми близкими это кажется естественным. А теперь не стой на пороге, проходи в дом. Я приготовлю чай. Насколько помню, кофе ты не особо любишь. — Прошу меня извинить, но я спешу. У меня здесь одно дело, — сказал он, отводя взгляд в сторону. — Грегори, да? — Как он поживает? Все, что я получил от него за год разлуки, — это письмо на Рождество с извинениями. Я вернулся, чтобы поговорить с ним лично. Если все рухнуло у нас обоих, стоит выяснить это лицом к лицу, а не через бумагу, — уже увереннее произнес Фрэнсис и, наконец, посмотрел Исидоре в глаза. Девушка с опаской взглянула на него и спросила: — Помнишь отца Натаниэля и место, где он служит? — Деревня Ле-Бек-Елуэн[4]? — Значит помнишь, — выдохнула Исидора. — Грегори, он там… — Тогда я не буду терять ни минуты, — перебил он и поспешно спустился со ступенек. Исидора не поспевала за ним, поэтому ускорила шаг и догнала его у калитки, дотронулась до руки, заставляя обернуться. Фрэнсис вопросительно посмотрел на нее, и тот страх в ее глазах, который говорил сам за себя, испугал его сильнее, чем мысль о предстоящем разговоре с Грегори. — Фрэнк, давай без спешки. Сначала все обсудим, и… — Я отправляюсь в деревню немедленно. — Прошу, поезжай хотя бы с утра. Надвигается буря, — сказала она, взглянув на темно-синюю тучу, медленно накрывавшую розоватое небо. — Я больше не могу ждать. — Фрэнсис поднял глаза к узкому просвету, проглядывающему сквозь оранжевую листву. — Не выдержу и часа больше. Прошу простить меня, — сказал он и сделал низкий поклон. — Вынужден покинуть твой дом. Прощай, мадемуазель Дюбуа. — Месье Талли… Фрэнсис не обернулся, несмотря на ее попытки остановить его. Он мчался по дороге, стараясь оторваться от мрачной тени грозы, что рассекалась позади белыми разрядами. Город остался позади. Впереди — безмятежный пейзаж увядших полей и пылающих осенью деревьев. Солнце опускалось к горизонту, окрашивая последние просветы в небе в бледную, прозрачную гладь морского цвета. А туча в зеркале заднего вида неумолимо приближалась, гналась за ним, неся с собой надвигающуюся бурю. [1] Монтрей — пригород Парижа, расположенный к востоку от столицы. [2] Парк Монро — парк в восточном пригороде Парижа, Монтрей. [3] La bise (фр.) — традиционное французское приветствие: легкие поцелуи в обе щеки между близкими людьми. [4] Ле-Бек-Елуэн — коммуна в Нормандии, известная бенедиктинским аббатством XI века; в XX веке — уединенное поселение.