Гроза на заре

О, где ты, утро завтрашнего дня?

Седой старик и юноша влюбленный,

В душе и радость и печаль храня, —

Все ждут твоей улыбки благосклонной.

Но всякий раз, неотвратим, как тень,

Сегодняшний тебя встречает день.

Перси Биши Шелли. «Завтра». 1821.

14 июля 1942 года. Войсковой транспорт «Orontes» шел северным курсом, направляясь к Суэцкому каналу. Фрэнсис уверенно шагал по коридору судна, просматривая список подчиненных, которых он должен был повести за собой. Это был его первый опыт руководства в полевых условиях, а не в учебных классах училища или на базе, где все казалось упорядоченным и предсказуемым. Он был молод — возможно, слишком молод для такой роли. И все же именно его аналитический ум и способность быстро просчитывать ситуацию делали его подходящей кандидатурой. В училище он получил прозвище «Малый гений» — за умение предугадывать ходы не только на шахматной доске, но и в любой игре: покер, карты, шашки. Его невозможно было обыграть — он всегда действовал хладнокровно, точно и был на шаг впереди. Однако его главный секрет заключался в простом: он не садился за игру с теми, кто мог его превзойти. Потенциал необходимо было использовать грамотно. Фрэнсиса не задержали в Англии по его настойчивой просьбе — он категорически отказался заниматься бумажной работой в Лондоне. Он не хотел оставаться в тылу. Желание попасть в самую гущу событий было столь велико, что командование отправило его на передовую — в Египет, где после провала Газальской операции[1] и в преддверии битвы при Эль-Аламейне[2] требовались амбициозные, стратегически мыслящие и хладнокровные офицеры. Фрэнсис отказался от места в штабном подразделении в Лондоне, где все шло по строгому расписанию строевых нормативов и инструктажей, и добился отправки в действующую армию. Британские силы срочно перебрасывали ресурсы в Северную Африку, где шли ожесточенные бои против армии Роммеля[3]. Туда и направлялся Фрэнсис, получивший звание младшего лейтенанта. Ему доверили связной взвод, приданный пехотному батальону, который получил кодовое название «Fox-Three»[4]. Последняя пересадка ожидала его в Кейптауне, у мыса Доброй Надежды, где корабль пополнял запасы и забирал военнослужащих, направленных на североафриканский фронт. Его включили в список в последнюю минуту, и путь до нужного судна, где уже находился его малый взвод, оказался непростым: приходилось пересаживаться с одного транспорта на другой. Эти корабли перевозили части Восьмой армии[5], спешно направленные на помощь подразделениям, с начала июля сдерживавшим натиск армии Роммеля в Северной Африке. Фрэнсис не знал, как отреагируют солдаты на резкую смену младшего лейтенанта. Он не строил иллюзий и не надеялся на теплую встречу. Его не было с ними с самого начала, он не делил их быт, и пока оставался чужим. Все, на что мог полагаться молодой офицер, — это на силу слова и способность считывать настроение группы, подстраиваться под нее. Аристократические манеры следовало оставить за бортом. Здесь нужно было стать своим — для парней, которым чужда выправка, а дисциплина — не всегда повод повиноваться. Узнав у подполковника, где размещен его взвод, Фрэнсис не стал терять времени и сразу направился к ним. Секция насчитывала десять человек, включая его самого. Каждый выполнял ключевую функцию в системе связи. Радисты работали с полевыми радиостанциями, линейные связисты — за прокладку и восстановление телефонных линий. Механик следил за техническим состоянием оборудования, а посыльный обеспечивал доставку сообщений вне радиосети. Капрал, исполнявший обязанности заместителя командира, координировал действия секции. Фрэнсис, офицер без боевого опыта, остро ощущал ответственность за взвод, который ему доверили. Младший лейтенант стремительно взбежал по лестнице, перескакивая через ступени, и выбежал на палубу. Теплый ветер ударил в лицо, солнце ослепило глаза; зажмурившись, нащупал в кармане солнечные очки и надел их. Беспокойство нарастало: он знал, что большинство его подчиненных — выходцы из рабочего класса, люди без академического образования, воспитанные улицей, где уважение завоевывалось не титулом, а силой, хваткой и умением не уступать. Всю дорогу Фрэнсис пытался подготовить себя к первому столкновению — к брани, к грубым шуткам, к испытующим взглядам — всему, что, наверняка, обрушится на него уже в первый же день. Но, несмотря на внутреннюю настороженность, он чувствовал азарт. Желание вступить в разговор с теми, чья жизнь была столь далека от его собственной, манило его, вызывая подлинный интерес. Его мать родилась в простонародье, и ему всегда было любопытно, в каком окружении она росла, какую жизнь вела до встречи с отцом. Впереди раздался громкий смех, сопровождаемый чавканьем и плевками. Фрэнсис резко обернулся. На палубе шумело множество солдат, но его взвод держался особняком в кормовой части, укрывшись под полуденным солнцем, ожидая появления нового командира. Он глубоко вдохнул, крепче сжимая в руках папку с личными досье подчиненных. С каждым шагом он слышал все больше: — Мля, ну ты видел? — Да ну его в жопу. — Ни фига себе какая пушка. — А та девчонка была хороша. Все нравственные ориентиры и идеалы, вложенные отцом с детства, Фрэнсис должен оставить в Англии. Если он хочет стать своим среди этих людей, ему придется быть таким же, как они. Младший лейтенант был почти одного возраста с большинством из них, но это не могло стать решающим фактором. Чтобы операции проходили без сбоев и взвод работал слаженно, он должен был стать для них не просто командиром, а опорой. Как только он приблизился, разговоры стихли. Девять грязных, непричесанных и небритых мужчин обернулись к нему. Их усталые, загорелые лица сохраняли насмешливое выражение, но в глазах читалась скрытая настороженность. Они смотрели на него как волки смотрят на чужака в стае — оценивая, стоит ли признавать его своим. От них пахло потом, табаком, землей, пылью и тяжелым, неуловимым запахом долгой казарменной жизни. — Внимание! — раздался низкий, хриплый голос. Это был один из самых рослых и крепких бойцов. Он выглядел чуть опрятнее остальных — возможно, лишь потому, что стоял ровнее. Хотя, по мнению Фрэнсиса, он был все тем же — грубый, небритый, дурнопахнущий, неухоженный, но не производящий впечатления законченного неряхи. Кожа — обветренная, светлые волосы выгорели под солнцем, а постоянный прищур оставил на юношеском лице грубые морщины. Фрэнсис сразу понял: этому человеку доверяют. Они слушались, наблюдали — именно его реакцию ждали, решая, стоит ли воспринимать нового командира всерьез. Солнце палило нещадно. Никто не говорил ни слова и не подумал подняться. Они сидели, лениво переглядывались — явный сигнал, что помогать младший лейтенант должен был сам себе. Тот, кто первым подал голос, теперь бегло окинул Фрэнсиса взглядом с ног до головы, фыркнул себе под нос и, соизволил обернуться к остальным: — Ну, встаньте вы, наконец. Они нехотя поднялись с ящиков и выстроились в неровную шеренгу. Один покачивался на месте, другой закурил, третий продолжил разговор, перебрасываясь грязными шутками, давая понять, что для них ничего не изменилось. — Меня зовут Фрэнсис Талли. Мое звание — младший лейтенант. Капрал Эмиль Боннель — мой заместитель. Боннель, подойдите ко мне. Догадки Фрэнсиса оказались верными — парень, единственный из всех, кто подавал команды, шагнул вперед, прикрыл глаза и поднял голову к небу. — Лордик[6] значит, еще и на еврея смахивает, — раздался насмешливый голос из строя. По палубе прошелся приглушенный смешок, чей-то кашель заглушил его; в воздухе повисло сдержанное веселье. — Вы уже и это успели узнать, — Фрэнсис усмехнулся, едва сдержался, чтобы не ответить грубо. — Если хотите, можете звать меня «сэр». Это звучит куда лучше, чем «лордик». Он сделал паузу, опустил очки на кончик носа и, прищурившись от солнца, медленно окинул каждого взглядом. Молчание затянулось ровно настолько, чтобы они поняли — его не пугает их пренебрежение. Уже с первого взгляда стало ясно: по уставу, как в доблестной британской армии, их не построить. Дисциплина здесь была лишь словом, витающим в воздухе. — Я знаю, что вы думаете. — Он вновь провел взглядом по лицам, ловя ухмылки. — Что я очередной офицер из хорошей семьи, который ничего не смыслит в войне. — Прямо в точку, лейтенант, — бросил Эмиль, и его усмешка передалась остальным. Фрэнсис выдержал его взгляд, спокойно вернул очки на переносицу, поставил руки в бока и кивнул: — Ты прав, капрал. Я еще не воевал, в отличие от тебя. Но поверь, меня не просто так отправили сюда. Умею немало. — И что же вы умеете, лордик? — спросил один из солдат из центра строя. Фрэнсис повернул голову. Он заметил, что тот смеется не один — рядом с ним стоял напарник, усмехаясь и шепча что-то на ухо товарищу. Вот и они — главные задиралы, с которыми придется бодаться всю службу. — Как тебя зовут? — Дерек Бауэр, лордик. Линейный связист. — А я, — с воодушевлением подхватил его напарник, — Иен Лоуренс. Такой же линейный связист. Фрэнсис молча кивнул, достал карандаш и записал их имена в журнале. — Лордик, — не унимался Дерек, — вы говорили, что умеете многое. А ваши белые ручки хоть раз кому-нибудь по челюсти прописывали? Или они у вас только для игры на пианино? — Или для того, чтобы девчонок завлекать, — подхватил Иен. Среди солдат раздался громкий хохот. Фрэнсис же не был настроен на шутки. Он медленно снял очки, тяжело вздохнул, натянул улыбку и поднял лицо к солнцу, наслаждаясь теплом. — Вместо размахивания кулаками предпочитаю действовать изящно. Силы надо экономить. — Само изящество! — выкрикнул Дерек, изображая кривой реверанс. — Вы только взгляните! Какой самодовольный тип! Чтоб меня черти взяли, если это чудо проведет с нами всю службу в забытой всеми принцессами и королями Египте. — Изящество бывает разным, — усмехнулся Фрэнсис. — Я могу обыграть вас, не прибегая ни к силе, ни к словам. Взволнованный гул прокатился по строю. Солдаты начали перешептывались, явно недоумевая. Эмиль, скрестив руки на груди, смотрел себе под ноги и ухмылялся. Фрэнсис спокойно сделал несколько шагов вперед, и солдаты, к его удивлению, беспрекословно расступились. Среди ящиков и разбросанных вещей на палубе, стояла коробка, на которой валялись игральные карты, фантики от провизии и окурки. Он хмыкнул, надел очки и обернулся к подчиненным — те с нескрываемым любопытством ждали продолжения. — Мы играем, — произнес он спокойно. — Я против вашего капрала. — И в чем смысл? — небрежно бросил Иен, переводя взгляд на Эмиля, который уже направлялся к коробке с картами. Фрэнсис уловил слабый блеск в глазах молодого капрала и понял: не ошибся. Люди из рабочего класса часто находили утешение в азартных играх, особенно когда им приходилось брать от жизни то немногое, что она давала. — Если я проиграю, — продолжил младший лейтенант, выжидая их реакции, — сделаю все, что вы скажете. Взвод загудел. На лицах заиграли предвкушение и азарт. Солдаты начали тянуться ближе. — А если выиграешь? — с прищуром спросил капрал. — Тогда вы начинаете воспринимать меня всерьез. — И как нам быть уверенными, что наш благородный лейтенант не будет жульничать? Фрэнсис молча расстегнул рубашку, сбросил ее на ящик и поднял руки. Кто-то одобрительно присвистнул, другие, воодушевленные зрелищем, забрались повыше — на ящики и бочки, готовясь наблюдать за игрой. Он уселся за ящик, служивший столом, взял колоду и ловко перетасовал ее, не сводя взгляда с Эмиля. — Ты странный для лейтенанта, — бросил капрал, медленно опускаясь напротив. — Возможно, — усмехнулся Фрэнсис. — Но играть умею. Карты легли на ящик, и игра началась. Фрэнсис спокойно отвечал на каждый розыгрыш, внимательно следя за каждым движением. Он был готов к попытке жульничества — чести он не ждал. Но в этом и был смысл риска: он был уверен, что не проиграет. Первая раздача закончилась ничьей. Напряжение в воздухе усилилось, солдаты начали делать ставки. Кто-то предложил сигарету на победу капрала, другой поставил жестяную банку из-под тушенки — «на лордика». Во второй раздаче удача была на стороне Фрэнсиса, и он забрал банк, вызвав ропот среди проигравших. Эмиль, пойманный азартом, в третьей раздаче рискнул. Слишком самоуверенно. Фрэнсис лишь хмыкнул, не сводя с него взгляда. Солнце жгло плечи и спину, но жары он почти не ощущал — накал исходил не от палубы, а от взгляда соперника. Они были разными: разное воспитание, разные принципы, разные жизни. Но сейчас все решалось одной партией. Фрэнсис медленно выложил карты. Стрит. У Эмиля — две пары[7]. — Вот дьявол, обыграл меня, гребаный аристократ, — пробормотал он с досадой, запуская пальцы в волосы. Фрэнсис слегка наклонился вперед и широко улыбнулся. На лице появились легкие складки, а голос прозвучал почти дружелюбно: — Просто я лучше тебя считаю шансы. Поэтому я лейтенант. Взвод загудел. Кто-то хлопнул Фрэнсиса по плечу — так сильно, что он с трудом сдержал болезненный стон. Но это была победа. И, что важнее, ее признали все. — Ну ты и неудачник, Боннель, — хохотнул Иен, когда Эмиль встал рядом с ним. — Отвали, идиот, — буркнул тот, махнув рукой. — Так, построиться, — громко сказал Фрэнсис. — Ой, неужели бал? — зевнул Дерек, но, несмотря на насмешку, послушно вытянулся в стойку. — А как же приглашение? Разве лордики не рассылают их официально? — подхватил Иен, усмехнувшись, но тоже выпрямился рядом с другом. — Эй, лейтенант, а правда, что у вас слуги есть? — лениво спросил Эмиль, расставив руки по швам. — Да, и даже форму моют, — спокойно бросил Фрэнсис, выжидающе наблюдая, как остальные один за другим принимают строй. — Ну ни хрена себе, я бы тоже хотел себе слугу, — хохотнул Эмиль, переглянувшись с остальными. — Вряд ли сможешь себе это позволить, — усмехнулся Фрэнсис, бросив на него выразительный взгляд. Взвод выстроился в шеренгу, дожидаясь, пока командир приведет себя в порядок. Фрэнсис поднял журнал и велел каждому назвать себя. Они по очереди шагали вперед, называли имя и номер, коротко отдавали честь и становились обратно в строй. Дерек Бауэр и Иен Лоуренс — линейные связисты. На удивление Фрэнсиса, даже повадками и внешностью они походили друг на друга: высокие, крупные, вытянутые лица, длинные носы, оба носили густую бороду и усы. Стрелок в столь малом отряде был один — Эрик Коул, с заметной особенностью в виде красной сыпи на лице и шее. Фрэнсис подавил жалость во взгляде, уже представляя, как недуг испортит его лицо под палящим солнцем. Самый младший — Джон Китч; сослуживцы называли его Джонни. Восемнадцатилетний паренек с русыми кудрями и веснушками на щеках. Он испуганно оглядывал нового командира, но, стараясь не выбиваться из группы, смеялся неуверенно, поглядывая на старших. Он был связным и работал с документацией. Работенка под стать ему — худому и не слишком высокому парню. Гарри Эдвуд, заросший грубой щетиной, кривился от шуток Иена и Дерека — техник, отвечающий за инструменты и катушки для связи. Говард Полонски — такой же молодой, как и все остальные, — числился разведчиком. Ни тени серьезности на лице, хотя стоял стройнее всех в шеренге. Постоянно то и дело поправлял свои очки, державшиеся на одной ножке оправы. Митчелл Роуэл был радистом, отвечал за радиосвязь и аппаратуру. Как отметил Фрэнсис, самый спокойный из всех присутствующих. Самым старшим из них был медик Гарет Хоуп, которому недавно исполнилось двадцать четыре. Рыжий, высокий, он был всего на несколько месяцев старше Эмиля Боннеля — капрала и заместителя двадцатиоднолетнего младшего лейтенанта Фрэнсиса Талли. «Так-то лучше», — хмыкнул он, отмечая последнего. — Что же… — Он отошел назад, махнув рукой. — До Александрии[8] неделя пути. Отдыхайте, пока можете. В Египте не будет ни времени на отдых, ни времени на перекур. Вольно. Он развернулся и быстро ушел, не задерживаясь. На лице все еще играла спокойная, довольная улыбка. Его первая маленькая победа. На следующий день воздух стал плотным, пропитанный морской солью и жаром. Солнце припекало сильнее, намекая, что точка назначения уже близко. Фрэнсис вышел на палубу, но вместо того, чтобы сразу подойти к своим подчиненным, задержался в стороне, решив понаблюдать. Они курили, играли в карты, громко разговаривали, смеялись — ничто не изменилось с прошлого дня. Присмотревшись, он начал замечать особенности: Дерек с ожесточением чесал шею, Эрик возился с бородой, Джонни непрерывно тер голову, будто не в силах избавиться от навязчивого зуда. Младший лейтенант снял очки, тяжело выдохнул и сжал пальцами переносицу. Он уже слышал в голове ожидаемые шуточки и непристойные комментарии, которые неминуемо последуют. Паразиты мешают сосредоточиться в бою, отвлекают, вызывают дискомфорт, который в определенный момент может стоить кому-то жизни. Да, пусть лишь на несколько дней, но он обязан избавить их от зуда, ставшего привычным спутником солдатской жизни. Когда он подошел, никто не обратил особого внимания. Все та же игра в карты, те же разговоры. Фрэнсис прочистил горло и громко объявил: — Доброе утро! Первый приказ: в течение часа все будут выбриты налысо. Без исключений. Корма на миг погрузилась в тишину. Только шум волн и крики морских птиц раздавались на фоне. Солдаты бросали на него настороженные взгляды. Одни недоумевали, другие с трудом скрывали ужас. — Чего?! — Дерек дернулся, выпрямляясь. — Проклятье, лейтенант, это что, новый армейский закон? На волосы? Прямо на волосы?! — взвыл Иен. Фрэнсис медленно перевел взгляд на Эмиля, стоящего в стороне, равнодушно наблюдавшего за происходящим, словно это его не касалось. — Капрал, объясните джентльменам, почему этот вопрос не обсуждается. Эмиль зевнул, потянулся, сунул руки в карманы и, не торопясь, бросил через плечо: — Все просто, парни. У вас завелись вши. Взвод загудел, взрываясь возмущенными выкриками и нервным хохотом. — Да ладно! Вши — это нормально! — вскочил Дерек, оглядывая товарищей в поисках поддержки. — Вши не убивают, а вот бритва — запросто, — продолжал Иен, глядя на лейтенанта с явным негодованием. — Аристократ просто не хочет, чтобы к нему лезли простолюдины. Он их боится, — хмыкнул Эмиль. Взвод засмеялся. Шум быстро разнесся по палубе, Гарри хлопнул по плечу самого младшего солдата, будто только что услышал самое остроумное в жизни замечание. Но Фрэнсис не изменился в лице. Он терпеливо ждал, пока волна смеха утихнет, а когда наступила тишина, заговорил ровным, спокойным голосом: — У меня нет проблем с простолюдинами. У меня есть проблемы с паразитами. Я терпеть их не могу. — Черт, лейтенант, да ты опасен, — усмехнулся Эмиль. — Ты только что назвал их паразитами. — Вы не высадитесь в Африке с вшами, — невозмутимо продолжил Фрэнсис. — Либо вы делаете это сами, либо я брею вас лично. Он сложил руки за спиной и чуть склонил голову, наблюдая за их реакцией. — А лобок тоже сбривать, сэр? Или правило распространяется только на головы? — протянул Говард, ухмыляясь. — Если боишься, что там тоже завелись вши — можешь побриться. Но потом жаловаться не надо. — Да ладно, лейтенант, вы хотите, чтобы парни были выбриты как младенцы? — с ухмылкой вставил Эмиль, подходя ближе и вставая рядом с ним. Фрэнсис медленно опустил очки на кончик носа, прищурился и, не убирая улыбки, ответил: — Как ваш командир, я всего лишь забочусь о гигиене. Но если кому-то нравится ощущение свежести — я не возражаю. Солдаты дружно рассмеялись. Иен, хлопая Дерека по спине все сильнее, хохотал до слез, пока вдруг не замер, будто его осенила неожиданная мысль. — Лейтенант, а вы случайно не служили в ВМС? Говорят, у моряков строгие правила насчет этого… Связист резко перестал смеяться, нахмурился, вспомнив слова Говарда: — Подождите… В паху они тоже могут быть?! — его глаза широко распахнулись. — Это значит, брить надо не только бошку?! — Такими темпами мы вообще растеряем всю нашу мужественность, — мрачно пробормотал Дерек, исподлобья глядя на Фрэнсиса, словно именно он был виновником всех их бед. Фрэнсис только усмехнулся: — Если вы думаете, что мужественность определяется количеством волос, мне жаль ваших женщин. Эмиль сделал шаг назад, встал рядом с Иеном и Дереком и громко заявил: — Эй, парни, похоже, наш лейтенант считает себя экспертом по женским предпочтениям! — Ага, сэр, поделитесь знаниями! — подхватил Иен. — Нам нужно знать, как компенсировать потерю волос! — Компенсируйте умением говорить. Хотя нет, вы же британские солдаты. У вас остается только один выход. — Какой?! — нетерпеливо выкрикнул Дерек, делая шаг вперед. — Работать языком. Наступила глухая тишина. Фрэнсис, осознав, что только что сказал, едва не ужаснулся. Но, к счастью, его глаза скрывали темные стекла очков, и солдаты не увидели того негодования, которое он испытал в адрес самого себя. «Ну все, прощай, аристократия, прощай, вежливость. Теперь ты такой же недалекий, как и они». Эта мысль пронеслась в голове вместе с теплым морским ветром, но молчание длилось недолго. Солдаты подхватили его шутку, и, разразившись дружным смехом, искренне ее оценили. Фрэнсис не мог не удивиться: он бы никогда не позволил себе подобные слова ни в обществе достойных господ, ни при друзьях, ни — тем более — при дамах. Этот грубоватый юмор оказался близок его подчиненным. Дерек махнул в сторону лейтенанта рукой и, едва справляясь со смехом, выдохнул: — Ой, лейтенант, да чтоб тебя! Ты что, хочешь сделать из нас французов?! — Боже, вот это аристократическое воспитание! — усмехнулся Эмиль. — Вы меня пугаете, лейтенант. — Ты просто не привык к хорошему чувству юмора, капрал, — быстро бросил Фрэнсис, стараясь удержать натянутую улыбку. Шутки сыпались одна за другой, сопровождая их путь в трюм, где всех ожидало вынужденное бритье. Каждый выражал свое недовольство: кто-то бурчал под нос, кто-то громко возмущался, а самые смелые — Дерек и Иен — даже попытались обозвать Фрэнсиса, но он и бровью не повел, продолжая методично сбривать с их голов и подбородков волосы. Когда процедура была завершена, трюм напоминал парикмахерскую после воскресной ярмарки — на полу лежали волосы всех оттенков, от рыжеватого до угольно-черного. Дерек, драматично воздев руки к потолку, шагнул вперед, отдал честь валяющимся на полу прядям и с притворной скорбью произнес: — О нет, прощайте, мои товарищи, с вами жилось веселее. — Сэр, разрешите доложить, — подошел к нему Эмиль, вытянувшись. — Вши ликвидированы со всех голов нашего взвода. — Мы теперь похожи на тех типов, что служат в королевской гвардии, — пробормотал Иен, изучая свое отражение в зеркале. — Если хотите стоять, как королевская гвардия, могу организовать строевые тренировки, — невозмутимо пожал плечами Фрэнсис. — Не, лейтенант, мы, пожалуй, останемся просто лысой бандой, — фыркнул Иен, оборачиваясь к нему. — Прощай, моя красота, — с трагичным видом Дерек ударил себя по щекам. — Девки теперь точно на меня не посмотрят. Я выгляжу как ребенок! — Все, ребята, пора смириться, — хмыкнул Эмиль, хлопнув в ладоши. Он лениво шагнул к Фрэнсису, разминая плечи. — Мы теперь ходячие яйца. — Если так, то следите, чтобы вас не разбили, — усмехнулся Фрэнсис, усаживаясь на стул. Толпа все еще продолжала веселиться, пока их смех вдруг не угас. Фрэнсис взял бритву и, не говоря ни слова, начал сбривать свои темные, вьющиеся волосы. Делал это спокойно, без пауз, глядя в зеркало. В трюме повисла тишина. Ни одна шутка, ни один вздох не сорвались с губ. Все молчали. — Охренеть, — едва слышно прошептал Иен, бросая ошарашенные взгляды то на Дерека, то на Эмиля, то на остальных радистов. Сбрив последние пряди, он медленно провел ладонью по идеально гладкому черепу, оценивая новое ощущение. Затем вздохнул, улыбнулся своему отражению в зеркале и, поднявшись, оглядел взвод. Но вдруг застыл, заметив, как все безмолвно уставились на него, будто не могли подобрать слов. Он сделал это без лишних мыслей — чтобы показать, что они равны, и, судя по их взглядам, для них это значило куда больше. Солдаты переглянулись между собой. Первым разрядил обстановку Иен. Раздув щеки, он наклонился вперед, оперся руками на колени и громко расхохотался. Остальные тут же подхватили его смех, заполнив трюм гоготом. Фрэнсис окинул их взглядом, не понимая, что именно вызвало такую бурю смеха. — Господа! Наш аристократ! О нет, ваш отец теперь вас не признает! — наконец заговорил Иен, вытирая выступившие на глазах слезы. — Черт возьми, сэр, у вас форма черепа идеальная, — добавил Эмиль уже без смеха, но с хитрым прищуром. — Вы, наверное, даже лысым останетесь аристократом. — Эй, а если мы увидим вас на параде, вы хотя бы напудрите голову, как в XVIII веке? — ухмыльнулся Гарри Эдвуд. Фрэнсис закатил глаза и, отвернувшись, тяжело выдохнул: — Боже, почему мне достался взвод идиотов, — пробормотал он, позволив себе редкую вольность. Излишняя сдержанность рядом с ними была бессмысленна. Конечно, он хотел показать, что уважение друг к другу должно проявляться не только в дисциплине, но и в том, как они разговаривают между собой. Однако теперь, глядя на этих простых, грубоватых парней, он понимал, что им это чуждо. — Так, сэр… — Эмиль, качая головой. — Раз уж вы так радикально решили избавиться от волос, может, и брови заодно? Фрэнсис схватил первое попавшееся грязное полотенце и швырнул ему в лицо. Смех раздался снова. Не оглядываясь, он обошел их, поднялся по лестнице и ушел в каюту. — Теперь это наш аристократ! — бросил Джонни вслед. К своему удивлению, он почувствовал, как эти слова согрели изнутри. В каюте он упал на постель, прикрыл глаза, провел ладонями по лицу чувствуя, как напряжение уходит. Фрэнсис думал о том, что шутки, которыми они постоянно перебрасывались, были не просто проявлением характера. Так они справлялись — отвлекаясь юмором от мыслей, о которых иначе было бы страшно говорить. 29 июля 1942 года британские грузовые суда вошли в порт Александрии, доставив свежие силы к Эль-Аламейну — впереди была новая операция. Солнце нещадно палило, слепя глаза и не давая им как следует открыться. Воздух был настолько тяжелым, что любое движение — будь то переноска ящиков или бег по трапу — превращалось в изнурительное испытание. Люди, привыкшие к сырому и ветреному климату Англии, теперь обливались потом и, тяжело дыша, пытались хоть как-то акклиматизироваться. Грузовики с солдатами выстраивались в колонны и покидали порт один за другим. На смену одним прибывали другие — и так без конца. Взвод радистов помогал остальным, выгружая с судна ящики с боеприпасами — патронами, артиллерийскими снарядами, минами; а также медикаменты, рации, полевые телефоны, кабели связи, провизию, бочки с водой, немного армейского джина и, наконец, личное снаряжение. В это время Фрэнсис находился в штабе, где подполковник связи Гендерсон собрал офицеров для инструктажа. На большом столе была расстелена карта, на которой подполковник указывал маршрут от Александрийского военного порта в район Эль-Аламейна. Даже с машинами путь предстоял неблизкий — около ста километров через песчаные барханы и удушающую жару. К вечеру офицерский состав должен был прибыть в лагерь для дальнейшего обсуждения операции. Подполковник коротко обрисовал ситуацию на конец июля 1942 года. Активные боевые действия в районе Эль-Аламейна временно прекратились после завершения первой битвы, но напряженность сохранялась — командование уже готовило новую наступательную операцию, позже названной Второй битвой при Эль-Аламейне. Как только совещание закончилось, офицеры покинули штаб, раздавая указания своим взводам. Фрэнсис быстрым шагом направился к доку, где уже готовились к отправке грузовики радисткого подразделения. Солдаты загружали провизию, ящики с оборудованием и личное снаряжение. — Лейтенант, а где пальмы и девочки? — лениво поинтересовался Дерек, закидывая в кузов очередной ящик. — Тебе немного в другую сторону надо было, — отрезал Фрэнсис, запрыгивая в кузов и цепляясь за поручни. Солдаты переглянулись, слегка удивленные тем, что он не поддержал привычный обмен подколками, но затем быстро вернулись к работе, понимая, что лейтенант сейчас настроен куда серьезнее. — Мы почти все загрузили, — сообщил Эмиль, ставя на место последнюю коробку с сухпайками. — Наконец-то, — выдохнул Фрэнсис. Он нагнулся, достал из ящика несколько фляг с водой и поочередно бросил их каждому солдату. Те ловили на лету, все еще не до конца понимая, что именно он задумал. Фрэнсис спрыгнул с кузова, захлопнул перегородку, закрепил ее щеколдами, затем обернулся к своим подчиненным, оценивая готовность отряда. Скоро они покинут порт и окажутся в самом сердце пустыни. — Бочки с водой прибудут только завтра, — сказал Фрэнсис, стряхивая с ладоней песок. Он поправил очки, уже покрывшиеся едва заметной пыльной пленкой, и, обведя подчиненных взглядом, продолжил: — Так что пейте дозированно. Но пейте. Дальше может стать еще хуже. Ясно? — Сэр! — вытянулся Иен, отдав честь. — Вы ухаживаете за нами лучше, чем за мной моя мать! Фрэнсис коротко рассмеялся, махнул рукой и направился к другому грузовику, который уже наполнялся людьми и припасами. Машина была загружена до отказа. Запрыгнув последним, он захлопнул задний борт, устало откинулся назад и почувствовал, как жесткий брезент неприятно давит на раскаленную кожу. Автомобиль качнулся, дернулся, пробуксовал в песке, взревел мотором и, наконец, тронулся, раскачиваясь на ухабах, пока колонна с грохотом покидала порт, беря курс на Эль-Аламейн. Солнце висело над пустыней, словно гигантская раскаленная печь, превращая воздух в густую, обволакивающую пелену, сквозь которую приходилось продираться, как через невидимую стену. Каждый вдох давался с трудом: казалось, легкие наполняются чем-то вязким, плотным. Запах пыли, смешанный с потом и машинным маслом, заполнял кабину, въедался в кожу, оседал на губах, оставляя привкус раскаленного металла и песка. Жара не просто окутывала — она проникала внутрь, заставляя кровь кипеть в венах, замедляя движения, впитывая последние силы. Одежда прилипала к телу, но даже в насквозь промокших от пота рубашках не находилось спасения: стоило раздеться, как солнце тут же начинало жечь кожу, оставляя красные пятна, зудящие и болезненные на ощупь. Все, что раньше казалось обыденным и привычным — вдох, шаг, движение руки, чтобы вытереть пот со лба, — теперь требовало усилий. Песок пробирался повсюду: в воротники, в рукава, забивался под ремни и в ботинки, скрипел на зубах, въедался в глаза, заставляя их слезиться и превращая любой взгляд в мучительное усилие. — Лейтенант, а что вы с нами-то едете? — вдруг раздался голос Дерека, который уже несколько минут тщетно пытался выплюнуть прилипшие к губам песчинки. — Разве офицеры не держатся отдельно? Фрэнсис медленно повернул голову, снял очки и внимательно посмотрел на него. Дерек, как и все остальные, был красным. Кожа на шее вздулась от жары, губы потрескались, а рубашка прилипла к телу. Младший лейтенант пробежался взглядом по солдатам, отмечая, как их лица налились жаром, как они поочередно подносили к губам воду, делая крошечные глотки. — А кто будет следить, чтобы вы не украли последний кусок сахара? — спокойно бросил он, кивнув на пару деревянных ящиков в углу грузовика. Шутку оценили. Эрик Коул усмехнулся, Гарет Хоуп попытался улыбнуться, но губы лишь скривились. Их тела медленно сдавались под натиском жары. Жажда больше не ощущалась как потребность — она стала частью их самих: той непрекращающейся пульсацией в висках, сухостью во рту, слабостью в конечностях, неспособностью думать ни о чем, только об одном — о глотке прохладной воды или ощутить хоть слабый, призрачный ветерок. Легкий пустынный бриз, который иногда поднимался, только усугублял состояние — обжигал, будто кожа касалась раскаленного металла. И даже сквозь этот физический дискомфорт пробиралось нечто большее. С каждым часом, с каждым километром, с каждым редким, глухим, далеким взрывом, что раздавался где-то в пустыне, в их взглядах проступал страх. Фронт был еще далеко. Активных боевых действий в этом районе пока не велось. Но они чувствовали, как земля под ногами едва заметно вздрагивает, и этого было достаточно. Волнение, которого на корабле еще не было, теперь прочно обосновалось в их сердцах. Фрэнсис видел это. И, как бы странно это ни звучало даже для него самого, он начал молиться, чтобы хоть кто-нибудь из них пошутил. Он медленно обводил взглядом своих радистов, стараясь запомнить каждого из девяти человек. Отмечал выражения лиц, усталость, напряжение в плечах, затуманенные взгляды, которые время от времени опускались вниз, а Говард Полонски даже пытался незаметно провалиться в сон. Его внимание задержалось на двоих — линейных связистах. Дерек Бауэр и Иен Лоуренс с усилием били себя по щекам, стараясь не уснуть, хотя солнце уже клонилось к закату и больше не слепило глаза. Но душный, плотный воздух по-прежнему обволакивал все вокруг, и желание уснуть на ходу становилось с каждой минутой все сильнее. — Через пару дней мы полезем прокладывать кабели к передовой, — спокойно произнес лейтенант, не сводя с них взгляда. — Вы готовы? — Для меня это не в первый раз, — протянул Эмиль, вытягивая перед собой ноги и лениво зевая. — Но если здесь будет так же тяжело, как во Франции, я лучше сдохну, чем дождусь, пока там в Лондоне соизволят сменить командование. — О нет! — театрально вскинул руки Дерек, картинно хватаясь за сердце. — Как можно при лейтенанте упоминать наших генералов в таком свете?! Взвод, развеселившись, тут же перевел взгляды на Фрэнсиса, ожидая его реакции, но тот лишь скрестил руки на груди, продолжая раскачиваться вместе со всеми под тряску машины, а затем просто махнул рукой, давая понять, что ему все равно. — Клянусь вам, через месяц наш лейтенант будет петь нам колыбельные, и мы заставим его произнести три греховных слова подряд! — с воодушевлением выкрикнул Говард. Остальные разразились одобрительными возгласами, а Фрэнсис усмехнулся, надеясь, что этого никто не заметил. Хотя Эмиль, сидящий рядом, все-таки уловил эту улыбку и сам не удержался от короткого смешка, наблюдая за умиротворенным лицом лейтенанта. Малый взвод связи, прикрепленный к пехотному батальону, прибыл на место назначения к вечеру. Солнце уже опускалось за горизонт, окрашивая пески в яркое оранжево-красное зарево. Жара все еще держалась, отказываясь отпускать землю, заставляя воздух колебаться у самой поверхности, создавая иллюзию дрожащего марева. Однако здесь, ближе к передовой, действовать нужно было осторожно. Любая вспышка света, любое резкое движение могли выдать их расположение, а значит, навлечь удар авиации или артиллерии. Фрэнсис, осознавая всю опасность, быстро отдал распоряжения: солдаты начали разгружать грузовики, складывая провиант, технику и боеприпасы в укрытии до наступления полной темноты. Вместе с капралом Боннелем он осторожно передвигался сквозь дюны, высматривая подходящее место для лагеря, и наконец нашел его. Это был песчаный овраг, окруженный тремя высокими барханами, которые надежно прикрывали его со стороны передовой. Такое расположение было идеальным: если враг попытается провести разведку с воздуха, лагерь останется скрытым, а в случае артиллерийского обстрела холмы примут на себя первый удар. Младший лейтенант быстро оценил обстановку, прикинул риски, наметил порядок действий. Обсудил детали с Боннелем и решил: лагерь ставят здесь. К тому времени, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, температура начала резко падать. Термометр, днем зашкаливавший за сорок градусов, теперь стремительно опускался, приближаясь к двадцати, и солдаты чувствовали, как прохлада проникает в кожу, вытягивая из песка остатки дневного жара. Ткань формы, которая днем казалась тяжелым, мокрым панцирем, теперь начинала высыхать и даже холодить, создавая странное ощущение смены сезонов за один день. Едва передохнув, солдаты снова взялись за работу. Одни разворачивали катушки с кабелями, другие перетаскивали генераторы, третьи закрепляли маскировочные сети. Время от времени каждый их них замирал и вслушивался в ночь, ловя звуки: при малейшем шуме вражеских самолетов они должны были бросить все и немедленно накрыть оборудование брезентом. Фрэнсис, закатав рукава, нагнулся, подхватил тяжелый деревянный ящик с одной из портативных радиостанций и осторожно понес его сквозь сыпучий песок, который только к ночи начал терять вязкость. Дерек отошел чуть дальше с Митчеллом и Гарри и принялся маскировать антенны. Когда все ящики были разобраны, началась установка основных кабелей. Один кабель протянули к главному штабу, остальные оставили до следующего вечера, чтобы провести их к передовой. Солдаты уже собирались тянуть жребий, дабы определить, кто этим займется, но Фрэнсис прервал их, назначил отряд сам, как и положено лейтенанту. Техник связи, Гарри Эдвуд, должен был идти вместе с Говардом Полонски — разведчиком, Митчеллом Роуэлом — радистом и Гаретом Хоупом — медиком. Но нужен был еще один — линейный связист, и Фрэнсис, не раздумывая, добавил: — Рядовой Лоуренс пойдет с вами, как самый опытный. Иен, который до этого успел довольно ухмыляться, замер, явно недовольный такой новостью. Но, столкнувшись с холодным взглядом лейтенанта — тем самым взглядом, который у Фрэнсиса появлялся редко, но всегда был красноречивее любых слов, — он лишь шумно выдохнул, кивнул и, даже не пытаясь пошутить, быстро откланялся, сосредотачиваясь на завтрашнем задании. К полуночи, когда основные работы были завершены, лагерь наконец приобрел законченный вид. Палатки, вбитые в песок и укрепленные камнями, стояли прочно, готовые выдержать даже внезапную пустынную бурю. Генератор, укрытый плотным брезентом, был надежно защищен от вездесущей пыли, которая могла забить мотор и вывести технику из строя. В воздухе по-прежнему витал запах машинного масла, пыли и пота. Над головой раскинулось ночное небо, где звезды едва пробивались сквозь легкую дымку, поднятую песчаными вихрями. — Сэр, есть связь! — крикнул Митчелл. — Пока нестабильная, нужно перепроверить антенны. Фрэнсис неспешно прошелся между радиостанциями, наблюдая, как солдаты подключают кабели, настраивают частоты, вслушиваются в помехи, пытаясь уловить нужный сигнал. Он сам поднял полевой телефон, вслушиваясь в едва различимое потрескивание в трубке. — Связь пошла? — негромко спросил подошедший Эмиль. — К утру все будет работать в полной мере. Фрэнсис на мгновение замер, переводя взгляд на горизонт. Где-то там, за дюнами начиналась передовая. Еще месяц — может быть, два — и начнется наступление, которое решит исход войны в Северной Африке. К этому часу взвод завершил основную работу: кабели протянуты, радиостанции ловят сигнал, техника готова к работе. Последним действием стало подключение лагеря к штабу батальона. Солдаты, измотанные дорогой и работой, завершили все и без промедлений вернулись в лагерь, где могли наконец немного перевести дух. Они лениво расселись в палатках, больше напоминающих шатры, и устроились на рюкзаках. Митчелл молча закурил, пряча огонек под ладонью, Джонни уставился в песок, думая о чем-то своем. С наступлением ночи почти все сбросили с себя повязки, которыми днем укрывали головы и лица от палящего солнца, позволяя коже впервые за день ощутить прохладу. В центре лагеря стояла единственная высокая палатка, внутри которой стояла радиостанция, установленная на двух деревянных ящиках. Там же находились книги для шифровки сообщений, штабные бумаги — только лейтенант, капрал, радист и в исключительных случаях связной могли прикасаться к ним. — Ну что, лейтенант, разрешите отдохнуть? — лениво спросил Дерек, стряхивая с формы песок. — Отдых разрешаю. Но позже поговорим, когда я вернусь из штаба. Потом — спать. — Сэр, вы милосердны, как сам король! Фрэнсис коротко усмехнулся, но больше ничего не добавил. Он отошел в сторону и вновь принялся за проверку запасов: медикаменты, оружие, патроны, оборудование связи, воду, сухпайки. Лейтенант тщательно вел записи в журнале, сверял данные, пересчитывал. Если сбивался — начинал сначала. Все должно быть учтено. До рассвета оставалось всего несколько часов, но он уже знал, что не позволит себе сомкнуть глаз, пока не убедится: взвод готов ко всему, что может ждать их впереди. — Лейтенант, вы теперь наша аристократичная няня? — раздался протяжный голос Дерека, сопровождаемый насмешливым свистом. — А мы, значит, теперь аристократические радисты? — хмыкнул Иен. Фрэнсис обернулся, скрестил руки за спиной и с натянутой улыбкой ответил: — Только после первого боя, парни. Он уже собирался уйти, но не успел сделать и двух шагов, как в воздухе раздался протяжный, глухой гул. Приближение самолета. Мгновенно повисла тишина. Солдаты замерли, переглянулись — и все как один уставились на лейтенанта с капралом, ожидая приказа. — Люфтваффе[9]! Всем в укрытие! Повторять не понадобилось. Один за другим они метнулись к оборудованию. Мгновенно начали накидывать маскировочные сети, пряча все, что могло отразить свет. Бесшумно, цепко, по очереди, солдаты скользнули по песку к дюнам, прижимаясь к земле вдоль склонов. Эти барханы, импровизированные стены, сливавшиеся с силуэтами людей, прижатых к ним всем телом, могли оказаться их спасением. Ночь в пустыне не была похожа на ночь в Англии. Даже в кромешной темноте небо здесь оставалось светлым: мириады звезд отражались от песка, придавая ему бледно-серебристый оттенок. Они затаились. Сердце бешено колотилось у каждого; никто не двигался, никто не произнес ни слова. Гул мотора наполнял пространство, усиливался, тянулся над их головами, становился глухим, тягучим, цеплялся за каждый бархан. Разведчик Люфтваффе. Никто не знал, несет ли этот самолет бомбы или просто высматривает цели, но каждый понимал: одно движение, тень, отброшенная телом, — и все может закончиться. Удача была на их стороне. Ни взрывов, ни пулеметных очередей не последовало. Фрэнсис выжидал, пока звук не начал стихать. Но даже тогда не подал сигнал — слишком велик был риск, что это лишь первый круг. Они лежали в молчании, прислушиваясь к последним отголоскам мотора, пока тот окончательно не исчез за горизонтом. Только когда пустыня вновь погрузилась в свое привычное безмолвие, кто-то осмелился пошевелиться. — Я чуть не сдох, — прошептал Говард, смахнув пот со лба. Он бросил взгляд на самого молодого — Джона. Тот держался с достоинством, и Говард, сжав губы, выпрямился, делая вид, что страха у него не было вовсе. — Поэтому все и устанавливали поздним вечером и ночью, — устало отозвался Эмиль, переворачиваясь на спину и глядя в звездное небо. — Днем нас бы просто накрыло артиллерией. Фрэнсис, медленно стряхивая с формы песок, повернулся к ним: — И не забывайте… Никаких фонарей. Никаких огней. Ничего, что может отражаться и попасть в поле зрения. Если курите — только в укрытии. Понятно? — Да, сэр! — проговорили все в один голос. Они медленно начали сползать вниз, туда, где за барханом скрывался лагерь. Фрэнсис взглянул на часы. — Два часа ночи… — Думаете, они всегда летают в одно и то же время? — спросил Эмиль, остановившись рядом. — Не знаю. Но если да — это может спасти нам жизнь. Капрал усмехнулся, кивнул и с приподнятой бровью добавил: — Вы ведь собирались в штаб? Фрэнсис замер, задумался на секунду, потом коротко выдохнул и покачал головой: — Да-да, уже иду. Спасибо. Он быстрым шагом направился в сторону штаба, стараясь стряхнуть с себя ощущение, что этой ночью они едва не стали тенями на песке. Шагая в сторону штаба, он размышлял. Шел по рыхлому песку, чувствуя, как каждый шаг, даже несмотря на ночную прохладу, давался с трудом. Мысли, сгустившиеся в голове, не оставляли покоя. Они все еще находились на стороне, которая терпела поражение, еще не перехватили инициативу, и пока это продолжалось, тревога впивалась в него, тяжело оседая на плечах вместе с нарастающим чувством ответственности. Фрэнсис вновь вспомнил лица своих солдат, их усталость, настороженные взгляды, в которых то и дело мелькал страх. В этот момент он дал себе внутренний приказ, твердый и точный, как любой военный: никто из них не должен погибнуть. Даже если ради этого придется пожертвовать собой. В штабе он коротко доложил подполковнику Гендерсону, что лагерь установлен, связь с командованием налажена, а уже завтра вечером взвод приступит к прокладке кабелей к линии фронта. Разумеется, немцы и итальянцы уже знали, что британцы роют траншеи и укрепляют позиции. Но для безопасности солдат было принято решение не терять времени: начать с рассветом и к полудню завершить копку траншей и блиндажей в наиболее защищенных участках. Копать должны были все, чьи руки будут свободны, или у кого появится хотя бы пара минут. Все силы будут брошены на укрепление рубежей. Двигаться следовало быстро — пока солнце не взобралось в зенит и не обрушило на землю зной. Фрэнсис вернулся в лагерь короткими, выверенными шагами, почти не ощущая пути от штаба до лагеря. Он ожидал, что застигнет солдат спящими, но в воздухе стоял слабый запах чая и нехитрого ужина, впитавшийся в сухую пыль пустыни. Радисты сидели у палаток: кто-то откинулся на рюкзак, кто-то обхватил колени, кто-то лениво тянулся за сухарем. Первый день адаптации подходил к концу. Фрэнсис провел ладонью по лицу, стирая следы усталости. В этот момент Эмиль протянул ему алюминиевую кружку с остывшим чаем. — Мы за вас похозяйничали, так сказать. Прислужили, как полагается, — бросил с насмешливым поклоном Иен, сидя на песке. Фрэнсис мельком взглянул на него, затем на Эмиля, и, кивнув, сел на походную сумку, принимая ужин. — Спасибо вам, — произнес он, разрывая упаковку сухпайка. Солдаты продолжали жевать в тишине, пока он пил теплый чай. Расслабляться было некогда. Фрэнсис тяжело выдохнул и поднял голову, оглядывая их. — Сейчас я начну говорить, и вы меня не перебиваете. Когда закончу — можете шутить сколько угодно. Но пока мне важно, чтобы вы меня услышали. Идет? Он обвел их внимательным взглядом, выжидая ответа. — Не принимайте нас за неучей и недисциплинированных придурков, мы вас и так слушаем, — хмыкнул Иен. — Для начала, чтобы ввести вас в курс дела, давайте разберем, как мы будем работать… — Он медленно обвел взглядом бескрайние песчаные холмы, задержался на них, взвешивая в уме все, что предстояло сказать. Затем тяжело выдохнул и продолжил: — …в этих тяжелых условиях. Наш распорядок дня будет отличаться от обычного. С пяти утра до полудня мы выполняем следующее: копаем траншеи, укрепляем позиции, маскируем технику; тренируемся, разбираем тактику, проводим обучение; приводим в порядок оружие, проверяем запасы провизии. Если чего-то не хватает — воды, еды, боеприпасов, запчастей — докладываете мне или капралу Боннелю. Мы передадим дальше по цепочке командования. С двенадцати до четырех — отдых. Сон. Но как только стрелки часов покажут ровно четыре начинается основная работа: разворачиваем радиосвязь, проверяем и ремонтируем антенны, прокладываем кабели, тестируем передатчики, маскируем артиллерию, координируем работу с инженерными частями — они устанавливают мины и ставят заграждения. Он на мгновение замолчал, отпив терпкого чая. Затем откашлялся и заговорил вновь: — И, конечно, самое важное и, пожалуй, самое опасное — патрулирование и вылазки к передовой. Ваша задача — связать штаб с фронтом. Мы не на первой линии, но без нас все остальное не работает. Без связи нет приказов, нет координации, нет слаженного механизма. Если кабель порвут, если радиостанция выйдет из строя — мы устраняем это немедленно. Даже если придется ползти под пулями. Фрэнсис перевел взгляд с одного лица на другое, поднимаясь на ноги. — Именно поэтому запомните: никаких костров. Никаких открытых огней. Никаких заметных антенн. Чем меньше нас видят — тем дольше мы остаемся в живых. Он отставил кружку и, сморщившись, попытался сдуть песок с губ. — Теперь о погоде, — Фрэнсис обвел рукой пустыню. — Здесь солнце не щадит никого. Песчаные бури — не редкость. Поэтому прикрывайте голову, не раздевайтесь под солнцем без крайней нужды — иначе сгорите; закрывайте рот и нос. Если есть возможность — смачивайте тряпку водой. Это не Франция и не Бельгия. Здесь климат жесткий, и к нему придется привыкнуть. Он снова осмотрел их — на этот раз медленнее, давая шанс для возражений. Но все молчали. — Вода. — Он указал на кружки. — Обязательно пейте. Мне не нужны обмороки посреди работы или, тем более, в бою. Аппетит у вас пропадет, но пайки не пропускать. Даже если после них во рту станет суше. Фрэнсис провел ладонью по лицу, кивнул и взглянул на сложенное в стороне оружие. — Теперь об оружии. Бросать вот так — последнее дело. Оружие всегда должно быть при вас. Спите с ним и просыпаетесь с ним. Чистите каждое утро и каждый вечер. Следите, чтобы песок не забивался в затворы, проверяйте патроны. И главное — не дайте пустыне погубить вас первой. Он скрестил руки на груди, на секунду замолчал. — Теперь к тому, что может показаться вам неважным. Но я скажу, — он шагнул вперед, взглядом обводя их. — Если вам некомфортно с кем-то, если поругались — решайте это сразу. Раздоры между своими убивают боевой дух быстрее, чем любой артобстрел. Если не можете разобраться — приходите ко мне. Я помогу. Фрэнсис выдохнул, затем задержал взгляд на каждом из них. — Теперь мы одна семья — на месяцы, а может, и на годы. Кто знает. Как это часто бывает в семьях, хорошие отношения даются не сразу. Это трудно, но мы обязаны справиться. Он провел рукой по затылку, все еще непривычно ощущая гладкую кожу — волосы больше не цеплялись за пальцы. — Вы — мой первый взвод. Впервые на мне такая ответственность. Я знаю, что говорю не так строго, как, возможно, должен лейтенант. Но пока я еще человек, и у меня свой подход: разговор и сотрудничество. Я не считаю, что грубость сделает из вас героев. Говард и Гарри переглянулись, Иен хмыкнул, но все продолжали слушать. — Поэтому не удивляйтесь, если услышите, что у других командиры разговаривают иначе. Я хочу, чтобы несмотря на разницу в званиях, вы доверяли мне. Чтобы вы доверили мне свою жизнь. А я доверю вам свою. Он выдержал паузу, давая словам осесть, а затем сел на походную сумку и впервые за вечер позволил себе улыбку: — Теперь можете шутить. — А вы нас угостите пудингом? — выпалил Дерек, едва Фрэнсис успел договорить. — А вы пригласите нас в свой замок? — подхватил Иен, пододвинулся ближе, и в его глазах вспыхнул озорной блеск. — А вы познакомите меня с принцессой Елизаветой[10]? — не унимался Дерек, хитро улыбаясь. — Принцесса Елизавета? — Иен резко повернул голову к другу, окинул его взглядом с ног до головы. — Ты свою физиономию видел? Принцессу ему подавай! Тоже мне, принц нашелся. — А с чего вы решили, что я знаю Елизавету? — поинтересовался Фрэнсис. Дерек всплеснул руками, будто это очевидный факт. — Ну, вы ж аристократ, сэр, вас там всех друг с другом в детстве запирали в одном замке, не? — Вы и правда думаете, что мое детство прошло за чаепитиями с королевской семьей? — Фрэнсис усмехнулся, покачав головой. — Вы меня с кем-то путаете. Мы не сидели в одной песочнице. Он сделал паузу, глядя на Дерека, который все еще выглядел разочарованным. — Но, если вам станет легче, Елизавета, вероятно, все равно предпочла бы вас, а не какого-нибудь жирного герцога. Дерек мгновенно расплылся в самодовольной улыбке. — Ну вот, теперь надежда вернулась! — Конечно, — фыркнул Иен, скептически оглядывая друга, — если только она в оба глаза не ослепнет одновременно. Солдаты захохотали, и только Дерек, картинно сложив руки на груди, проворчал что-то о завистниках и рухнувших мечтах. — Ну ладно, принцесс оставим в покое, а вот что за колымага у вас, сэр? — раздался голос Джонни, который сидел в дальнем углу палатки. — Роллс-Ройс Фантом тридцать восьмого года выпуска. Между солдатами повисла тишина, тяжелая, пропитанная завистливым молчанием. — Дерьмо, — протянул Гарри. — То есть вот просто так? У вас свой Роллс-Ройс? — Да. Как и у всех в моем кругу. — А толку тогда с такой машины, если ты ее не водишь? — хмыкнул Эмиль. Фрэнсис склонил голову, чуть прищурившись. — Что ты имеешь в виду? — Ну, у вас же личный водитель, да? — Откуда ты знаешь? — Дайте угадаю — вы просто никогда не садились за руль. — Я умею водить. В лагере повисло удивленное молчание. Солдаты переглянулись, усомнились в услышанном. — Но тогда какого черта у вас шофер? Фрэнсис вздохнул с преувеличенной серьезностью, сцепив пальцы, будто собирался поведать самую трагичную историю своей жизни. — Когда мне было пятнадцать, я захотел попробовать что-то экстремальное. — Неужели вы говорите о… — Автомобильные гонки, — перебил он, срывая очередную шутку на корню. Все разом засмеялись. — Ну, это был следующий логичный шаг, конечно, — быстро закивал Дерек. — Я взял спортивный MG[11] и поехал участвовать в нелегальных заездах. Но мой отец всегда говорил, что если я иду куда-то, то должен взять сестру с собой. И вот так я оказался в компании десятков пьяных невеж, вдыхая пары топлива, с моей младшей сестрой на пассажирском сиденье. — О, мать твою, — затаил дыхание Эмиль, округляя глаза. — И как это кончилось? — подал голос Гарри, сидевший чуть дальше от остальных. — Скандалом, естественно. Отец был в ярости. С тех пор мне запретили садиться за руль без водителя. По палатке прошел тихий, но искренний смех. — Так выходит, теперь, если вам надо проехать три улицы, вас везет личный водитель? — Да. Даже если мне просто нужно доехать до магазина за газетой. — Вот это жизнь, а! — присвистнул Иен. — Ладно, хоть вас в коляске не возят, сэр, — хлопнул Фрэнсиса по плечу Эмиль. — Только по воскресеньям. Радисты снова тихо рассмеялись. Спустя пару мгновений, когда шум немного стих, голос подал Джонни: — Вы ведь из богатой семьи, да? Глупый вопрос, конечно… Я просто хотел спросить: где вы учились? У вас, наверное, хорошее образование. — В Итонском колледже[12]. — Итон? — тихо переспросил Иен, не веря своим ушам. — Да. — То есть тот самый Итон? — Митчелл высунулся из палатки. — А разве есть другой? Солдаты быстро переглянулись. — И что, там правда учат только принцев и лордов? — поинтересовался Дерек, хмуря брови. — Не только, — усмехнулся Фрэнсис, чуть пожав плечами. — Но в целом да. Все задумались. Это был совершенно другой мир, чуждый каждому из них, но до безумия притягательный. В обычной жизни они никогда бы не встретили человека из Итона, не поговорили бы с ним, не узнали бы, как живут те, кого судьба забросила в места, где не было ни бедных кварталов, ни знакомых с детства улиц. — И что, тебе это нравилось? — с любопытством спросил Эмиль. — Иногда. Чаще нет. Но я должен был там учиться. — Вот тебе и судьба. Одни учились в Итонском колледже, а я — в забегаловке на углу, — пробормотал Дерек с улыбкой, но без тени сожаления в голосе. — А кем вы собирались стать, сэр? — спросил Митчелл, подсаживаясь ближе к остальным. — Юристом. Я отучился почти два года в Оксфорде. Это вызвало новую волну удивления. — Серьезно? — прошептал Гарет, едва не выронив кружку с чаем. — Абсолютно. — То есть вы могли стать каким-нибудь лондонским адвокатом? — задумчиво протянул капрал, бросая взгляд в ночное небо. — Я думаю, даже чертовски хорошим. — Но потом началась война. На секунду все замолчали; последняя фраза Фрэнсиса заставила всех задуматься. — И что, теперь вы ни о чем не жалеете? — наконец спросил Эмиль. Фрэнсис слегка улыбнулся. — Иногда жалею. Но мне кажется, что если бы я остался в Оксфорде, я бы не оказался здесь с вами, идиотами. В ответ вспыхнул возмущенный хор протестов. — А я-то думал, он нас уже полюбил! — сказал Дерек. — Обожаю вас всем сердцем, — холодно сказал Фрэнсис, откинувшись на спину. Но он не мог не улыбнуться, слушая их веселый смех, разносившийся в ночи. — Подождите-ка. А как же офицерский колледж? — с недоверием спросил Эрик, крепче сжимаю винтовку в руках. — Что — офицерский колледж? — Фрэнсис удивленно приподнял бровь. — Ну как что? Вы же не просто так стали лейтенантом, — подхватил Иен. — Конечно нет. — Но ведь таких, как вы, сразу пропихивают в штабы, не так ли? Лорды, сынки политиков, вся эта компания. Получили бы пару орденов и сидели бы в Лондоне, потягивая чай с печеньками. Несколько солдат одобрительно закивали. — Да-да, вот именно. Зачем вам вообще идти в пехоту? У вас ведь был билет сразу в генералы, — озадаченно проговорил Дерек. — Я действительно мог бы остаться в штабе. Мне это предлагали. — И?! — хором бросили солдаты и посмотрели на него в ожидании. Лейтенант вновь приподнялся и наклонился вперед, опираясь локтями о колени. — Но я пошел в офицерскую академию Сэндхерст[13]. И прошел ее так же, как и все остальные. Без привилегий. — Вы хотите сказать, что вас не протащили? — неуверенно спросил Джон. — Меня никто не «протащил». Я сдал экзамены, прошел тактические учения, участвовал в марш-бросках, бегал с рюкзаком по горам. Спал в грязи. Ел мерзлую кашу. Это заявление вызвало серьезное недоумение. — Но зачем?! — не мог поверить Джон. — Потому что я хотел быть офицером, а не марионеткой с напыщенной фамилией. Некоторые переглянулись. Это явно не укладывалось в их представления об офицерах из высшего общества. — Получается, вас не отправили в штаб? — Меня действительно отправляли в штаб, но я сам попросил направить меня на фронт. Эмиль кивнул, подтверждая свои мысли. — Ну, тогда все сходится. Ты действительно чокнутый. — Ну ладно, сэр. Может, вы и не генерал по связям, но вон оно как — сидим в пустыне с аристократом, который умеет водить машину, любит сестру и отказывается от уютной штабной должности. Кто бы мог подумать? — тепло отозвался Дерек. Фрэнсис откинулся назад, прикрывая глаза. — Жизнь полна сюрпризов, Дерек. Особенно если смотреть на нее трезво. Солдаты еще долго переговаривались, обсуждая высший свет, привилегии и чужие пути. После ужина последовал отбой. Каждый устроился на своем месте, держа оружие не по приказу, а из странной, почти детской уверенности: если винтовка рядом — все будет хорошо. Фрэнсис, конечно, не подразумевал, что винтовку нужно обнимать; он просто хотел напомнить, что готовность спасает жизнь. Но этот жест тронул его. Подъем назначили на пять утра. Воздух еще хранил следы ночной прохлады, но с каждым вдохом становился все гуще, предвещая зной. Измученные и невыспавшиеся, они наскоро поели, запивая трапезу горячим чаем, и молча направились к уже намеченным позициям. Солнце только начинало подниматься, но песок уже жег подошвы. Они пробирались между дюнами, проваливаясь в рыхлую пыль, вслушиваясь в каждый звук, ведь даже ветер здесь мог быть вражеским шепотом. Копать траншеи было мучительно. Песок не держал форму: стоило углубиться хоть немного, как он тут же осыпался обратно. От этих ям, от этих вырытых линий, зависела их жизнь. Нет окопа — нет укрытия. Нет укрытия — смерть. Все знали это слишком хорошо. Поэтому молчали и продолжали копать. Фрэнсис не остался в стороне. Он копал рядом, швыряя песок с тем же усилием, что и остальные, вытирая со лба пот и даже не думая жаловаться. Каждого это поражало: аристократ, офицер, воспитанный в комфорте, вонзал лопату в песок наравне с ними. Шуток не было. Под солнцем молчание казалось правильным. Каждый вдох раздувал внутренний жар. Пот стекал по коже, но не приносил облегчения. Фрэнсис поглядывал на часы и то и дело напоминал пить воду. Они пили неохотно — знали, что ее мало, а впереди целый день. Майки быстро промокали. Кто-то срывал их, отжимал, но, взглянув на Фрэнсиса — в рубашке, только с закатанными рукавами, — тут же натягивал одежду обратно. Прошло пять часов. Солнце поднялось высоко, ослепляя даже сквозь закрытые веки. Песок лез повсюду — в глаза, в рот, в ботинки, за шиворот. Мечта об отдыхе казалась несбытной. Дерек не выдержал — вогнал лопату в песок и громко выругался: — Матерь божья, ну и пекло. Жарко, как в сраном… — Стой, стой, стой! — Эмиль вскинул руку. — Давай-ка выразимся культурно. У нас же здесь сам аристократ! Дерек выпрямился, зло сверкнув глазами. — Культурно? Да тут так жарко, что яйца можно готовить прямо на камнях! — Лейтенант, вы же у нас ученый человек, скажите, как сказать красиво? — хмыкнул Эмиль, не переставая копать. Фрэнсис слушал их жалобы с тенью улыбки. — Вы хотите знать, как можно культурно выразить все это? — Ну да, а вдруг нас когда-нибудь позовут в гости к королю? — Вместо «пекло», например, можно сказать «невыносимая жара, доводящая до исступления». Иен фыркнул, оперившись на лопату и зажмурился от яркого солнца. — Это что, надо в полный голос вещать? Так пока скажешь «невыносимая жара», уже сдохнешь! — Ладно, попробуем проще, — Фрэнсис задумчиво постучал пальцами по ремню. — Можно сказать: «зной палящего солнца испепеляет все вокруг». — Да кто так говорит?! — рассмеялся Дерек. — А ты попробуй. Дерек вздохнул, почесал затылок и пробормотал: — Зной палящего солнца испепеляет все вокруг… — Вот видишь? Уже лучше. — Мля, да ни хрена не лучше, сэр. — Так, мат, — Фрэнсис посмотрел на него с прищуром, и снова взялся за лопату — выкапывал ячейку, которую вскоре укрепят мешками. — Что, теперь и ругаться нельзя? — пробормотал Джонни. — Просто попробуйте заменить грубость на что-то более благородное. Вместо «ни хрена» можно сказать «совершенно бесполезно». — Совершенно бесполезно, сэр, — сразу кинул ему Гарри, подтягивая к вырытой ячейке тяжелые мешки. — Вот, уже звучит так, будто ты благородный человек, — одобрительно кивнул Фрэнсис, вылезая из очередного вырытого укрытия. — Ага, звучит так, будто я ненавижу свою жизнь еще больше, — посмеялся Иен. — А что насчет брани? Сэр, вы же не говорите «чертово дерьмо», верно? — поинтересовался Эмиль, делая глоток воды из фляги. — Конечно, нет. Я бы сказал «непостижимый хаос». Солдаты тихо рассмеялись, не отрываясь от работы. — А если мы про кого-то скажем, что он «конченый ублюдок»? — с ухмылкой спросил Дерек. — Говорите «господин с сомнительной моралью». — Охренеть, вот это уровень! — иронично высказался Эмиль. — То есть если я скажу, что наш капитан — человек с сомнительной моралью, это не будет грубо? — не унимался Иен. — Это будет дипломатично, — улыбнулся Фрэнсис. Солдаты снова захохотали. — Лейтенант, я уже вижу, как вас приглашают на дипломатические переговоры, — одобрительно закивал Эмиль. — Только если мы отправимся все вместе. Жара становилась невыносимой. Воздух вибрировал над песком, превращая горизонт в размытые, колышущиеся очертания. Пыль, смешанная с потом, стягивала кожу, а одежда давно превратилась в мокрую тряпку, налипшую на тело. Тени под ногами почти исчезли, а губы у каждого стали потрескавшимися. Даже говорить было тяжело — каждый вдох тянул за собой раскаленный воздух, выжигая легкие. Но шутить хотелось продолжать, ведь это было единственным, что не позволяло им сойти с ума. — Сэр, — Дерек взмахнул рукой, с трудом проглотив сухую слюну. — Я хотел сказать, что вся эта ваша культура совершенно бесполезна. Фрэнсис усмехнулся. — Вот видишь? Уже получается. Солдаты снова засмеялись, но теперь смех был глухим, сиплым, из-за песка, который застревал у них в горле. — Ладно, сэр, с жарой разобрались. А теперь вопрос поважнее. — Какой же? — приподнял бровь Фрэнсис. — Как сказать красиво, что девушка хороша в постели? — серьезно поинтересовался Иен. Солдаты тут же оживились. Даже Эмиль, который до этого пыхтел над лопатой, заинтересованно поднял голову. — Да-да, сэр, вот это полезное знание! Фрэнсис присел на перевернутый ящик с инструментами, театрально сцепив пальцы. — А вы, я смотрю, настоящие эстеты. — Нет, мы просто не хотим показаться грубыми перед дамами, — изобразил нечто вроде реверанса Эмиль. — Перед какими дамами? Мы в пустыне! — посмеялся Говард, поправляя очки. — Ну, когда-нибудь война кончится! Мы вернемся в Лондон, в Глазго, в Ливерпуль. Захотим очаровать барышню, а из наших уст вылетит что-нибудь не совсем пристойное, — с уклончивой улыбкой пробормотал Джонни, слегка смущаясь. — В лучшем случае она даст пощечину. В худшем — ее отец вытащит ружье, — рассмеялся Дерек. Фрэнсис задумчиво покачал головой. — Хорошо. Как бы вы это сказали без моего вмешательства? Солдаты переглянулись. Первым заговорил Иен Лоуренс. — Ну, я бы сказал: «Ох, да она просто божественная в постели!» Фрэнсис поморщился. — Слишком прямолинейно. Это звучит так, будто вы рекламируете ее как товар. — А если сказать: «Она богиня под одеялом?» — Это уже лучше, но все еще вульгарно. — А как вы бы сказали, сэр? Фрэнсис выдержал паузу, а затем с легкой улыбкой произнес: — «Она обладает грацией и страстью, способными затмить саму Венеру». Солдаты замерли. Затем Дерек присвистнул. — Вот это… — Это чертовски впечатляет, сэр! — восхищенно вскрикнул Джонни. — Если мы скажем такое девушке, она подумает, что мы поэты, — мечтательно подметил Эмиль. — Или двинутые романтики. Но это лучше, чем «Ого, ты хороша в постели!» — приободрил их лейтенант, начиная вскапывать новую ячейку. — А если девушка просто красивая? — тихо спросил Дерек, вставая рядом с лейтенантом, помогая ему прокапывать яму. — Говорите: «Она восхищает своей утонченной красотой». — А если у нее просто, потрясающая, эм, грудь? Фрэнсис глубоко вдохнул и посмотрел на горизонт. — «Она обладает великолепными формами, достойными мраморной статуи». Наступила тишина. Затем раздался дружный грохот смеха. — Сэр, да вас можно в газетах печатать! — Вы этим дам соблазняете? — задыхался от смеха Иен. — Некоторых — да. Фрэнсис говорил с каменным лицом, но глаза его блестели, вспоминая свою юность. — Ох, вы нас погубите, лейтенант. Теперь, когда война кончится, мы будем стоять перед женщинами, растерянные, и пытаться вспомнить «утонченную красоту» и «статуи Венеры»! — Главное — не говорите «ох, у тебя что надо». Солдаты снова расхохотались. Даже под палящим солнцем, среди песка и траншей, этот момент казался обыденным для всего взвода. Почти как дома. Разговор о культурных выражениях затянулся, и теперь вся грязная, уставшая компания, не переставая копать, обсуждала, пожалуй, самый важный вопрос на войне — как правильно говорить о женщинах. — Ладно, сэр, если девушка просто красавица, что тогда? — спросил Эрик, яростно расчесывая воспаления на своих щеках. Фрэнсис чуть приподнял бровь, выдержал паузу и с таким видом, будто открывает им великую истину, произнес: — «Она обладает нежной грацией утренней зари, а ее взгляд проникает в самую душу, оставляя след тонкого волнения, словно легкий бриз в теплый летний вечер». Повисла тишина. Дерек, зажав рот рукой, сделал отчаянное усилие не расхохотаться, но в итоге не выдержал. — Сэр. Черт возьми, да она даже не дослушает до конца, как убежит! Иен, утирая пот со лба, покачал головой и сказал: — Теперь понятно, почему аристократы так медленно размножаются. Фрэнсис невозмутимо оглядел всех. — А вы думаете, что завоевать женщину — это просто похлопать ее по плечу и сказать «ну ты ничего так»? — Да вроде работает, — пожал плечами Эмиль. — У бедняков работает быстрее, — согласно кивнул Дерек. — Пока ты объяснишь про «бриз и волнения», кто-то другой уже утащит ее в паб. — Тогда не удивляйтесь, если однажды узнаете, что ваших женщин увел кто-то, кто знает, как говорить красиво. Эмиль покачал головой с ухмылкой: — Вот это угроза, сэр. Надо учиться! — Так, не отвлекайтесь, — Фрэнсис вытер лоб, оглядел вырытую часть окопа и только потом заговорил. — Нам еще копать и копать. За работу! Разговоры о женщинах не стихали, но теперь в них все чаще проскакивали нарочито утонченные выражения, которые звучали особенно неуклюже на фоне пыли, пота и усталости, что только усиливало общий смех. В этом истощающем, сухом мареве, среди навязчивого песка и немигающего солнца, один момент легкости казался подарком. К полудню взвод возвращался в лагерь, выжатый до последней капли. Солдаты едва передвигали ноги, утопая в жарком песке. Добравшись до палаток, каждый рухнул на свое место, надеясь обрести покой хотя бы на мгновение. Но когда стрелки показали четыре, тяжесть в теле не отступила — только окрепла. Отдых закончился. Работы прибавилось. После краткого перекуса Фрэнсис отдал приказ приступить к тренировке: отработка действий с радиосредствами и развертыванием кабельной линии. Он медленно обходил строй, наблюдая за тем, как солдаты разматывали катушки, соединяли антенны, втыкали штыри, искали нужную частоту. Каждый, кто путался в кодах или неправильно вставлял штекеры, получал немедленное замечание. Самыми собранными оказались те, от кого он этого ждал меньше всего. Иен и Дерек, громкие, резкие в быту, теперь работали сосредоточенно, передавали команды, подсказывали остальным, следили за очередностью действий. Их энергия обретала направленность. Фрэнсис остановился возле Эмиля. Его движения были лишены сдержанности — резкие, грубые, и каждый жест рвался наружу с усилием. Он торопился, сжимал провода так, будто стремился не подключить, а вырвать из них сердцевину. Ни одно движение не было точным, все происходило на силе и упрямстве. — Капрал, ты работаешь один или все-таки с командой? — спокойно спросил Фрэнсис, наклоняясь ближе. Эмиль замер, пальцы по-прежнему вцепились в обсыпанный пылью кабель. — Скорость спасает жизни, сэр, — ответил он натянуто, не глядя в глаза. — Только если ты доживешь до того момента, когда надо кого-то спасать. Эмиль выпрямился, вытер лоб рукавом и тяжело вздохнул: — Во Франции все летело к черту[14]. Никто не объяснял. Просто кидали нас на поле, как расходный материал. — Именно поэтому мы сейчас тренируемся, — Фрэнсис шагнул ближе и понизил голос. — Покажу наглядно. Эмиль отступил, убрал руки за спину, не споря, но и не проявляя особого энтузиазма. — Не хватаешься вот так, с размаху, — Фрэнсис аккуратно взял катушку и начал разматывать кабель ровно, следя, чтобы он ложился плавно, без скручиваний и перегибов. — Проволока изолированная, но уязвимая. Пережмешь — повредишь жилу. А если кабель перебьет пуля, ты не успеешь все восстановить, если сам ее проложишь так, что потом не разберешься. Доведя катушку до конца, он поймал край и пополз вверх по песчаному склону. На вершине Фрэнсис уложил провод вдоль естественной гряды, спрятав под тонким слоем песка — так, чтобы он не бликовал и не был заметен с воздуха. — Видишь? Те же минуты, но вместо головной боли у нас есть надежная линия. Эмиль скрестил руки на груди и криво усмехнулся: — В прошлом мне таких слов не говорили. Просто приказывали и толкали вперед. А вам, похоже, не плевать. Фрэнсис спустился обратно, отряхнул рукава, окинув его взглядом. — Конечно, не плевать, Эмиль, — мягко отозвался лейтенант. Капрал чуть вздрогнул, но не ответил — только кивнул, задумчиво рассматривая ровный развернутый кабель. — Ты моя правая рука. Мне не нужны просто исполнители. Мне нужна команда. Забудь первые годы войны. Это был провал. А теперь — делаем, как нужно. Сегодняшняя ночь будет тяжелой. Не распыляй силы — используй их с умом. Эмиль молча кивнул, не глядя ему в глаза. Только когда Фрэнсис двинулся дальше, он украдкой бросил взгляд ему вслед, подмечая, как изменилась его грациозная осанка — теперь в этих движениях не было аристократической легкости, лишь жесткость, сдержанная решимость и едва ощутимая угроза. После изнурительных тренировок младший лейтенант, наконец, дал разрешение на ужин. Все метнулись разом к палаткам, словно дети, толкая друг друга в попытке добежать первыми. Фрэнсис качал головой, явно озадаченный ребячьим жестом, ведь для всех был одинаковый рацион. Последним пробегавшим мимо лейтенанта был Эрик, и командир тут же позвал его к себе. — Что-то случилось, сэр? — обеспокоенно подошел к нему стрелок. Фрэнсис вскинул голову вверх, так как рядовой был выше на полголовы своего лейтенанта. — Держи, — протянул он ему маленькую жестяную баночку. — Мажь перед сном и после тщательного мытья лица. — Я что, баба какая-то? — нахмурился Эрик, принимая с рук коробочку и открывая крышечку. Фрэнсис закатил глаза, вскинул голову к небу и, скрестив руки за спиной, улыбнулся: — У тебя все лицо кровоточит. Занесется зараза, ночью туда отложат яйца мухи. Начнется заражение. Личинка будет съедать тебя изнутри, а потом, скорее всего, начнется сепсис. И ты умрешь быстрее, чем вступишь в свой первый бой. Будет удручающе, не так ли? — Вы не шутите? — уже с опаской поглядывал рядовой. — Я человек образованный, рядовой Коул. Жара здесь достигает сорока по цельсию, а ты обеспечиваешь бактериям идеальную среду обитания. По сути, ты ходячий инкубатор. Мухи откладывают свои яйца во влажных или гниющих местах. Твои волдыри — это, конечно, обычные прыщи. Но все же это гнойники. Идеальное место, чтобы отложить туда свое будущее потомство. — Вы говорите одновременно страшные и потрясающие вещи. — Коул повертел в руках баночку и, выдохнув через нос, быстро закивал. — Спасибо вам, сэр, — отдал ему честь. — Как вы сказали, сначала помыть лицо водой, намазать и спать, да? — Да. Каждый день, — облегченно выдохнул Фрэнсис. — Теперь марш ужинать. — Есть, сэр! — отдал вновь честь Эрик, но на полпути остановился и, повернувшись, виновато сказал: — Это я узнал, что вы из аристократии, сэр… И говорил о вас не самое лучшее. — Распускание слухов может быть одним из способов поднятия себя по иерархии в своем кругу общения. — Чего? — Забудь. Что ты хотел сказать? — Я хотел извиниться. Простите, сэр. Я должен был быть учтивее. — Извинения приняты, — улыбнулся ободряюще Фрэнсис. — Слушайте, — после недолгой паузы начал Эрик, нахмурившись, — а это правда, что вы еврей? — Марш ужинать. — Есть, сэр! — спохватился Эрик и быстро убежал к остальным. С наступлением темноты солдаты снарядились для ночной вылазки. Каждый закрепил на поясе плоские подсумки с инструментами — так, чтобы не звенели. На бедре — пистолет, полуприкрытый складками гимнастерки. Митчелл настраивал частоты на радиостанциях, проверяя прием и передачу перед выходом. Фрэнсис выждал, пока группа завершит проверку снаряжения и соберется у точки старта. — Все готовы? — тихо спросил он. — Да, сэр, — раздались сдавленные голоса. — Двигаемся бесшумно. На обратном пути — проверка всей линии. Никаких отклонений. Вне зависимости от вашего назначения, будь то медик или разведчик, выполняйте главную задачу параллельно с вашими прямыми обязанностями. Держитесь строго по маршруту. Гарри, Митчелл, Гарет, Говард и Иен бесшумно двинулись в темноту. Фрэнсис занял наблюдательную точку под брезентом на гребне бархана, где ветер уже начал выдувать верхний слой песка. Он достал бинокль и отслеживал движение людей внизу. Взвод медленно продвигался по песку, протягивая за собой тонкие кабели. Двое несли катушки, разматывая провод; остальные укладывали его, прижимая к земле. Митчелл время от времени останавливался, осторожно наклоняясь к наушнику и прислушиваясь к фону. Никто не говорил. Даже ночью воздух оставался тяжелым, почти неподвижным, а песок под ладонями сохранял жар прошедшего дня. Руки дрожали не от холода, а от напряжения. Малейшая ошибка могла обернуться скорой смертью. Фрэнсис, всматриваясь в бинокль, заметил, как группа замерла. Один из бойцов поднял руку — сигнал «замри». — Докладывайте, — прошептал Фрэнсис в радиогарнитуру. Ответ прозвучал через несколько томительных секунд: — Мля, Гарри чуть не наступил на мину, сэр, — с явным напряжением выдохнул Говард. — Подтверждена? — Да, сэр. Буквально в трех шагах. Еще немного, и нас бы разнесло к черту. Этот регион был отмечен как зачищенный, я его и не проверял, сэр. — Не двигаться, — коротко скомандовал Фрэнсис. — Осмотреть сектор. Есть еще? Молчание затянулось. Прошло несколько минут, наполненных напряжением и далеким шорохом ветра, прежде чем Говард вновь вышел на связь: — Подтверждаю: еще семь. Вижу корпуса. Света почти нет, но похоже на минное поле. Возможно, осталось с весны, после Газалы. Фрэнсис стиснул челюсть, а в голове зазвучало сухое: «Вот вам и разведка». — Какой тип? — Круглая, около тридцати сантиметров в диаметре. Верх виден, взрыватель торчит в центре. Корпус металлический, массивный. — Противотанковая. Не реагирует на шаг, но мог быть установлен нажимной детонатор. Рядовой Полонски, не занимайся разминированием. Ждите дальнейших указаний. Никому не двигаться. Фрэнсис тут же разложил карту, сверяя рельеф и направление. Отступление без ориентиров — риск нарваться на другие ловушки. — Эмиль, зафиксируй координаты. Передадим саперам. — Что прикажете делать с группой? Фрэнсис вскинул бинокль, еще раз окинул взглядом местность. Справа, за сыпучим гребнем, тянулась цепь барханов — даже танки с трудом преодолевали этот участок, который, возможно, не минировали. — Говард, оставайтесь на месте. Ждите сигнала. — Это замечательно, сэр, но мне уже чертовски хочется пошевелиться. — Придется потерпеть. Лейтенант повернулся к капралу: — Сектор B-7, юго-восточный угол. Метка — на 500 ярдов от лагеря. Сверь по схеме и закрепи в журнале. Запросишь саперов, как только получим доступ к каналу связи. — Есть, сэр. Эмиль уже наклонялся над картой, выверяя отметку по компасу. Фрэнсис вернулся к радиосвязи: — Говард и все остальные. По моей команде сместитесь вдоль дюны справа. Никаких движений влево. Ориентир — большой темный выступ скалы. Ползком, не поднимаясь. Подтвердите. — Понял, сэр. Ползком, как тараканы. — Именно. Тараканы живут дольше. Напряжение чувствовалось даже по рации — голос Говарда звучал приглушенно. Отряд начал медленно двигаться по обозначенному безопасному маршруту. Фрэнсис не сводил глаз с бинокля, следя за каждым их шагом. Он не позволял себе моргнуть: движение, малейший жест — все имело значение. Песок сыпался под локтями, дыхание перехватывало от тревоги, каждый метр казался вечностью; бойцы продолжали путь к краю минного поля. Спустя почти тридцать минут выматывающего продвижения, в наушниках прозвучал голос Говарда: — Вижу край. Чисто! Продолжаем прокладку линии! Фрэнсис позволил себе первый глубокий вдох. — Отлично. Двигайтесь дальше, по схеме. Не теряйте осторожности. Эмиль немедленно передал сообщение по резервному каналу. Фрэнсис же продолжал всматриваться в линию горизонта, где уже различались первые проблески рассвета. Силуэты бойцов постепенно скрывались за дюнами. Радиосвязь оставалась единственным связующим звеном — хриплый, напряженный голос Говарда, прорывающийся сквозь шорох эфира, был как последняя ниточка между ним и его людьми. Короткий сигнал. Пауза, а затем резкий, четкий голос солдата: — Контакт установлен! Прием с передовой подтвержден! Фрэнсис резко перехватил гарнитуру, проговаривая в линию: — Подтверждаю прием. Эмиль, проверь стабильность сигнала. Капрал молча кивнул, спустился к стационарной радиостанции и принялся настраивать регуляторы. Несколько секунд и динамик ожил: — Линия фронта на связи, устойчивый сигнал. Подтверждаю подключение, сэр! Эмиль, едва повернувшись, взглянул на командира с тихой, победной улыбкой. — Работает. Все чисто. Фрэнсис сжал кулак, и, опустив руку на песок, ударил по земле. — Молодцы. Возвращайтесь строго по своим следам. Ни шага в сторону. — Принято, сэр, — неожиданно раздался голос Иена, а затем, чуть тише и с выдохом: — Хочу расцеловать вас сильнее, чем собственную маму. Небо постепенно розовело, пустыня начинала оживать. Один за другим бойцы возвращались обратно — измотанные, но живые. С первыми лучами солнца солдаты вступили в лагерь. Они не говорили, не смеялись, не жаловались. Пустыня выжала из них все. Осталась лишь тяжелая тишина — своего рода благодарность за то, что никто не остался позади. Эмиль первым опустился на деревянный ящик у радиостанции, тяжело дыша. Он снял шлем, провел рукой по влажным волосам и позволил себе расслабить плечи. — Мы проложили всего несколько линий, а сколько еще предстоит? — с трудом выговорил он, прищурившись от яркого утреннего солнца. Фрэнсис сидел за импровизированным столом, его пальцы ровно выводили строчки в журнале, записывая отчет о проведенных работах. — Поэтому мы здесь за несколько месяцев до наступления. Все должно быть готово. Его голос звучал отрешенно, но Эмиль заметил, как на висках лейтенанта блестят капли пота. — У вас есть час, чтобы поспать, — наконец сказал Фрэнсис. — А вы, сэр? — У меня работа. Бессонница не помеха, когда на кону чужие жизни. — Вы правда за нас переживаете? Фрэнсис на мгновение замер. В его глазах мелькнул короткий миг замешательства, который он быстро спрятал за привычной сдержанностью. — А что, по-твоему, должен делать командир? Эмиль чуть подался вперед, опираясь локтями о колени, и неуверенно проговорил: — Большинство — ничего. Лейтенант отложил карандаш, наконец взглянув на него. Свет утреннего солнца падал на его лицо, высвечивая тени под глазами. — Значит, я не большинство. Эмиль улыбнулся. Фрэнсис снова склонился над бумагами, чувствуя на себе взгляд. Он не смотрел в ответ, усердно сосредотачиваясь на бумагах, не позволяя себе лишних взглядов, слов и действий. Капрал поколебался, затем поднялся, вытер ладонью шею и отдал честь. Он медленно зашагал, но, уже почти выходя из палатки, вдруг замедлил шаг. — Спасибо, сэр. — За что? — За то, что вам не все равно. Редкость в наших рядах. Фрэнсис хотел ответить, но не успел — Эмиль уже вышел, оставив его одного. Лейтенант остался сидеть в неподвижности, ощущая странное тепло в груди, о котором он давно позабыл с момента, как началась война. Лейтенант просидел еще несколько минут за столом, дописал доклад и медленно вышел из палатки. Солнце просыпалось и ярко светило в лицо, пока над барханами парили ястребы. Теплый ветерок подул в лицо, напоминая, что совсем скоро начнется жаркий, тяжелый день для каждого. Он сунул руки в карманы и, щурясь от солнца, прошелся вдоль спящих солдат. Храпели все без исключения. Они даже не ворочались во сне — настолько первые дни выбили их из привычного равновесия. Фрэнсис остановился у спального места Говарда и, нагнувшись, взял рядом лежащие очки. Из двух дужек на месте была лишь одна, и лейтенант принял решение немедленно это исправить. Вернувшись в свою палатку, он взял карандаш и закрепил скотчем на место отломанной дужки. Взяв нож, он подточил карандаш, дабы конец походил на заушник. Фрэнсис вернул наспех сделанные очки Говарду и снова обошел лагерь. Поняв, что до пробуждения осталось полчаса, он подошел к умывальнику. Зачерпнув из ведра один-единственный пригоршень, умыл свое пыльное лицо. Он долго смотрел на свое отражение, пытаясь привыкнуть к виду бритой головы, но подметил, что ему даже стало нравиться и так. Долго рассматривая свое лицо, лейтенант нахмурился, завидев на дне ведра золотое свечение. Он сунул руку и достал оттуда кольцо. — Обручальное, — прошептал лейтенант и повернулся к спящим солдатам. Он явно запамятовал, кто из них состоял в браке, и теперь ему даже стало интересно, кто же это мог быть. Спрятав кольцо в нагрудный карман, Фрэнсис лег на свой лежак и, скрестив руки на груди, уснул за мгновение ока. За две недели никто так и не подошел к нему — ни с вопросом, ни с просьбой о помощи в поисках кольца. Он держал его в руках и думал о том, что, возможно, кто-то хотел, чтобы о нем забыли. Фрэнсис надеялся, что хозяин вернется за ним. Сидя в одиночестве перед подъемом, он вертел кольцо и даже случайно чуть не примерил его себе на палец; ему бы, пожалуй, и пошел такой символ верности. Мысль о браке каждый раз вызывала тень на его лице. Он мрачнел и прятал кольцо обратно в карман. Этот вопрос для него оставался нерешенным. Все прояснилось лишь в один из вечеров — в середине августа, когда Фрэнсис, возвращаясь с собрания, услышал шум в лагере. Он ринулся со всех ног, и чем был ближе, тем отчетливее слышались возгласы и звуки драки. Гарет Хоуп, медик из взвода, неистово бил по лицу самого уравновешенного из всех — Митчелла. Тот пытался увернуться, пока все остальные старались их разнять. — Прекратить немедленно! Это приказ! — ворвался к ним Фрэнсис, и звуки сразу же стихли. Красный от гнева Гарет поднялся с колен, вытирая с губы кровь, и гневно поглядывал на Митчелла, который по виду пребывал в куда худшем состоянии. — А я говорил Гарету, что он должен лечить, а не бить, — пробормотал Гарри Эдвуд, заикаясь, удерживая медика за локоть. — Отставить, — бросил строго Фрэнсис рядовому Эдвуду и подошел к Митчеллу, помогая ему подняться. — Через пять минут жду вас в своей палатке для разъяснения обстоятельств. Прибудете позже — будет выписан рапорт обоим. Ясно? — В ответ прозвучали мычания. — Я ясно выразился? — Да, сэр, — пробормотали Митчелл с Гаретом. Фрэнсис с суровым выражением лица двинулся в сторону палатки и, проходя мимо Эмиля, резко остановился, хватая его за лицо. — Тебе за что прилетело? — Взял за подбородок и повернул так, чтобы видеть побитую скулу. — Я полез их разнимать первым. У Гарета ручища как у великана, всех раскидывал одним махом. Фрэнсис отпустил его лицо и махнул головой в сторону палатки. Капрал послушно последовал за ним. Как только за ними сомкнулся вход палатки, он включил свет и усадил Эмиля на деревянную коробку. — Да ладно тебе, всего лишь царапина, — отмахнулся капрал, но лейтенант не дал ему договорить. Смочив тряпку спиртом, он вновь грубо схватил его лицо, развернул к себе и сосредоточенно оттирал разбитую скулу. — Как я уже упоминал, наличие открытых ран в жару… — Да-да, Эрик рассказывал, что там личинки будут устраивать попойку субботнюю, как на Пикадилли[15]. Фрэнсис выглядел настолько суровым, что Эмиль тут же стыдливо покраснел и отвел взгляд. — Часто дрался на улицах? — спросил лейтенант после долгой паузы. — Постоянно, — засиял Эмиль от счастья. — Знаешь, это окрыляющее чувство, которое бьет тебе по всему телу. Наверное, не знаешь… — Я дрался со своими друзьями часто. Не думай, что я какой-то неженка избалованный. — И даже за зад официанток трогал в барах? Фрэнсис вскинул брови от удивления, потом сильно нахмурился, отходя к столу и доставая из аптечки пластырь, показывая его Эмилю. — Редкая вещь, так что цени, — вернулся к нему и быстро наклеил пластырь. — Нет, не хватал я официанток. Что за вопрос? — Так значит, все же неженка. Может, тебя еще только ветер и ласкал? Фрэнсис отошел на пару шагов и, расставив руки по бокам, сухо произнес: — Ты единственный, кто общается со мной на «ты». — Вы, — поправил себя Эмиль, смущенно поджав губы. — Вас ласкал только ветер? — Так, капрал Боннель, попрошу вас исполнять ваши обязанности. Вы не справляетесь с ними. Может, на вас тоже рапорт написать? — Вы что, лейтенант?.. — засмеялся Эмиль, вставая с места. — Я же просто шучу. — В данной ситуации ваши шутки неуместны, капрал Боннель. Прошу покинуть палатку. — Вот как теперь мы общаемся, лейтенант Талли, — бросил ему едко Эмиль и, обойдя его, на выходе сказал: — Я не со зла, сэр. Прошу простить меня, сэр. Я очень сожалею, сэр… — Прекратить немедленно. — Прекратите, капрал Боннель. Соблюдайте субординацию. Бла-бла-бла… Мы же с вами не друзья, а просто бегающие зеленые человечки, исполняющие приказы, — холодно бросил Эмиль, выходя из палатки. Фрэнсис чувствовал себя на взводе. Он тяжело выдохнул и рухнул на табуретку, хватаясь за голову. Но минута покоя не наступила, так как сразу же раздался вопрос снаружи: — Разрешите войти, сэр? — Входите. — Лейтенант выпрямился, бросив короткий взгляд на обоих. — Я слушаю. Рядовой Хоуп, прошу начать. — Митчелл украл мое обручальное кольцо. Вы, наверное, не знаете, но в лагере ходили разговоры, что он в свои шестнадцать отсидел за кражу бумажников в Вест-Энде[16], и теперь у меня нет никаких сомнений, что... Он замолчал, как только Фрэнсис выложил на стол из кармана золотое кольцо и посмотрел на Гарета. — Вы его украли? — почти шепотом проговорил медик, не веря своим глазам. — Конечно, мне же делать больше нечего. Я его нашел в ведре с водой недели две назад и ждал, когда кто-нибудь подойдет и заявит о пропаже. — Почему вы сразу не сказали, что нашли кольцо? — Полагаю, что Митчелл мог бы сказать, что это его кольцо. Или Эрик, или Гарри. Может быть, даже наш дорогой Джонни. Кому мне верить? — Бумагам! Я официально женат! — Кольца не всегда знак официального брака, Гарет. Больше не наводи кипиш, если не знаешь наверняка. И запомните оба: если что-то происходит, вы всегда можете обратиться ко мне. Гарет виновато посмотрел на Митчелла и забрал свое кольцо, надевая его обратно на безымянный палец. Он молча протянул руку сослуживцу, и Митчелл, кивнув, пожал ее, не произнося ни слова. — Тебе есть что сказать, рядовой Роуэл? — повернулся к нему Фрэнсис. — Нет, сэр, — невозмутимо спокойно он пожал плечами. — Как всегда. Уж больно ты неразговорчивый, — усмехнулся Фрэнсис. — Свободны. И чтобы больше такого не было! Монтгомери[17] только прибыл, а вы решили устроить мне здесь показную казнь. — Полагаю, как в лучшие времена Британской Империи, — бросил фразу стоящий у входа Эмиль. Гарет и Митчелл невольно усмехнулись — уж больно вовремя пришел сарказм. А Фрэнсис махнул рукой, приказывая молчаливым жестом покинуть палатку. Август и сентябрь прошли в непрерывных тренировках, прокладке кабелей и рытье траншей, все теснее связывая передовую с командованием. Работа была изматывающей — палящее солнце, сухой ветер, песок, жгущий кожу и глаза. Помимо работы случались моменты, которые заставляли Фрэнсиса потом задумываться о том, что так или иначе перед ним стоят не просто солдаты, а в первую очередь молодые, даже не до конца зрелые люди. В один из дней он ожесточенно искал свою именную линейку, перевернув свое рабочее место вверх дном, но так и не смог ее найти. Он вышел из палатки и увидел в лагере лишь двоих: Митчелла и Гарета, которые пили чай и шепотом переговаривались. — Простите, что отвлекаю, — вежливо начал Фрэнсис, подойдя к ним. — Вы не видели мою линейку? Гарет хитро улыбнулся и кивнул в сторону высокого бархана, у которого стоял маленький круг — семь человек. Фрэнсис с ужасом, чуть ли не хватаясь за голову, быстрым шагом пошел в сторону тени и бормотал себе под нос: — Нет, нет, нет. Прошу… только не это. Только не это… моя линейка… Он подскочил к хихикающим и бурно разговаривающим парням так резко, что даже не каждый успел застегнуть свои ширинки. Лейтенант, встав между Иеном и Дереком, с ужасом смотрел на Эмиля — а точнее, вниз, на свою драгоценную линейку. — Что вы делаете?.. — чуть ли не плача спросил Фрэнсис, побелев от ужаса. — Это все Гарри! — быстро спохватились все, застегивая ремни и толкнули в центр круга испуганного техника. Он быстро выхватил из рук Эмиля линейку и протянул с широкой улыбкой обратно Фрэнсису. — Не все успели померить, только Джонни оставался. Ну же! Держите! Фрэнсис было протянул руку к линейке, но быстро ее одернул, прикрыв лицо рукой. — Вы же не… Вы ее хотя бы… Оставьте себе на память, — махнул рукой лейтенант, делая шаг назад. — Ха! — крикнул Дерек, тыкая пальцем в Эмиля. — У тебя он стал меньше! Весь отсох на солнце! Или это ты так перепугался нашего лейтенанта?! — Реально! Что за маринованный огурец! — подхватил Иен. Эмиль, быстро затягивая ремень туго на поясе, уже был готов кинуться защищать свою честь. Но очень быстро уловил взгляд Фрэнсиса, от которого застыл на месте и тут же отступил назад, пряча руки в карманы. Лейтенант тяжело выдохнул, сжимая переносицу, и с понуро опущенной головой медленно зашагал к лагерю. — А я говорил, не надо брать! Он же с этой линейкой вообще не расстается! — зашипел Джонни. — И почему я начал?! — возмутился сразу Гарри. — Это Эмиль сказал взять именно эту линейку! Фрэнсис уже их больше не слышал, а, подойдя к Митчеллу и Гарету, уловил от них смешки и слова: — Добро пожаловать в мир несозревших мужчин! К концу сентября взвод окреп. Жара больше не истощала их, как прежде: тела адаптировались, движения стали слаженными, реакция — быстрой. Все десять человек оставались в строю и стойко переносили лишения, если не считать вшей, поселившихся у каждого. Взвод чесался, ругался, но справиться с этим напастием не удавалось. Даже Фрэнсис, почесывая шею и отросшие волосы с каменным выражением лица, не позволял себе жаловаться. Постепенно он стал для них не просто командиром, а больше, чем командиром — старшим братом. О нем говорили с гордостью, защищали перед другими взводами, кидались в драку, если кто-то позволял себе насмешку над их аристократом. Фрэнсис не держался особняком: работал наравне, вставал первым, делил жару, пыль и напряжение. Лейтенант знал, когда нужно быть жестким, а когда позволить себе усмехнуться в ответ на вульгарную шутку. Он стал частью их семьи — той самой, о которой когда-то упомянул, сидя у радиостанции в тихий вечер. Они больше не представляли себе рядом никого другого. После отбоя, когда солдаты валились без сил и засыпали в одно мгновение, лишь Гарри долго ворочался, не находя покоя. Фрэнсис различал его негромкое напевание — военные песни, тянувшиеся в ночь, как попытка удержаться за что-то привычное. Сначала он пел, потом долго переворачивался с боку на бок, и лишь спустя час-другой сон наконец одолевал его. Лейтенант думал не столько о самом Гарри, сколько о том, кому он посвящал эти строчки. Там, далеко, за морями и пустынями, должна была быть его семья, его друзья, может быть, любимая женщина. Под звездным небом Африки не находилось ничего, что напоминало бы о доме. Ни запаха моря, ни гула улиц, ни звонких голосов. Только ветер, песок и чужая тишина. Каждый, не произнося вслух, носил в глазах один и тот же вопрос: что они здесь забыли? Ведь Африка не была их домом. Суэцкий канал имел ценность только для политиков и для тех, кто считал нефть дороже человеческой жизни. А души этих мальчишек? Души, что тосковали по шумным вечерам, по родной земле, по простому праву жить — их не утешали ни речи командиров, ни карты, где стрелки показывали новые наступления. В начале октября передовая ожила. Их лагерь, который за это время стал вторым домом, пришлось передвинуть ближе к линии боевых действий. Началась артподготовка, ротация подразделений, установка минных полей и усиленная прокладка кабелей. Решающий момент, к которому они готовились почти три месяца, был уже близок. Это стало ясно, когда Фрэнсис собрал их всех в палатке после завтрака и сообщил: — Сегодня состоится офицерское собрание и ужин. Вы хорошо работали без перерыва три недели, поэтому после работы отдыхайте. Я могу вернуться поздно, меня ждать не надо. За главного — капрал Боннель. — Так вот куда идет весь джин, который мы выгружали, — хохотнул Иен. — А ты думал, это для нас? — посмеялся Дерек. — Может, если фрукты будут… принесете хотя бы яблоко? — смущенно спросил Гарри. — Если получится, то обязательно достану, — улыбнулся Фрэнсис. — Сегодня займемся проверками. Капрал Боннель, сегодня руководит прокладкой запасных кабелей. Гарри, проверь телефонные аппараты и соединения. Иен и Дерек, проверьте проложенные кабели к штабу батальона и закрепите их как следует. Митчелл — проверка аккумуляторов и запасных батарей; протестируй связь с соседними секторами. Говард, проведи повторный анализ карт и оцени возможные маршруты для кабельных линий; вчера нашли достаточно «мертвых зон», но возможны и другие. Мы слишком близко к передовой. Гарет, подсчитай перевязочные материалы и медикаменты. Перед ужином, когда меня не будет, проведи тщательный медосмотр каждого солдата. Эрик, просмотри запасы патронов и отправляйся вместе с Иеном и Дереком для подстраховки. Джонни, отнесешь карту в саперный штаб[18] и сообщишь, что линия будет проложена по южному оврагу. Заберешь шифры[19] у Митчелла и отнесешь подполковнику Гендерсону до заката. Если Иен, Дерек и Эрик не вернутся к семи — иди по маршруту и найди их. Убедись, что все целы. Закончите — доложите капралу Боннелю. Джонни в это время напишет письменный доклад о проведенных работах. Ты у нас самый грамотный. Задачи ясны? — Так точно, сэр! — хором заявили солдаты и вышли из палатки. Эмиль остался стоять на месте и хмуро смотрел на командира. — Капрал Боннель, вас что-то волнует? — не поднимая взгляда, спросил Фрэнсис. — Почему ты… вы обращаетесь к ним по именам, а ко мне по званию? Лейтенант открыл ящик, высыпал на стол двадцать линеек и, нахмурившись, спросил: — А почему вы, капрал Боннель, имея большое количество линеек, выбрали именно мою именную линейку? Протест? Выражение недовольства? Затаенные обиды? Способ задеть своего прямого руководителя? — Это просто линейка, сэр… — Эту линейку мне подарила сестра, когда я поступил в Оксфорд. А вы взяли и очернили эту память. Вам казалось, что если я из высшего общества, то я разбрасываюсь вещами, потому что они для меня ничего не значат? Эмиль замолк, поджав виновато губы. Он стоял, опустив голову вниз, и выковыривал сапогом ямку в песке. — Свободен, капрал Боннель, — махнул рукой Фрэнсис, и Эмиль, постояв немного, все же вышел из палатки, не сказав ни слова. Когда солнце заходило за горизонт, за Фрэнсисом приехал грузовик, в котором уже сидели младшие офицеры других рот. Лейтенант взял с собой чистую форму, несколько бумаг и уехал из лагеря. Батальонные штабы находились в двадцати километрах от линии передовой. Перед ужином Фрэнсис смыл с себя всю грязь, стоя в общей душевой установке, собранной из бочек с водой, труб и занавесок из брезента. Он сбрил отросшие волосы, надел чистую форму и прибыл в главный штаб, где проводилась офицерская встреча. Перед ним возвышалась палатка из грубой парусины. Длинная и скрытая со всех сторон, чтобы свет ламп не пробивался наружу. Лейтенант поправил на себе зеленый галстук и протиснулся внутрь. Несмотря на наступившую прохладу, внутри было душно из-за большого количества людей. Столы сколочены из ящиков, накрыты полотном; вместо стульев — мешки с песком и коробки от патронов. На каждом столе стояла керосиновая лампа, давая приглушенный свет. Еда была лучше дневного рациона рядовых солдат: мясной пирог стоял на каждом столе в большой миске, рядом — консервированные персики. На столах, где сидели майоры, даже стояла банка сгущенки. Оглядевшись, Фрэнсис направился к столу, где собрались младшие лейтенанты связи других взводов. Они молчаливо жали друг другу руки и, не притронувшись к еде, сосредоточенно докладывали о состоянии связи, людях и технике. Но даже эти разговоры были редкими. Только когда офицерский состав младших лейтенантов собрался, они напряженно стали есть, почти не пережевывая, глотая пищу и перелистывая бумаги, изредка бросая: — Новая таблица позывных? Уже третья за неделю. — Сегодня проверяли кабель на южном склоне. Не выдержит танков… — Сколько артиллерийских батарей у нас на южном фланге? Фрэнсис пил свой чай, отвечая или задавая вопросы, пока на его плечо не легла грубая рука. Он обернулся и сразу вскочил, отдавая честь, как и все остальные. Подполковника Гендерсона не ожидал увидеть здесь никто. — Лейтенант Талли, можно вас? Фрэнсис быстро вытер рот салфеткой и вышел вместе с подполковником из палатки. — Лейтенант Талли? — начал Гендерсон, закурив и выпуская дым себе под ноги. — Сэр. — Ваш сектор кабельной сети — единственный, на который штаб не жалуется. В наше время это уже успех. — Спасибо, сэр. — Не благодарите. Просто продолжайте в том же духе. И постарайтесь не умереть в первую ночь. Я вас помню еще по сентябрю. Быстро сориентировались, когда радиолиния легла. — Я делал свою работу. — Вы делали ее, когда другие паниковали. Не забуду. Так начинают офицерскую карьеру по-настоящему. И еще… Гендерсон свистнул, и к нему тут же подбежал молодой паренек, до этого покорно стоявший у палатки. Он протянул ему тканевый мешок, и подполковник, получив нужное, жестом показал удалиться. — Это лично тебе от меня, — протянул он мешок. Фрэнсис с осторожностью заглянул внутрь и увидел две консервные банки с мясным пирогом и бутылку неразбавленного настоящего джина — целый литр. — Если бы тот лист дошел до корпуса безопасности, меня бы неделю таскали на допросы, — сказал Гендерсон негромко. Фрэнсис чуть нахмурился. Он сразу понял, о чем речь, — таблица смены позывных, которую тогда унес ветер из-за небрежно прикрытой папки в батальонном штабе. Он нашел его тогда в пыли, на повороте между палатками. Бумага с грифом «секретно», с подписью самого Гендерсона. — А никто бы и не узнал, сэр, — тихо ответил он. — Вот именно, — сказал подполковник с почти невидимой улыбкой. — В нашей работе не всегда важен героизм. Иногда важнее то, что ты умеешь держать рот на замке. Поэтому это моя благодарность тебе. Наслаждайся последними днями, поедая пирог и распивая джин. Только не напивайся. — Спасибо, сэр, — отдал честь Фрэнсис. — Простите, если задам вопрос не к месту… — Пожалуйста, — махнул рукой Гендерсон. — Частая смена позывных, передвижение лагерей ближе к фронту, частые собрания и этот ужин… Скоро начнется, да? — Подготовь морально своих. Они у тебя ребята смышленые, — хмыкнул Гендерсон, бросая окурок в песок и топча его сапогом. — 23 октября. Но им ни слова. Сам знаешь, военная тайна — даже для таких, как ты. А ты секреты хранить умеешь. — Гендерсон вытянулся перед ним, и Фрэнсис тут же отдал честь. — Спокойной ночи, лейтенант Талли. Фрэнсис покинул батальонный штаб, когда солнце уже зашло за горизонт. С собой он вез не только тканевый мешок, но и несколько писем, которые передал ему командир батальона. По прибытии в свой лагерь он обнаружил, что радисты все же ждали его, сидя в маленьком круге, выпивая холодный чай и хрустя печеньем. — Гарет Хоуп, — сразу же начал Фрэнсис. Рядовой тут же подскочил с места и, увидев в руках Фрэнсиса письмо, схватил его. Ребята подсели ближе к нему, Гарри зажег спичку и, прикрыв рукой огонек, поднес чуть ближе к листу. — Да ладно!.. — чуть ли не выкрикнул Дерек и тут же прикрыл рот рукой. Уже самому Фрэнсису было интересно, что же там было, но он невозмутимо сел рядом с капралом, скрестив ноги, и с интересом наблюдал за ними. Гарет быстро свернул письмо, оглядел взвод и прошептал: — Я стал отцом… — Это же прекрасно, Гарет, — тепло отозвался Фрэнсис. — Прими мои поздравления. — А ты уверен, что ребенок твой? — с прищуром посмотрел на него Гарри, за что получил оплеуху от Гарета. — Я с Мэри уже пять лет в браке! И забеременела она, когда я еще был дома. Конечно, это мой ребенок! — Ну и кто у тебя родился? Мальчик, девочка? — тихо спросил Эмиль. — Девчонка, — заулыбался Гарет. — Мы не успели придумать имена, поэтому Мэри назвала ее по своему усмотрению. Виктория. Виктория Хоуп. — Надеюсь, у нее волосы будут гуще твоих. А то уже лысеть начал, — сказал Иен, взглянув на макушку друга. — Ну все, батек, готовься в будущем отбиваться от кавалеров. Впереди будут интересные года, — разлегся на рюкзаке Эрик. — На выпускном будешь танцевать с ней, так что учись уже сейчас, — заверил его Джонни. — Ох, да, танцевать я плохо умею. — Так наш ле… то есть младший лейтенант Фрэнсис Талли наверняка может тебя научить, — отозвался Эмиль. — Я уверен, что балов у него за жизнь было предостаточно. Намного больше, чем посиделок в пабах с друзьями. Солдаты переглянулись между собой, замечая в словах капрала язвительный подтон. Но Фрэнсис не поддался: он устало провел рукой по лицу и, поправив галстук, ответил: — Да, я бывал на многих ужинах и балах. Это обычная практика. Моя бабушка была знакома с человеком при дворе, и даже однажды я попал в Виндзор[20]. — Вы бывали в Виндзоре?! — всполошились все, пододвигаясь ближе. — Чего вы так удивляетесь? — вскинул бровь Эмиль. — Это же аристо… — Расскажите, расскажите, как там, сэр, — с горящими глазами подполз Джонни ближе. — Там должно быть невероятно красиво! — Ох, это поистине потрясающее место, — Фрэнсис взглянул в небо, и улыбка сама появилась на лице. — Знаете, такое скромное очарование во всем: в архитектуре, в сервировке столов, в королевских реликвиях. Стены обычно украшены портретами королевской семьи или картинами художников — как английских, так и из других стран. Это чаще всего дары, полученные при визитах королевских семей. Потолки расписаны сюжетными сценами, а узоры выполнены не слишком яркой позолотой. Представьте квадрат, линии которого позолочены, а внутри нарисован цветок нежно-розового оттенка. И таких квадратов, усыпанные по потолку, множество — только с другими растениями. Полы устланы коврами, иногда строго бордовыми. В целом, цветовая гамма скорее холодная, чем яркая. А сад… ах, какой там сад… Среди подстриженной травы течет небольшой водопад и впадает в ручей. На берегу ручья растут английские розы. Под ветвями плюща стоят скамейки, где можно сесть, почитать, вдыхая волшебные ароматы и слушая успокаивающий звук воды. Если отойти чуть дальше от замка, можно увидеть открывающийся вид на город — видны бесконечные леса и поля, маленькие кирпичные дома. А потом оборачиваешься — и перед тобой строение, которому более пятисот лет. Строгий камень, часовые башни, арка, где стоят охранники и несут свою службу. Небо сначала голубое, потом внезапно заволакивается тучами, идет легкий дождь, а затем вновь выглядывает солнце и дует прохладный ветерок. Все сидели и слушали внимательно. Даже Эмиль смотрел с неподдельным интересом на лейтенанта. Они на мгновение забыли о песках Африки, знойной жаре и оружии. Они оказались там. Дома. Среди холмов, изящных садов, замков, портретов великих представителей династии короны. Сердца их наполнились тоской. Никто до этого не задумывался, как сильно они скучали по дому. Каждый вспоминал свой двор, небольшое скромное жилище, пабы, улицы, наполненные гвардейцами, и бесконечный запах сырости. — А ваше поместье, — начал Митчелл, и все обернулись, явно ожидая вопрос от кого угодно, но не от него. — Оно похоже на Виндзор? — И вообще, кто вы? — нахмурился Дерек. — Из какого рода происходите? — Может, я вас удивлю, но род, из которого я происхожу, не всегда был аристократическим официально — и не является им сейчас. Уолтер Талли был первым известным землевладельцем. Так как от него не осталось никаких сведений о родителях или прежнем происхождении, предполагается, что он поднялся с самых низов. Это был конец шестнадцатого века. Наше поместье когда-то было овечьей фермой. Потом, когда он скупил земли и его дело разрослось, первый купленный участок впоследствии был переделан под фамильное имение — поместье Талли. Архитектурно оно, конечно, не выглядит как средневековый замок: дом с двумя этажами и винным погребом, длинные коридоры, большие комнаты с широкими ставнями. Стены в основном бордового строгого цвета, потолки — белые, с легкой позолотой. Картин там немного. Первый этаж такой же скромный, как и второй. В целом, скромность и сдержанность — отличительная черта нашего поместья. — То есть ваша семья не принадлежала к аристократии? — поинтересовался Эмиль. — Был. Мой прадедушка получил официальный титул барона за службу флоту во времена Наполеоновских войн. Позже его лишили этого титула за неподчинение приказам. Барон Эдмунд Уолтер Талли отказался стрелять в толпу протестующих, за что и был лишен звания. — Зато какой благородный поступок! Надеюсь, он не слишком расстроился? — усмехнулся Эмиль. — Не сказал бы. Напротив — он был даже счастлив. В письмах к своему отцу он тогда писал: «Я лучше умру работягой, чем буду жить аристократом». Правда вскоре его лишили и звания адмирала. Достаточно быстро умер от алкоголизма. — А почему тогда вас называют аристократом? — тихо спросил Эрик. — Потому что другие члены высшего общества с одобрением приняли поступок моего прадеда. Они считали, что он яркий пример английского характера: справедливость, милосердие и скромность. Поэтому нас до сих пор зовут на ужины и приемы. Не всегда официальный титул является показателем доблести. — Будто снова оказался дома! — счастливо воскликнул Джонни. — Вы так интересно рассказываете! — А вы мне ничего о себе не рассказываете, — заметил Фрэнсис с хитрым прищуром. Он подтянул мешок, достал оттуда два мясных пирога и бутылку джина. Все с замешательством смотрели на угощение. — Подполковник подарил это мне. Но я бы хотел разделить сегодня трапезу с вами. Только не до опьянения и беспамятства, прошу вас. — Да за кого вы нас принимаете? Меня даже литр с ног не сбивает, — хмыкнул Иен, тут же потянувшись к бутылке. — Ну да, конечно, — иронично заметил Дерек, раскрывая консервы. Ножом они поровну разрезали пироги, чтобы каждому достался кусок, а с бутылкой поступили проще — разлили джин по жестяным кружкам. Так весь литр и ушел. Пили маленькими глотками, долго держали во рту, стараясь сохранить вкус чистого неразбавленного алкоголя подольше. — Кратко и быстро, — сказал Гарет, пережевывая пирог. — Родом из Манчестера, переехал в Лондон ради учебы в медицинском. Познакомился с Мэри, быстро сыграли свадьбу. Я сначала не хотел идти на фронт. Задумался после бомбежек Лондона, а смерть друга окончательно убедила: я должен помочь своим. Своей стране. — Кстати говоря, я тоже отец, — отозвался Говард. Удивились все, даже Фрэнсис. — Вы чего так смотрите? — Ты похож на кого угодно, но только не на отца, — заметил Иен. — Сынишка родился нечаянно. — Это как — нечаянно? — поинтересовался лейтенант. — Ну, вышло так, что я стал отцом в шестнадцать. — А ей сколько? — спросил Эмиль. — Тогда было девятнадцать. Дерек тихо присвистнул, а Иен издал короткий смешок. — А почему ты пошел на фронт, если у тебя семья на плечах? — не унимался Эмиль. — Мы вместе не живем. Я присылаю им деньги. Но на войну особо не собирался. Хотел продолжать работать, гулять, по субботам видеться с сыном. Я попал под призыв. Надо так надо. — Когда началась война, я уже проходил службу, — отозвался Дерек. — Зато мой отец будет гордиться мной! — И я тоже служил, — сказал Иен. — Правда, отца у меня нет, только мама. Скорее бы увидеться с ней. Знаете, как тяжело без мамы жить? Только мама. Она мне и готовит, и стирает, и убирает… Очень скучаю. — Сосунок, — отозвался Эмиль, за что получил по голове пустой кружкой. — Так правда же! — А я из Эдинбурга, — с заиканием вставил свои слова в бурный спор Джонни. — Красивый город, — улыбнулся Фрэнсис. — Я там бывал однажды. — Я родился в Глазго, — сказал Гарри. — Но скитался по всей Англии в поисках работы. — А школу… удалось закончить? — осторожно спросил лейтенант. — Нет, — со стыдом отозвался Гарри. — Я и пишу очень плохо. Неграмотный. — Брось! — сказал Говард. — Я тоже пишу ни к черту. У меня почерк, должно быть, похож на почерк лейтенанта, когда ему был один год. — Я даже карандаш в руки нормально не удерживаю, — отозвался Эрик, опуская взгляд. — Всю жизнь прожил в Ливерпуле. Был когда-то в одной банде, крышевали рынок. Знать ничего не знаю, кроме того, как обращаться с ружьем, поэтому и пошел в армию. Стрелять — это единственное, что я умел. — Ливерпульские банды…— рассмеялся Гарри. —  Ты, что, детей и женщин убивал? Эрик встрепенулся, в его лице промелькнула ярость и обида одновременно: — Ни в коем случае. У меня есть принципы, даже у такого, как я. Лучше повешусь, чем поднесу дуло к затылку невинного. — Получается, только Гарет получил среднее образование? — без осуждения спросил Фрэнсис, и все положительно закивали. — Лейтенант Талли, — начал Эмиль, — не у всех из нас были возможности получать образование. Обстоятельства вынуждали идти сразу работать и помогать своим семьям, чтобы получить хотя бы кило картошки на ужин. Наверное, вы никогда не испытывали такого. Каково это — хотеть поесть, а нечего. В лагере повисла давящая тишина. Осуждающие взгляды на Эмиля бросали все, выражая свое недовольство. Но Фрэнсис оставался невозмутимо спокоен, глядя на свою пустую кружку. Он перевел взгляд на Эмиля и поднялся с места. — Я на перекур. Заканчивайте и ложитесь спать. Завтра подготовка займет почти сутки. Набирайтесь сил. Фрэнсис, развязывая галстук, бросил его на свое спальное место и медленно пошел прочь из лагеря — к бархану, где сел на песок, прижавшись спиной к склону, и закурил, выдыхая дым себе под ноги. Лагерь тихо гудел, но стих, когда темная фигура стала приближаться к нему. Лейтенант продолжал курить и отвлекся от разглядывания сапог только тогда, когда капрал остановился рядом. Молчание было долгим, и Эмиль явно не был готов прервать его первым. Фрэнсис, немного поразмыслив, затянулся и с усмешкой тихо спросил: — Ну и сколько сантиметров вышло? Эмиль, ошарашенный таким вопросом, быстро провел рукой по волосам, но, вернув привычную холодность, ответил невозмутимо: — Тридцать сантиметров, сэр. — Может, перепутал с тремя? Или с тринадцатью? — Никак нет, сэр. Ровно тридцать, сэр. — На линейке было только пятнадцать сантиметров. — Тридцать сантиметров, сэр. Ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше, сэр. Фрэнсис тихо рассмеялся и после недолгой паузы спросил: — Ты что, конь? — Я правильно понял, сэр, вы мне завидуете? — Никак нет, сэр. Своих четырнадцати мне вполне хватает сэр. Эмиль округлил глаза и вышел из прямой стойки. — Сэр, неположено… — Да, сэр, — отдал ему честь Фрэнсис. — Вы не пьяны, сэр? — Никак нет, сэр. Но вы, похоже, да, сэр. Капрал вовсе растерялся под натиском лейтенанта и, поковыряв песок носком ботинка, тихо сказал: — Я хотел извиниться за инцидент с линейкой, сэр. — Извинения приняты, сэр. А я хотел извиниться за то, что вас могло так сильно задеть, сэр. — Вам не положено извиняться, сэр. Лучше бы вы отругали меня, как все. Или ударили. Да. Ударьте меня. Сил у вас хватит? — Эмиль, — сдался Фрэнсис, поднимаясь на ноги, — что за детский сад ты здесь устроил? Мы на передовой, а не в песочнице. — Давайте, бейте меня, — Эмиль прикрыл глаза и зажмурился. — Ваша рука все равно слаба. Я приму любой удар судьбы… Капрал получил желанное и рухнул на землю, схватившись за щеку. Фрэнсис не хотел бить, но понял, что для Эмиля это способ остаться в строю и сохранить лицо перед другими. Лейтенант спокойно доставал вторую сигарету. Капрал, разъяренный в мгновение ока, тут же повалил обидчика, ухватив его под колени. Пока Эмиль пытался добраться до лица Фрэнсиса, тот с особой скрупулезностью искал сигарету и, найдя ее, тут же сунул в рот. Эмиль хотел было нанести ответный удар, но лейтенант вытянул руку — не ударить, а остановить. Раздался щелчок. Зажигалка вспыхнула. Его глаза блеснули на секунду, а за ними и сигарета. — Что вы делаете? — задыхаясь, спросил Эмиль, нависнув над ним и остановив руку над его лицом. — Просто курю. Хочешь — присоединяйся. Это лучше, чем драться, — Фрэнсис затянулся и тут же сунул свою сигарету в рот Эмилю, похлопав его по щеке. Лейтенант подложил руки под голову и с вызовом смотрел на него. Капрал, замерев на месте, продолжал всматриваться в лицо лейтенанта, стараясь заглянуть в глаза и прочитать хоть что-то под звездным небом. Фрэнсис же видел глаза напавшего лучше — те были голубыми, в отличие от его темных, которые ночь пустыни поглощала без остатка. Но улыбка начала спадать с его лица, когда взгляд затянулся слишком надолго. Кулак капрала дрогнул, и вместо удара пальцы медленно раскрылись. Рука легла рядом, в песок, точно в полшага от его головы. — Эмиль? — Фрэнк, я… — Что ты творишь, черт тебя дери?! — раздался за спиной голос Дерека, и Эмиля оттащили за шиворот назад. Подошедший Иен помог подняться лейтенанту, и Фрэнсис был настолько растерян, что спросил: — Что вы здесь делаете? — А мы… — запнулся Дерек, выпуская из хватки Эмиля, — мы услышали звуки драки и тут же прибежали. Попросить Джонни составить рапорт? — Нет, не нужно, — отмахнулся Фрэнсис и посмотрел на Эмиля, который продолжал смотреть на него пронзительным, изучающим взглядом. От этого взгляда сердце отбивало в груди тяжелый ритм — опасно знакомый, предвестник беды. Такое случалось с ним однажды, и это, по его собственному опыту, никогда не подводило к хорошему финалу. Эмиль сделал шаг к Фрэнсису и протянул руку: — Прошу простить меня. — Надеюсь, это знаменует мирный договор, — хрипло проговорил Фрэнсис, прокашлявшись и пожал ему руку в ответ. — Да, лейтенант. Я больше не буду тебя донимать. Был неправ. Он пожимал руку, но его взгляд уже был рассеян. В этом прикосновении была неловкость, слишком теплая для официального перемирия. — Спектакль окончен. Отбой, парни, — обратился ко всем солдатам Фрэнсис, и те послушно направились к лагерю. Лишь Эмиль обернулся, с некой опаской глядя на реакцию лейтенанта. Тот, в свою очередь, улыбнулся и пальцами очертил дугу губ, как бы говоря: я не зол. Эмиль тут же улыбнулся в ответ и, кивнув, пошел за остальными. С того вечера отряд окреп окончательно. Солдаты работали с прежним усердием. На перерывах они говорили, что после войны явятся в фамильное поместье, опустошат винный погреб Талли и закатят банкет за тех, кто дожил. Фрэнсис усмехался и говорил, что разрешит им играть в гольф на заднем дворе. Со временем эти слова перестали звучать, как шутка. Они действительно начали строить планы на жизнь после войны. Капрал Эмиль Боннель, прежде агрессивно настроенный против лейтенанта, теперь почти не отходил от Фрэнсиса. Он не просто подчинялся, а учился. Внимательно следил за тем, как тот выстраивал связь, принимал решения, оценивал обстановку и людей. Фрэнсис незаметно стал тем, у кого хотелось учиться. По ночам они сидели рядом, обсуждая тактику. Эмиль подмечал ход мысли, ловил логику в приказах, а затем с азартом садился с ним за карты и проигрывал каждый раз. Фрэнсис видел, как тот морщился, отводя взгляд. Видел, как щеки полыхали, стоило ему улыбнуться в ответ. Плечи его напрягались каждый раз, когда улыбка вдруг становилась смущенной. Стоило той улыбке стать неуверенной — плечи замирали. Фрэнсис отворачивался первый, хмурился и резко вставал. Расходились молча, будто ничего не было. Лишь «спокойной ночи» оставалось где-то в темноте — между звездами и невыносимым жаром. Семнадцатого октября они разбили новый лагерь непосредственно в близи передовой. Первый раз научил — второй раз прошел без промахов. Работали быстро, методично, четко. Вещи разложили сразу. Кабели протянули аккуратно. Палатки вкопали глубже, чем раньше. Запасы пересчитали без спешки. Теперь они не были тылом. Их лагерь стал частью фронта. Между ночными вылазками и укреплением траншей пришла неожиданная весть — разрешено отправить письма домой. Фрэнсис, сдерживая улыбку, раздал бумагу и карандаши. Сам он сел за стол, накрытый брезентом, и положил руку на бумагу. Он писал отцу и сестре. Писал о тех, кто стал ему ближе родных. Как они смеются, даже когда усталость не дает держать лопату. О том, что он научился ругаться, как докер. И что, если выживут, пусть отец будет готов встречать не одного сына, а целый взвод. Эмиль сидел рядом, нахмурившись, с листом на коленях. Фрэнсис краем глаза наблюдал, как тот выводит корявые строчки, сжимая карандаш так, будто это винтовка. — Все в порядке? — спросил он негромко. Эмиль шумно выдохнул и стер пару слов ладонью. — Чертов карандаш. Я не привык писать так много. — Кому пишешь? — Маме и папе. — Не сомневайся, они получат письмо. Эмиль кивнул, но, прежде чем вернуться к письму, на секунду замер. — А ты? Кому пишешь? — Сестре и отцу. — Что ты им говоришь? Фрэнсис наклонился к своему письму, читая строчку вслух: — «Я жив. Я в порядке. У меня вши. У меня хорошие люди рядом». Эмиль посмотрел на него. Задержал взгляд чуть дольше, и с недоверием переспросил: — Хорошие? — Самые лучшие. — Рад это слышать. Эмиль нахмурился и сжал карандаш. Он старался, но почерк, несмотря на усилия, все равно шел вкривь и вкось. Фрэнсис заметил это и мягко произнес: — Ты так с бумагой борешься, будто она твой злейший враг, Эмиль. — Проклятая зараза не хочет слушаться, вот и все. — Хочешь, я напишу за тебя? Эмиль повернулся и посмотрел на него с подозрением. — Аристократ, ты серьезно? — Разве я когда-нибудь шутил о таких вещах? Капрал положил карандаш и облокотился на ящик, скрестив руки на груди. — И что, ты будешь писать, а я диктовать? Как в школе, где господин лорд помогает бедному сироте? — Если хочешь, могу еще и отдать тебе кусок хлеба с маслом, чтобы картина была полной. — Черт с тобой. Давай попробуем. Фрэнсис подвинулся ближе, взял новый лист и приготовился. — Тогда начнем? Капрал молча кивнул и задумчиво взглянул в темноту лагеря. Далекие всполохи на линии фронта напоминали: война не закончилась. Она ждала их впереди. Фрэнсис легко выводил буквы, превращая чужие слова в ровные строчки. — Черт. У тебя что, рука не дрожит? — Ты удивлен, что офицер умеет писать? — Нет, но обычно у тех, кто пишет так ровно о таких вещах, нервы должно быть покрепче, чем у остальных. — Что дальше? Эмиль вздохнул и, покрутив в руках кусок карандаша, тихо заговорил: — Пиши: «Мама, у меня все хорошо». Фрэнсис продолжил писать. — «Пока жив, пока цел. Надеюсь, ты в порядке. Передай отцу, что я его помню. Скажи, что вернусь. Я правда постараюсь». А теперь самое важное, добавь: «и не бойся, я не влюбился в местную красотку» — пусть знает, что я не женюсь посреди пустыни. Фрэнсис чуть замедлился, затем поднял бровь. — Так, значит, женщины у тебя пока не в приоритете? — А ты бы предпочел, чтобы я был влюблен в девчонку из бедуинского племени? — Нет. Думаю, тебе нужен кто-то более подходящий. Эмиль взглянул на него внимательнее, но ничего не сказал. Фрэнсис поставил точку, сложил письмо, посмотрел на Эмиля. — Готово. Ты подписываешь? Капрал взял бумагу, провел по буквам пальцами, проверяя, действительно ли все написано, после кивнул, вздохнул и, между делом, сказал: — Ты ведь называешь меня по имени. Может, теперь и мне пора звать тебя просто Фрэнк? Фрэнсис улыбнулся, наблюдая, как Эмиль смотрит на него с той же хитринкой, но уже без привычной колкости. — Думаю, ты заслужил это право. Но только не вовремя операций. Эмиль усмехнулся, сложил письмо и, прежде чем встать, хлопнул Фрэнсиса по плечу. — Ладно, Фрэнк. Надеюсь, твой безупречный почерк принесет маме спокойствие. — Буду надеяться, что она оценит его так же, как ты. Письма упаковали и передали в штаб. Оттуда им предстоял долгий путь — через море, города, поезда — к тем, кто, возможно, уже потерял надежду. С приближением дня атаки разговоры стихали. Шутки сходили на нет. Лагерь окутывала напряженная тишина. Фрэнсис все чаще исчезал: командование, карты, схемы, бесконечные совещания. За главного в лагере оставался капрал Боннель. Лейтенант часами изучал доклады: минные поля, сектора артиллерии, линии отхода, зоны радиопомех. Он вникал в каждый участок, куда могли быть отправлены радисты — пешком или ползком, под огнем, в пыльной мгле, без права на ошибку. Операция должна была начаться двадцать третьего октября, в десять вечера. С наступлением темноты британцы двинутся вперед. Артиллерия разнесет укрепления, танки прорвутся, а взвод связи останется между ними и штабом связующим звеном. Фрэнсис знал: бой затянется. Не на часы — на дни. Без сна, без покоя. Потому двадцать второго числа, за сутки до наступления, он отдал приказ: лечь спать пораньше. Каждая минута сна могла спасти жизнь. Перед заходом солнца они провели последние приготовления. Проверили радиостанции, запасные батареи, резервные каналы. Смазали оружие, убрали песок из затворов. Перед отправкой каждому радисту вручали вощеный или прошитый водонепроницаемый конверт с координатами штаба и маршрута — на случай, если он погибнет, но кто-то из товарищей сможет донести сведения до командования. Когда солнце ушло за горизонт, они собрались в круг. Ни слова, только взгляды и ожидание. Дерек и Иен переглядывались, бросая взгляды на Фрэнсиса. Он сидел, сцепив пальцы в замок, глядя в землю. Рядом с ним сидел его капрал Боннель. Ни одной шутки, ни одного слова за вечер. Он посмотрел вверх, пытаясь запомнить этот свет. Такого спокойствия, может быть, больше не будет. — Как вы уже могли понять, совсем скоро начнется наступательная операция «Лайтфут». Я хотел извиниться как человек — за то, что не сказал вам раньше. Но как лейтенант я обязан был хранить тайну. Ровно через сутки, — он взглянул на наручные часы, — начнется вторая битва при Эль-Аламейне. До этого у нас не было ни одной по-настоящему решающей победы. Не такой, которая бы все переломила. Возможно, мы войдем с вами в историю. Вы хорошо поработали. Даже очень. Поэтому подъем будет чуть позже. Останется только запастись сухпайками и водой на три дня. Вы должны быть готовы к тому, что резерв может не прийти вовремя. Медики могут быть отрезаны от линии фронта. Мы можем оказаться в ловушке. Кто-то погибнет в первые минуты. Но мы можем выстоять. Не хочу, чтобы вы верили в сказки. Это война. Но… — Фрэнсис поднял голову и посмотрел на каждого из своих солдат, — … я поклялся в первую очередь себе, что ваша жизнь равна моей. Если понадобится — я готов нарушить протоколы и кинуться за каждым из вас. Так что давайте постараемся хорошенько и доживем до того момента, где мы наконец сможем развести костер и спокойно обсудить поездку в поместье Талли. Фрэнсис сделал глоток чая. Все молчали, уставившись кто в небо, кто себе под ноги. Тишина не казалась натянутой или неловкой. Каждому нужно было время обдумать. Но для солдат этот момент размышления прошел быстрее, чем для самого Фрэнсиса. — Ну ладно, лейтенант, — лениво протянул Иен, вытирая пот со лба, — вы у нас человек таинственный, но есть один важный вопрос, который волнует всех нас. — Только один? — Фрэнсис приподнял бровь, стряхивая песок с колен. — Да, самый важный, — ухмыльнулся Дерек, качая головой. — Как же выглядит ваша сестра? Фрэнсис рассмеялся и вытащил из кармана потертую фотографию, перевернул и протянул Эмилю. На фото — он сам, еще веселый и выспавшийся, в парадной форме. Рядом — сестра: с мягкими чертами и чуть грустной улыбкой. — Охренеть, — пробормотал Дерек, подавшись вперед. — Вот это да… — Сэр, вы точно в родстве? — хмыкнул Гарри. — Вы же не особо похожи. Вы больше на еврея смахиваете, — подхватил Иен. Фрэнсис усмехнулся, покачав головой. — Я возьму это как комплимент. — Волосы, форма лица, глаза, нос, все разное. Хотя улыбки у вас одинаково красивые, — пробормотал Эмиль, разглядывая снимок. — Да, пожалуй, улыбки похожи. — Изабелла, — спокойно сказал Фрэнсис, забирая у него фотографию, передавая следующим. — Мы с ней в детстве не слишком ладили, но в подростковом возрасте стали лучшими друзьями. — Красивая, мать твою. — Иен покачал головой. — Какая-то она, как бы сказать, утонченная. — Ну да, видно, что не простая девчонка, а с классом, — пробормотал Дерек, за что тут же получил подзатыльник от Иена. — Девушка, дубина. Девушка, — шикнул ему его друг. — Черт, а у нее есть жених? — Джонни нарочито осторожно покосился на Фрэнсиса, на что тот лишь издал тихий смешок. — Вообще, есть один. Но если ты предложишь руку и сердце, я передам ей твое письмо. — Вот так прямо?! — Ну а что? Может, у нее слабость к грязным радистам с нечищеными зубами. Тихий смех разнесся по кругу. — Слушайте… как бы это сказать, — Дерек почесал затылок. — Что? — Она, ну… ухоженная. — Статная, — тут же сказал Джонни. — С формами! — не выдержал Дерек и получил подзатыльник от Эмиля. Фрэнсис на это только усмехнулся, отвел взгляд в сторону. — То есть, красивая, но вы пытаетесь сказать это культурно, да? — с прищуром спросил он. — Выражайтесь проще, парни. Она действительно красивая. Но обсуждать ее фигуру с вами я не собираюсь. — Ладно-ладно, без обид, сэр! Эмиль тихо усмехнулся, наблюдая за неловкой сценой, разыгравшееся перед ним. — Кстати, а кто это там рядом с ней? — спросил с издевкой Дерек, внимательно вглядываясь в фотографию. — Да, да, этот красавец! — добавил Иен. Фрэнсис на секунду замер, приподнимая бровь в недоумении. — Это я, Дерек. Секунду все молчали. После по лагерю разнеслась волна хохота. — О-о-о, мать твою, ну ты и красивый, сэр! — Импозантный красавец! — Да уж, лейтенант, вас можно в кинозвезды отправлять! Фрэнсис покачал головой, закуривая, пряча под ладонью огонек. — Вы когда-нибудь перестанете болтать? — Нет, сэр. Но вы и правда симпатичный молодой человек. Вам бы в Лондоне чаи распивать с принцессой Елизаветой, а не провода закапывать в песок. Эмиль наклонился ближе, разглядывая фото. — Аристократы, значит. Это видно, — тихо проговорил он. — Ты удивлен? — спросил Фрэнсис. — Нет. Просто редко видишь баронов, которые копают с нами наравне. — А ты думал, что я приеду сюда на золотом троне? — Слушай, после всего, что мы о тебе узнали, я уже ничему не удивлюсь. Они оба едва улыбнулись, уловив в усталых лицах друг друга отражение немого напряжения. — Ладно, сэр, допустим, ваша сестра вне нашей лиги, — протянул Гарри, лениво покачивая сапогом в песке. — Допустим, — невозмутимо ответил Фрэнсис. — Вы никогда не говорили о девушках, сэр. Хотя, если честно, у вас с этим точно проблем не было. Красивый, высокий… и эта ваша аристократическая ухмылка. Фрэнсис опустил взгляд, смущенно рассматривая свои сапоги. — Наверное. Я как-то не задумывался… Но девушки меня любили, в этом я уверен. — Но любили ли вы когда-нибудь? — вдруг спросил Иен без привычной насмешки. — Не так, как хотелось бы, — задумался Фрэнсис, покусывая нижнюю губу. — Да… так, наверное, и скажу. — Значит, еще все впереди, — тихо сказал Эмиль. Фрэнсис чуть улыбнулся, качая головой. — Как и у вас, джентльмены. — Но хотя бы одна была у вас? — с отчаянием спросил Джонни. — Я даже скажу больше, — глубоко затянулся Фрэнсис, откидывая окурок в вырытую ямку. — Я почти женился. — Она тоже была из высшего общества? — Да. Семья чуть скромнее нашей. Ее отец — друг моего отца. — А в вашем кругу есть кто-то из простых работяг? — поинтересовался Гарет. — Наверное, лучше начать с моей матери. Она была официанткой в пабе. Отец после Великой[21] войны много выпивал и гулял с друзьями — так они и познакомились. Они быстро разошлись, но судьба их вновь свела по одной причине. — Она, кхм… носила вас под сердцем, сэр? — спросил Эрик. — Именно. Первый в нашем роду брак, когда аристократ женился на простолюдинке. Но не только мать из обычной семьи. У меня есть один человек. Лучший друг. Два года назад получил ранение во Франции. Он из Феликстоу[22] — портовый городок. Работал грузчиком, собирал деньги на учебу в музыкальной академии. Я дружил со многими, но этого человека с гордостью могу назвать своим лучшим другом. Он действительно… другой. — Другой? — тихо переспросил Эмиль. — Да. Он никогда не смотрел на мою фамилию, не просил помощи и не жаловался. Даже от Изабеллы не принял ни фунта. Всегда говорил — сам справится. Он честный, тихий и уважает людей. — Ох, надеюсь, ваша сестра бросит своего потенциального жениха ради этого трудяги! — засмеялся Дерек. — Как бы вам сказать… это и есть единственный жених. Без всяких «потенциальных». — Он сделал ей предложение?! — взвод тут же подался ближе к Фрэнсису. — Пока нет. Он боится что-то испортить. Но как война закончится — сделает. Я уверен. — И вы станете самым лучшим дядей, — заключил Джонни. — Если бы у меня был такой дядя… — задумчиво начал Иен. — Я бы, может, и съехал от мамы. — Не знаю, конечно, каким дядей я буду. Надеюсь, жизнерадостным. Зато знаю точно, о чем не буду говорить со своими племянниками. Все молчаливо ожидали продолжения. — Ни слова о войне. Никогда. Они не должны знать, что это такое. Знаете, я должен признаться, что и сам-то не рвался на службу, как и Даниэль. Наш общий друг Генри был настоящим патриотом. Мы с Даниэлем сомневались, а он нас переубедил. Я пошел в офицерскую школу, Даниэль — сразу на фронт. С тех пор… почти три года прошло. Никто не нашел слов. Фрэнсис заметил это первым и сказал: — Все. Хватит на сегодня. Отдыхайте. Он хлопнул ладонями по коленям и поднялся с места. Никто не спорил. Солдаты молча встали, зевая и потягиваясь, чувствуя, как мышцы ноют после бесконечных дней подготовки. Каждый шаг давался с трудом — ноги гудели, словно налитые свинцом. Они брели к палаткам, не проронив ни слова. Завтра их судьба будет решаться в этой песчаной пустыне, и никто не знал, кому из них суждено увидеть рассвет. Фрэнсис не хотел засыпать под плотной тканью палатки, в духоте и темноте; потому лег рядом с радиостанцией, сцепив руки за головой, и уставился в небо. Звезды были кристально-чистыми, и в их свете не было ни покоя, ни утешения — только странное, острое чувство, будто за ними кто-то наблюдает, фиксируя все до последней детали. В эту ночь не было шума самолетов, не было далекого грохота артиллерии, лишь бескрайний небесный свод и ощущение, что все давно решено. Он закрыл глаза, но перед мысленным взором не исчезли огоньки Англии, дом, отец с газетой, сестра перед зеркалом. Запах виски, скрип половиц, знакомые с детства коридоры. Сон накрыл его тяжело, без пощады, и тело само решило отложить все до следующего вечера, когда начнется их самая долгая ночь. [1] Битва при Газале — крупное сражение в Ливии (май–июнь 1942 года), завершившееся поражением британских войск и отступлением к египетской границе. Победа позволила силам Оси продвинуться в сторону Египта и угрожать Суэцкому каналу. [2] Первая битва при Эль-Аламейне — оборонительное сражение (1–27 июля 1942 года), в ходе которого британцы остановили наступление немецко-итальянской армии Роммеля у стратегически важного города Эль-Аламейн в Египте. [3] Эрвин Роммель (1891–1944) — немецкий генерал-фельдмаршал, командующий войсками Оси в Северной Африке. [4] «Fox-Three» — условное название взвода связи, приданного пехотному батальону. [5] Восьмая армия — ключевое соединение Британской армии в Северной Африке, участвовавшее в обороне Египта и контрнаступлении против сил Оси в 1942 году. [6] Лордик — (разг.) пренебрежительное прозвище дворянина; аналог английских lordling, little lord, toff — с намеком на высокомерие или принадлежность к высшему классу. [7] В покере стрит (пять последовательных карт) сильнее, чем две пары — комбинация из двух одинаковых карт плюс еще одна пара. [8] Александрия — портовый город в Египте, в годы Второй мировой был крупной базой британских войск. [9] Люфтваффе — военно-воздушные силы нацистской Германии. [10] Принцесса Елизавета — будущая королева Великобритании Елизавета II (1926–2022), в 1942 году — официальная наследница престола. [11] MG (англ. Morris Garages) — британская марка спортивных автомобилей, популярная в 1930–40-х годах. [12] Итон — элитный частный колледж для мальчиков в Англии, основанный в XV веке. [13] Сэндхерст — Королевская военная академия в Великобритании, где проходят обучение будущие офицеры Британской армии. [14] После вторжения Германии во Францию в 1940 году, многие части британской армии оказались в условиях спешной эвакуации и отсутствия четкой координации. [15] Пикадилли — одна из главных улиц Вест-Энда, расположенная рядом с одноименной площадью. В 1940-х годах славилась как шумное место с барами, театрами и клубами. [16] Вест-Энд — район в центральной части Лондона. [17] Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976) — британский фельдмаршал, командующий 8-й армией в Северной Африке во время Второй мировой войны. Руководил союзными силами в ходе Второй битвы при Эль-Аламейне, став одним из самых известных британских полководцев XX века. [18] Саперный штаб — подразделение инженерных войск, отвечающее за мины, укрепления, прокладку коммуникаций и подготовку наступлений. [19] Шифры — специальные таблицы и коды для передачи засекреченных сообщений; использовались при взаимодействии между штабами, особенно перед операциями. [20]  Виндзор — одна из официальных резиденций британской королевской семьи, основанная еще в XI веке. На протяжении веков служил местом приемов, торжеств и частной жизни монархов. [21] Великая война — распространенное название Первой мировой войны (1914–1918), использовавшееся до начала Второй мировой. [22] Феликстоу — портовый город в графстве Суффолк, крупный торговый и промышленный центр.