Гроза на заре

Август 1950 года. Париж, Франция. Двадцать пятое августа было днем, когда кондитерская Maison El-Fassi закрывалась для посетителей. В этот день у семьи Бертран всегда был запланирован день, полный забот. Надин, покормив всех детей и мужа, отправила их ранним утром гулять в парк Марии Бонапарт, а сама на несколько часов, свободных от суеты, убиралась дома. Задача Дидье была трудной, но исполнимой. Ему нужно было управиться с четырьмя необузданными мальчиками; недавно появившийся пятый оказался первым спокойным ребенком в семье, и отец семейства даже предположить не мог, откуда взялась эта сдержанность. Со стороны прогулка выглядела интересным образом: Самир, первенец, всегда был привязан на длинный поводок, который крепился у него на поясе; этот мальчишка в свои пять лет был неуправляем. Тибо же был ребенком тихим и пугливым, всегда ходил под руку с родителями, за него переживать не приходилось — он ни за что не отошел бы в сторону, но Дидье все же крепко сжимал его маленькую ладошку. На груди в специальной сумке находился первый брат-близнец Дориан, а на спине — второй, Исмаил; обычно эти двое двухлетних ребят спали на прогулке. И, наконец, пятый ребенок, пяти месяцев от роду, Роджер, мирно спал в коляске, которая иногда дергалась: Дидье держал одной рукой и ее рукоять, и поводок Самира; когда старший намеревался резко рвануть, — это почти походило на эскалацию и без того шаткой ситуации. Все дети были смугловаты, но не сильно — их кожа выглядела так, как если бы они долго жили под жарким солнцем; волосы у всех были угольно-черными, вились в плавные кудри и при этом оставались аккуратно подстриженными и ухоженными. Глаза отличались лишь у одного — у самого старшего они были голубыми, у остальных же темно-карими. Дидье даже не знал, стало бы ему легче, будь дети постарше; он едва успевал следить за Самиром, который на этот раз притих, а это означало, что беда ближе, чем кажется. Дидье, заметив, что поводок больше не дергается, резко повернулся в сторону старшего сына. Тот сидел в траве спиной ко всем, и было трудно понять, чем он занят. Дидье резко развернул коляску и тронулся к нему; Тибо еле поспевал за отцом и чуть ли не летел за ним, не выпуская его руку. — Самир, что ты делаешь? — обеспокоенно спросил мужчина, нависнув над ребенком. Самир медленно повернулся к отцу, и по чернозему на губах и резкому движению горла стало ясно: он подобрал с земли и проглотил что-то найденное. — Ты что?! Плюй! Быстро! — Дидье опустился к нему на корточки и протянул ладонь. — Быстро плюй! Тибо с серьезным выражением лица наблюдал за реакцией отца, нахмурился, поправил крошечные очки на носу и точно так же стал грозно махать кулачком на брата, еле выговаривая: — Пюй! Пюй! Самир грозно глядел отцу в глаза, не намереваясь сдаваться, и продолжал хрустеть песком и посторонней крошкой зубами. — Если не выплюнешь, то тогда… тогда… Исидора сегодня не придет! Самир быстро стал плеваться на ладонь отца; угроза была слишком правдоподобной. Дидье долго разглядывал ошметки прожеванной старой шишки и обеспокоенно посмотрел на сына. — Не говори маме, ясно? Она будет расстроена. Очень расстроена. — Астоена! — продолжал поддерживать отца Тибо, все так же махая кулачком. От серьезных разговоров на груди зашевелился Дориан. Теперь предстояла большая рокировка. Раз Дориан проснулся, значит, он начнет выбираться и, в итоге, расплачется. Дидье вытер ладонь о траву, вытащил из повязки сына и поставил его на землю. Тот стоял на ногах еще не слишком уверенно, но Тибо, уже знавший этот ритуал досконально, тут же взял двухлетнего брата за руку и не отходил от отца, пока тот перемещал спящего Исмаила со спины на грудь. Оставалось молиться, чтобы не проснулся Роджер, и пока мысли постепенно перетекали к самому младшему, старший уже рванул куда-то в сторону, все время дергая за поводок. В какой-то момент рывки стали настолько резкими, что Дидье отвлекся от наставлений Тибо присматривать за младшим Дорианом и повернулся в сторону старшего сына. Тот рвался с неистовой силой в сторону приближающейся к ним Исидоры. В ней ничего не изменилось с того дня, как они встретились впервые. Все те же брюки, строгая блузка и собранные под заколку волосы; разве что теперь она постоянно ходила с большой сумкой, где лежали тетради с записями, учебники и детские раскраски с набором цветных мелков, а рядом шла собака, вполне послушная даже без поводка. После окончания института она проходила практику во многих учреждениях, где содержались дети без родителей. Приют, где она подрабатывала в качестве уборщицы, пришлось оставить позади из-за нехватки времени. Когда могла, она приходила туда и позже, уже в качестве социального работника и специалиста по постановке речи. Ее взгляд оставался таким же холодным, когда она смотрела на взрослых людей, и менялся, когда глядела на детей. Пожалуй, редким можно было назвать это счастьем — видеть, как она искренне улыбается; настолько это было непривычно, что Дидье сначала думал, будто она притворяется, что ей нравится сидеть с их детьми раз в месяц. Дидье отпустил поводок, давая Самиру полную свободу действий, и тот рванул еще быстрее, несколько раз грохнувшись на асфальт и растерзав себе колени до крови, но продолжал улыбаться и не плакал, поднимался и бежал навстречу Исидоре, чуть ли не сбивая ее с ног и тут же обнимая. — Ты сегодня рано, — сказал Дидье, когда они подошли к ним. — Решила вам позволить подольше отдохнуть в компании друг друга. Родители Надин говорили, что вы совсем вымотанные. Поэтому, Дидье, сколько раз тебе говорить, чтобы ты… — Да-да-да, — отмахнулся он, разворачивая коляску и двигаясь в сторону дома. — Их, кстати, сегодня не будет: они делают в кондитерской генеральную уборку и проводят инвентаризацию. — По сути, для них это тоже отдых. Пять мальчиков — это еще надо постараться. — Ну знаешь, с учетом того, что мы думали, что после Тибо никого больше не будет… — Да, — проговорила она, уловив суть его мыслей. Самир, Тибо и Дориан уже шли рядом с Исидорой, и Дидье это слегка разочаровывало: при ней они всегда были спокойны, как и при Надин, тогда как рядом с ним старший сын непременно норовил куда-то убежать, поднять с земли и съесть найденное. Однажды на такой прогулке к ним подошла старушка и спросила, кормит ли он своего ребенка, раз тот ест шишки, палки и прочий мусор из луж. Дидье казалось, что Самиру просто нравится наблюдать, как отчитывают отца. Надин не нужно было выходить из дома, чтобы понять, что семья уже возвращалась: детский лепет и шум слышались уже с начала улицы. Она тоже не рассчитывала на столь раннее возвращение, не успев убрать даже половины дома; только спальни да гостиная были вычищены до блеска. У порога она всегда встречала их и осматривала каждого на наличие травм; самая строгая проверка была у первого вбежавшего в дом Самира. Она остановила его, усадила на тумбу, разглядывая побитые колени, измазанный землей рот и испачканную одежду. — Что с тобой произошло? — спрашивала она на ходу, пока ребенок уже скидывал на пороге башмаки, быстро ставя их к стене — неровно, но уже хотя бы в стороне; раньше он просто разбрасывал их по дому. — А меня папа накормил шишками! — бросил он матери и убежал в ванную. Этому научить тоже было трудно — каждый раз мыть хотя бы руки и лицо после прогулки, но, обучив этому, стало легче управляться с ним. Следом зашли и остальные. Втроем управиться было намного легче: детей умыли, переодели в домашнюю одежду, и все уже шумно играли в гостиной, где снова на ковре были разбросаны кубики, деревянные машинки и самолетики. Самир, несмотря на всю свою неугомонность, выстраивал младших братьев, чтобы они играли так, как было удобно ему, а они, без особого стремления быть главными, подчинялись старшему — скучно с ним никогда не было. Надин, устроившись на диване, быстро кормила грудью самого младшего. Дидье приводил себя в порядок и загружал машину нужными для дальнейшего дела вещами, а Исидора раскладывала на столе тетради. Занятий требовал лишь Тибо, плохо выговаривающий резкие буквы; Самир этот этап уже прошел. — Я не успела все до конца убрать, — с досадой сказала Надин Исидоре, укладывая Роджера в кроватку, поставленную на кухне. — Пока дети будут спать днем, я помогу убраться. Кухня, ванная, еще что-нибудь? — Кладовая. Там много всякого хлама, который Дидье обещает разобрать еще с сорок пятого года, но вместо этого только закидывает туда все подряд. Даже не знаю, что там нужно, а что нет. — Я рассортирую, вы потом определитесь. — Спасибо тебе большое. — Мне не сложно. Тебе труднее всего приходится. С виду это можно было понять лишь по усталым глазам Надин; в остальном она вполне выглядела так же, как и до свадьбы — все такая же собранная, ухоженная, с прямой спиной и неугасающей улыбкой. Однако все понимали, что сохранить прежний вид удавалось лишь с помощью ее родителей, Исидоры и, конечно же, мужа, который проводил время с детьми наравне с женой. Вероятно, оттого, что большую часть времени они тратили на детей, одновременно деля быт и занимаясь кондитерской, выглядели они даже крепче, чем прежде: больше движения, меньше времени на банальную передышку. — Я заведу машину, — сказал Дидье, появившись в гостиной, поправил на голове шляпу и вышел из дома. — Ты с ним так и не разговариваешь? — осторожно спросила Исидора, проходя в гостиную и усаживаясь на диван. — Да. — Три месяца уже прошло после той взбучки. — Он сам виноват. Надин дала последние наставления, рассказала о бутылочках с молоком, о приготовленной еде для остальных, игрушках, одежде и прочих мелочах, которые Исидора уже знала наравне с матерью пятерых детей. Пока остальные дети играли, Тибо со слезами на глазах прощался с мамой на пороге, а после и вовсе сидел у окна еще долго, наблюдая, как машина скрывается за поворотом. Поездка двадцать пятого августа всегда начиналась с посещения кладбища Монмартра. Они молча очищали мраморные надгробия родителей Дидье и Лукаса, приводили участок в порядок, ставили свечи. Свежую могилу, где покоился пустой гроб Лоренцо Дюрана, пришлось включить в этот маршрут лишь в прошлом году: долго уговаривали Исидору пойти на этот шаг, потому что упрямилась она до последнего, не желала прощаться, а Дидье было необходимо, чтобы прошлое окончательно осталось в прошлом. Следующей остановкой был театр де л’Увр. Там выходил только Дидье, оставляя две розы рядом со ступенями театра и забирая старые завядшие цветы. Последней точкой был Ле-Бек-Елуэн. По пути они останавливались на обочине у пшеничного поля и оставляли подле него свечи и цветы для тех, кто был захоронен после насильственной смерти и не смог найти покоя у родного дома. Дидье всегда оставлял небольшой кусочек итальянского сыра и бутылку вина — Джованни всегда много пил и любил хорошо поесть, даже в годы оккупации умудрялся раздобыть еду. Трехчасовая поездка до деревни прошла в молчании. Дидье пытался завести разговор, но Надин отрешенно смотрела в окно и не подавала голоса. По прибытии на монастырское кладбище они прошли вдоль надгробий, останавливаясь у могилы Грегори. Почти за три года она приобрела особенный характер. В 1947 году, когда они приехали сюда впервые за долгое время, на земле стояло лишь скромное надгробие с именем «Грегори Монселе», датами жизни 1925–1945 и короткой надписью: «лучший друг». А в 1948, без их ведома, появились несколько посаженных клумб, сделанная скамейка, небольшой заборчик вокруг могилы и памятник за надгробием из белого мрамора, запечатлевший плачущего ангела, нагнувшегося к земле и от горя опустившего крылья. Им не говорили, кто ухаживал за могилой, но все понимали это без слов. Здесь сделали все то же, что и в Монмартре: убирали листья, ставили свечи, поливали клумбы. Обычно это была не последняя остановка. Они давно решили, что после такого дня всегда будут ехать либо в театр, либо в кино, чтобы возвращаться к детям в приподнятом настроении. Но сегодня Надин явно была не настроена на продолжение вечера, а Дидье, в попытке загладить вину, все же купил билеты в кино на нашумевший американский фильм «Мужчины». Совета пришлось спрашивать у своих работников кондитерской, которые уже успели сводить своих девушек на это кино, но предупредили сразу: все девушки без исключения только и шептались о молодом актере, харизматичном, с прекрасным лицом и невероятным талантом — Марлоне Брандо, для которого это был дебютный фильм. Дидье такой вариант устраивал: он думал, что Надин хотя бы посмотрит на что-то красивее, чем лицо мужа. Но для начала нужно было хотя бы завести диалог, а это молчание мучило его особенно сильно, тем более что Надин явно не была настроена разговаривать с ним. Они шли вдоль тропы к машине, сквозь ветви деревьев пробирался теплый солнечный свет, их напряженное молчание прерывалось лишь легким пением птиц. — Надин, слушай, я хотел извиниться. — Ну ничего себе, — протянула она, удивленно поворачиваясь к нему и округляя глаза. — Что же на тебя нашло? Поругались мы с тобой в начале лета, я ушла из дома на месяц, потом вернулась в июле с детьми обратно и не разговаривала с тобой два месяца. Тебе понадобилось три месяца, чтобы извиниться? — Да я просто не знал, как это делается! — Да вот так, как ты сейчас сделал! А перед сыном ты извинился? — Зачем перед ним? — Я не хочу с тобой разговаривать, — махнула она рукой и пошла дальше. — Нет, мы должны поговорить. Как это будет выглядеть в его глазах? Отец приходит и нюни пускает? — Отец приходит и показывает, что берет ответственность за свои слова и действия, а не уходит в глубокое молчание и делает вид, что ничего не произошло! Дидье стыдливо отвел взгляд в сторону, останавливаясь под деревом. В тот июньский вечер все начиналось безобидно; точнее, началось еще раньше. Самир и Тибо регулярно посещали детский сад с понедельника по пятницу — так было лучше для их социализации, и времени хватало и на остальных детей, и на себя, и на кондитерскую; даже особой помощи со стороны не требовалось. В конце мая Самир, возвращаясь из детского сада с отцом, уговаривал купить игрушечный пистолет, на что получил резкий отказ. Казалось бы, эта тема для Дидье была закрыта — до тех пор, пока поздним вечером, перебирая рюкзак сына, он не нашел там несколько игрушечных пистолетов, солдатиков и деревянные танки. Надин тогда даже не смогла до конца понять резкость мужа, с какой яростью он отшвырнул рюкзак и поднялся на второй этаж. Она медленно поднялась на ноги, подвязывая поудобнее Роджера к груди, и была готова пойти наверх сама, но Дидье держа сына за руку, почти волоча его по лестнице, привел заспанного и ничего не понимающего ребенка в гостиную и опустил на колени перед разбросанными игрушками. — Что ты делаешь?! — испугалась она, увидев безумие в глазах мужчины, и опустилась рядом с ребенком на колени. — Это! — дрожащей рукой указал Дидье. — Не должно быть в нашем доме. Наши дети не должны это носить и ни в коем случае прикасаться к этому! — Дидье, прекрати, пожалуйста, кричать, — устало промолвила она, начиная успокаивать плачущего младенца на груди. Самир же не плакал вовсе — была у него удивительная черта держать слезы до последнего. Он зло оттаскивал игрушки поближе к ногам матери и сам уселся напротив нее, загораживая ее от отца. — Быстро отдай сюда! — Дидье вырвал из рук ребенка пистолет и сделал это настолько резко, что Надин уже испугалась не на шутку, подтягивая к себе Самира. Мальчика этот жест сильно задел. Он выпятил губу, нахмурился, чтобы не заплакать, и протянул руки, сжимая кулаки, с немой просьбой вернуть ему игрушки. — Дидье, немедленно остановись. Мужчина уже не слушал ее: оттолкнул сына в сторону и стал сгребать солдатиков. Надин пыталась перехватить его одной рукой, придерживая Роджера у груди. Дидье был настолько в ярости из-за того, что ему мешают сделать правильное, что даже не заметил, как применил слишком много силы и оттолкнул Надин в сторону. Его спасением было лишь то, что она сидела на коленях и, потеряв равновесие, упала на бок, успев прижать ребенка к себе. Самир тут же бросился на отца, начиная бить его кулаками по рукам. — Не трогай маму! Надин медленно поднялась на ноги, все еще прижимая к себе плачущего Роджера, чувствуя, как у нее дрожат руки. Она посмотрела сначала на Самира, затем на Дидье. — Если ты хотел, — сказала она негромко, тяжело сглатывая, — если ты действительно хотел, чтобы в этом доме не было таких игрушек, ты должен был сначала объяснить, почему. Сесть рядом. Рассказать. Ты думаешь, я не знаю, что это такое? Думаешь, я не видела оружия? Я прожила эту войну вместе с тобой. Она сделала шаг вперед и продолжила дрожащим голосом: — Но ты не имел права хватать сына за руку, таскать его, кричать и толкать меня, когда у меня на руках ребенок. Ни под каким предлогом. — Вот оно что. Ты всегда все знаешь, Надин. Только вот посмотри на результат. Ты растишь из них слабаков, — произнес он с презрением, указав на Самира. — Ты сюсюкаешься с ними, прячешь от жизни, от правды, а потом они лезут на отца с кулаками. Твоя мягкость, жалость и вечная попытка всех спасти, делают из них сопляков. — Отойди от нее! — Самир шагнул вперед, встав между ними. Он был еще слишком маленьким для такой решимости, но стоял прямо, расправив плечи, вытянув руки вперед и упираясь ладонями в ноги отца, пытаясь оттолкнуть его. — Не подходи к маме! — Ты видишь? — усмехнулся Дидье, не отводя глаз от Самира. — Это ты его учишь идти против отца. — Защищать свою мать не стыдно, и если ты этого не понимаешь, проблема не в нем. — Проблема как раз в тебе как в матери! — перебил он криком. — Ты слишком занята своей жалостью и правильностью, чтобы воспитать нормальных сыновей. Рука Надин резко поднялась и так же резко остановилась. — Ты только что сказал это при нем, — произнесла она глухо. — Этого я тебе не прощу. Дидье открыл рот, чтобы ответить, но Надин больше не слушала. — Мы уходим, — сказала она спокойно. — Сейчас же. Ты нас не остановишь. Не смей больше подходить к моим детям в таком состоянии. Не смей говорить с ними так. И не смей говорить мне, что я плохая мать, когда ты сам не смог быть хорошим отцом в нужный момент. Самир не отступил, пока она не положила ладонь ему на плечо. — Наверх, — сказала она. — Разбуди младших братьев и помоги им собрать вещи. Мы едем к бабушке и дедушке. Он кивнул и пошел к лестнице, не оглядываясь. Надин посмотрела на Дидье в последний раз. — Война не дает тебе права ломать тех, кто рядом. Я прошла ее тоже. Не бойся, я не расскажу никому, что ты толкнул меня, когда у меня на руках был ребенок. Детям все же нужен живой отец. После того как Надин покинула дом вместе с детьми, они почти не пересекались — лишь изредка, в кондитерской, где разговоры ограничивались короткими фразами и вежливым кивком, будто между ними пролегла не ссора, а целая пропасть, которую невозможно перейти одним шагом. В июле Надин вернулась домой — после долгих уговоров родителей, которые не знали истинной причины разрыва и потому списывали все на обычную бытовую размолвку. Следующие два месяца дались Дидье тяжело — настолько, что он сам едва узнавал себя. Он погрузился в медленное, изматывающее прокручивание одного и того же момента, пытаясь понять, как даже самый безобидный, игрушечный предмет — пистолет из дерева — оказался способен пробудить в нем такой животный страх и гнев, которые он не сумел удержать ни при детях, ни при жене. Его пугала не столько сама вспышка, сколько осознание того, что она произошла внезапно и он не смог совладать с ней. Он стал бояться самого себя. По ночам спал в гостиной, на диване, подальше от спальни, считая, что физическое расстояние может служить защитой. С детьми говорил осторожно, подбирая слова, следя за интонацией, движениями рук и выражением лица. С Самиром он особенно старался восстановить прежнюю близость — предлагал помочь, спрашивал о садике, о рисунках, о друзьях, — но сын не делал шагов навстречу, держался рядом с матерью, видя в ней единственный устойчивый ориентир в изменившемся мире. К середине августа это отчуждение стало почти осязаемым. Вечером, когда вся семья собралась за ужином, Самир сидел напротив отца и смотрел на него открыто враждебно, не отводя взгляда. Дидье, заметив это, попытался улыбнуться — неловко, криво, так, как позволяла атрофированная после ожога половина лица, и серый глаз, ослепший во время освобождения, остался неподвижным, придавая этой улыбке искаженное, тревожное выражение. Самир нахмурился и неожиданно пробормотал: — Ты некрасивый, когда улыбаешься. Ты пугаешь всех моих друзей. В комнате повисла тишина. Дидье растерянно посмотрел на сына, не зная, что ответить, и в этот момент рука его дрогнула — ложка выскользнула из пальцев и с тихим звоном упала на пол. Надин первой нарушила тишину. Она медленно переложила Роджера удобнее на руках. — Самир, — сказала она спокойно. — Подойди ко мне, пожалуйста. Он нехотя встал со стула, все еще хмурясь, и сделал шаг вперед, не сводя взгляда с отца, готовясь к защите. — Послушай меня внимательно, — продолжила Надин, опускаясь чуть ниже, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Ты имеешь право злиться, и ты имеешь право сказать, если тебе что-то не нравится. Но ты не имеешь права говорить человеку такие слова. — Он… — начал Самир, но она мягко положила ладонь ему на щеку. — Я знаю. И папа поступил тогда неправильно. Он знает это. Но ты сейчас сказал ему то, что может ранить сильнее, чем удар. Самир замолчал, переминаясь с ноги на ногу. — Это у папы не потому, что он злой. Он получил этот ожог, когда делал то, что нужно было делать, чтобы другие могли вернуться домой. Чтобы у тебя был дом. Чтобы мы сидели сейчас здесь. Дидье сидел неподвижно, глядя в стол. — Посмотри на меня, — сказала Надин Самиру. Мальчик неохотно поднял взгляд. — Ты думаешь, я не вижу, как тебе страшно? Не замечаю, как ты встаешь между мной и папой? Я это вижу. И я горжусь тем, что ты меня защищаешь. Но защищать — это не значит ранить. Он не хотел тебя пугать и не хотел пугать вас всех. Иногда взрослые делают ошибки; они злятся и не справляются с собой. Но это не дает нам права быть жестокими в ответ. Она положила ладонь ему на спину, слегка подтолкнула вперед. — Скажи папе, что ты сожалеешь, — произнесла она мягко. — Ты ведь добрый мальчик. В комнате было слышно, как Исмаил тихо возится со столовыми приборами, Дориан бормочет несвязные слова себе под нос, а Тибо уставился на брата широко раскрытыми от испуга глазами. Самир долго молчал. Потом шагнул ближе к отцу. — Прости. Я не хотел… чтобы тебе было плохо. Дидье медленно поднял голову и попытался улыбнуться. Но тут же зажмурился, спрятав лицо в ладонях. Надин погладила сына по спине, и Самир понуро вернулся на свое место. Она молча подала Дидье чистую ложку и вновь вернулась к остальным сыновьям, особенно к Исмаилу и Дориану, которые ели неаккуратно; при этом продолжая покачивать Роджера на руках. После того ужина Самир все же пошел на контакт, но очень осторожно. Перед сном они вместе с отцом убирали гостиную от игрушек, Самир немного рассказал о том, как его подготавливают к школе в детском саду, и слово за слово — слабая броня из злости разрушилась, и мальчика уже было невозможно уложить спать: он все говорил и говорил, заикался, вставлял свои «эм» и «а», которые составляли половину речи, и Дидье сидел с ним у кровати, терпеливо слушая его. С детьми отношения наладились, а вот с Надин все оставалось таким же отчужденным. Его воротило изнутри от того, что он в порыве гнева посмел толкнуть жену с ребенком на руках. Извиниться он собирался, но подходящего момента не находил, поэтому и запланировал это на день, когда они были вдвоем, вдали от дома, когда рядом нет детей и можно было расслабиться и высказаться. Только упрямство, почти врожденное, все равно присутствовало даже в такой важный момент. Пока Дидье утопал в размышлениях, стоя под деревом, Надин смотрела на него, ожидая хотя бы еще одного слова. Но так и не получив его, развернулась, поправляя шарф на плечах, и вновь тронулась к машине. — Надин, подожди! — крикнул Дидье и побежал за ней. — Ты меня простишь? — Пойдем, — махнула она рукой. Он покорно шел за ней, и только когда они оказались за пределами кладбища, она резко развернулась и, сделав шаг к нему, заглянула в глаза: — Скажи честно, ты меня любишь? — Конечно, люблю! Надин, я бы не… — Почему тогда спишь в гостиной? Почему все это время не предпринял попытки поговорить? Я должна все делать за тебя? — Я думал, что так будет правильнее, надеялся, что ты отойдешь и сама заговоришь со мной. — Я правильно понимаю, что ты сначала толкаешь меня с ребенком на руках, таскаешь сына за руку, толкаешь его на то, чтобы он вставал между нами — хотя такого вообще не должно происходить, — и говоришь, что я должна первой с тобой заговорить? — Да? — неуверенно промолвил он. — Поехали домой, — покачала головой Надин, подходя к машине. Он сел за руль молча, не торопясь заводить двигатель, и Надин какое-то время тоже ничего не говорила, глядя перед собой, заранее готовясь к дороге домой и к тишине, которая неизбежно последует за этим вечером. В беспрерывном молчании они доехали до Парижа к вечеру. Машина плавно лавировала через улицы, и спустя несколько кварталов она заметила, что маршрут не совсем тот — неуловимое ощущение неправильного поворота. Когда автомобиль замедлил ход и остановился у тротуара, освещенного вывеской кинотеатра, Надин повернула голову и посмотрела на него с недоумением. — Дидье, мы куда приехали? Он не сразу ответил. Сначала выключил двигатель, потом слишком тщательно поправил ключи в замке зажигания. — Я купил билеты. — В кино? — Да, — подтвердил он, уже тише. — Я подумал… может, мы просто посидим. Ничего не будем обсуждать. Просто посмотрим фильм. Как раньше. Надин отвернулась к окну. — Ты думал, — повторила она. — Ты все время думаешь, но почти никогда не говоришь. — Я боялся, что если скажу заранее, ты откажешься, разозлишься или решишь, что я опять что-то делаю не так. — А ты сейчас что делаешь? Ты привез меня сюда, не сказав ни слова, и думаешь, что это похоже на заботу? — Я просто хочу попытаться все исправить. Возможно, запоздал я, или это слишком неловко, не знаю. Надин открыла дверцу, собираясь выйти, но не в сторону кинотеатра, а прочь от машины. Он заметил это движение и поспешно добавил: — Если ты не хочешь, мы уедем. Сейчас же. Я просто… не хотел, чтобы этот вечер закончился так, будто мы опять ничего не сделали. Она замерла, так и не встав полностью, потом медленно закрыла дверцу и осталась сидеть, глядя на афишу перед входом. Несколько секунд они молчали, слушая шум улицы и далекие голоса. — Один фильм, — сказала она наконец. — И сразу домой. — Конечно. Как скажешь. В зале было темно еще до начала сеанса, и эта темнота казалась уютной, почти спасительной — плотные бархатные шторы скрывали улицу, запах пыли, теплого дерева и старой обивки смешивался с табаком и легким ароматом духов, а ряды кресел медленно заполнялись приглушенным шорохом одежды и негромкими разговорами. Надин села не сразу, на мгновение задержавшись у прохода, и опустилась в кресло, аккуратно сложив руки на коленях. Дидье сел рядом, оставив между ними чуть больше пространства, чем было нужно. Когда свет погас окончательно и экран ожил, зал притих, все разом задержали дыхание. Фильм начался — черно-белое изображение, лица, в которых читалась усталость, боль и странное, упрямое желание жить дальше. Марлон Брандо появился не как герой в привычном смысле, а как человек, сломанный телом и еще не принявший этого слома внутри. Надин поймала себя на том, что смотрит не столько на сюжет, сколько на его взгляд, на напряжение плеч, на то, как он держит себя, постоянно борясь с собственным отражением. Дидье не отрывал глаз от экрана. Он сидел неподвижно, и лишь по редкому, едва заметному движению челюсти можно было понять, что фильм задевает его глубже, чем он готов был признать. История мужчины, вернувшегося с войны другим — с телом, которое больше не подчиняется, и с жизнью, в которой нужно заново искать место. Там не было героизма, только будни, боль, раздражение, неловкие попытки снова быть нужным, быть рядом с людьми, которые не знают, как смотреть на иного тебя. Надин время от времени переводила взгляд на Дидье, делая это осторожно, чтобы он не заметил. Свет экрана ложился на его лицо неровно, подчеркивая шрам. В этом мерцании она вдруг увидела его не таким, каким привыкла видеть в последние месяцы — резким, вспыльчивым, закрытым, — а уставшим и растерянным. Надин почувствовала острую необходимость быть ближе. Она чуть сдвинулась в кресле, позволяя их локтям соприкоснуться на мгновение, случайно, почти незаметно. Дидье не отстранился. Фильм шел, сцены сменяли друг друга. Когда экран погас и в зале зажегся свет, Надин почувствовала странную усталость. Дидье поднялся не сразу. Он сидел еще несколько секунд, глядя перед собой, а потом медленно встал и тихо сказал: — Спасибо, что пошла. — Пойдем, — ответила она так же тихо. Когда они вышли из кинотеатра и подошли к машине, Надин на мгновение замедлила шаг, а затем, не глядя на него, осторожно спросила, почти между делом: — Может… ты хочешь немного пройтись? — Да. Конечно. — Он кивнул несколько раз подряд и даже неловко улыбнулся, соглашаясь не столько на прогулку, сколько на саму возможность еще немного побыть рядом. Они пошли вдоль улицы сначала молча, слушая, как под ногами шуршит гравий, как где-то неподалеку гудят машины и затихают голоса. Спустя несколько минут Дидье кашлянул, словно собираясь с духом, и сказал: — Кстати… этот фильм мне советовали пекари. — Он бросил на нее быстрый взгляд. — Девчонки там все говорили, что главный актер жутко симпатичный. Надин чуть смутилась, уголки губ дрогнули. — Не знаю. По-моему, не такой уж он и красивый. Дидье остановился на секунду, повернулся к ней боком и прищурился, изображая искреннее возмущение. — Как это не красивый? — сказал он с нарочитой серьезностью. — Да у него все при нем. И плечи, и голос, и этот… — он неопределенно махнул рукой, — взгляд. Проницательный такой. Она тихо рассмеялась. — Ты его сейчас защищаешь? — Я за справедливость, — ответил он и, заметив ее улыбку, вдруг оживился, поймал давно забытое ощущение. — Хотя, если честно, я бы на его месте играл лучше.  И все-таки, симпатичный он. Девчонки у нас не зря слюни пускали. Я еще подумал: если б я так выглядел, мне бы половину проблем в жизни можно было не решать. — Не обольщайся. Ты бы просто нашел другие. — Ну, это да. Я бы, например, стал актером. Представляешь меня на экране? — Он остановился, повернулся к ней и попытался встать в позу. — «Я пришел с войны, и теперь мир должен меня понять». — Ты бы сорвался на третьей реплике. — На второй, — согласился он. — А потом полез бы в драку за неправильный взгляд. Ты бы сидела в зале и думала, что зря вообще пришла. — Я бы ушла через десять минут, и забрала бы тебя с собой, чтобы ты не позорился. — Вот видишь, — кивнул он, — никакой карьеры. Зато стабильность. Он снова начал говорить быстрее, перескакивая с мысли на мысль, вспоминая, как раньше они спорили о фильмах, как он всегда делал вид, что понимает искусство, хотя на самом деле просто смотрел на людей; и как однажды назвал одного актера «слишком аккуратным для настоящей жизни», а она тогда смеялась над ним до слез. — И вообще, — добавил он, — если уж выбирать, то я бы лучше смотрел кино про булочников. Вот это был бы настоящий фильм. Мука, тесто, ругань, кто-то обязательно опаздывает, кто-то орет, что все подгорит… — И ты в главной роли? — Разумеется, — кивнул он с самым серьезным видом. — Я бы играл человека, который все знает лучше всех и все равно все портит. Я же постоянно все… порчу. Бракованный какой-то. — Дидье… Мужчина еще говорил, махал рукой, что-то объяснял, и только спустя пару шагов понял, что она не идет дальше. Замолчал, сбившись, и посмотрел на нее. Надин шагнула ближе и коротко, почти не думая, поцеловала его в щеку. Он застыл, не договорив фразу, и несколько секунд смотрел на нее, растерянно, почти по-мальчишески. — Это… — начал он и осекся. — Я не могу так, не знаю, чувствую все равно себя паршиво. Мне так стыдно перед тобой, а ты стоишь, ходишь рядом и целуешь меня. Я будто… не знаю, будто не заслуживаю этого прощения. — Я не простила тебя, и, возможно, не прощу еще долго. Мне нужно быть уверенной, что в следующий раз ты остановишься раньше, чем поднимется рука. Он кивнул, не споря, принимая это как должное. — Но я тебя понимаю, — добавила она после короткой паузы. — Я знаю, откуда ты пришел. Знаю, что у тебя не осталось большой семьи, что ты все время живешь так, как будто обязан доказать миру, что можешь быть лучше, чем он от тебя ждал. Я знаю, как ты выживал, и что война в тебе не закончилась тогда, когда закончилась для всех остальных. Он сжал челюсть, взгляд его дрогнул. — И именно поэтому, — сказала она тише, — я не делаю вид, что ничего не было. Я не простила тебя, Дидье. Надин сделала шаг ближе и крепко обняла его, прижимаясь всем телом. — Но я с тобой, — сказала она, почти шепотом, у его плеча. — В радости и в горе. Он медленно поднял руки и осторожно обнял ее в ответ и тихо заплакал, поглаживая ее по плечам. Ее на мгновение передернуло: видела она его слезы лишь один раз в жизни, и оттого обняла его крепче. — Я не умею жить как человек, Надин, — выговорил он глухо. — Я не знаю даже, что делать дальше… — Для начала просто перестань спать в гостиной и вернись в нашу спальню. — Правда? Я могу? Надин отстранилась от него, поправила его волосы и пошла дальше. Дидье поторопился за ней, неловко повернул руку, собираясь предложить локоть, и тут же остановился, растерянно усмехнувшись, не зная, уместно ли это теперь, не рано ли, не станет ли этот жест лишним, почти самонадеянным после всего, что произошло. Надин заметила это и, не говоря ни слова, просто взяла его под руку сама. — Конечно, это же твоя спальня тоже, — сказала она, продолжая идти рядом и не ослабляя хватки. — Ты отец и глава семьи. Но авторитет показывают не кулаками и не криком, а тем, как ты смотришь на своих детей, как разговариваешь со мной, как умеешь остановиться, даже когда внутри все горит. Научишься управляться с этим — и тогда у тебя получится все правильно. И самое главное… — она на мгновение сжала его руку крепче. — Если есть что-то такое, что может тебя так сильно взволновать, как в тот вечер, я умоляю тебя, Дидье, в первую очередь иди с этим ко мне. Мы все обсудим, разберем, а уже потом примем решение. Вместе. Он сглотнул, помолчал несколько секунд и тихо спросил, почти по-детски, без вызова: — А если я сорвусь? — Наедине я тебя смогу успокоить. Они дошли до машины медленно, не торопясь, все еще под руку. — Не забывай, что у тебя в понедельник невропатолог, — сказала Надин как бы между прочим, не глядя на него. — А, да? Не помню, чтобы записывался. — Я тебя записала. — Спасибо… А тебе по врачам ничего не нужно? Может, тоже стоит показаться? — Проверялась недавно. Все в порядке. — Точно? После рождения Роджера ты говорила, что сердце иногда покалывает. — Я родила пятерых мальчиков, — сказала она с усталой иронией. — Чего ты ожидал от моего сердца? Он открыл рот, собираясь что-то возразить, но она не дала ему вставить слово, сжав его руку чуть крепче. — Шестой мальчик сейчас ведет меня под руку, — добавила она. — Кстати о мальчишках, я ходил в школу и заказал Самиру школьную форму. Со дня на день должна прийти. Надо еще забрать учебники. Он так быстро вырос, такой умный, что в пять лет отпустили из детского сада в школу. Я таким не был. Наверное, в тебя пошел. — По поводу Исмаила и Дориана тоже пришел ответ… Вплоть до дома они обсуждали грядущий учебный год, в котором все четверо детей почти целый день проводить вне дома — в школе и детском саду. Нужно было постепенно вставать в очередь и для Роджера в детский сад, и обоим даже не верилось, что года через два все дети будут проводить целый день вдали от семьи. В глазах обоих промелькнул едва заметный страх: они уж слишком привыкли к постоянному шуму дома, который теперь будет сопровождать их лишь по вечерам, а чем им было заняться дальше? Они посвятили себя после войны созданию общего дела и большой семьи, а кондитерская работала практически без них: кондитеры, уборщики, официанты, бариста, менеджеры — все вполне справлялись без их участия, им оставалось лишь заниматься бюрократическими мелочами и выплачивать зарплаты. Не переговариваясь, они решили, что надо будет задуматься чуть позже и о скромном новом пополнении в семье, пока возраст у обоих еще позволял. Дидье уже перевалил за тридцать четыре, а Надин — за тридцать. К тому же возможные недуги постепенно давали знать о надвигающейся старости, и им казалось, что время на исходе. Разговоры не умолкли даже на пороге дома, где их радостно встречала Молли, виляя хвостом, но им показалось странным, что дети, особенно Тибо, не бежали им навстречу. Дидье проверил время на часах — еще не было и восьми, обычно дети резвились в это время. Они испуганно переглянулись, быстро разулись и прошли в гостиную. За маленьким газетным столом сидели Тибо и Самир: Тибо рисовал мелками, то и дело морщась, чтобы очки не сползали, а напротив него сидел Самир и показывал, где он неправильно рисует. Завидев родителей, старший сын тут же поднялся и, подойдя к отцу, толкнул его. — Самир! — грозно прошептала Надин. — Нельзя так себя вести. Что случилось? Где остальные? — Он всегда все портит, — выдавил он, не отрывая глаз от Дидье. — Из-за него она плакала. Дидье медленно опустился на корточки, чтобы быть с сыном на одном уровне, но Самир тут же отступил на шаг. — Кто плакал? — осторожно спросил Дидье, уже чувствуя, как внутри поднимается холод. — Тетя Исидора, — ответил за Самира Тибо, не поднимая головы от рисунка. Надин и Дидье быстро переглянулись, сначала решив, что дети попросту могли что-то напутать, но спустившаяся со второго этажа Исидора подтвердила их слова. Выглядела она разбитой: с покрасневшими глазами. Исидора обиженно смотрела на Дидье. — Дети спят. Я пошла домой, — все, что смогла она сказать, и направилась к выходу. — Эй, подожди. Что случилось? Дети что-то сказали? — пошел за ней Дидье, но был остановлен резким движением и протянутой ему бумагой. Пока он читал, выражение его лица менялось — от удивления к негодованию, от страха к радости. Когда он поднял взгляд, Исидора уже скрылась за дверью дома, обрывая любую попытку заговорить с ней. Но содержание письма касалось не только ее одной и требовало немедленного обсуждения. Дидье выбежал за ней на улицу. — Постой. Что ты собралась делать? — Поеду туда. — Что?! Да ты обезумела! Куда ты собралась ехать? Ничего не понятно, один лишь адрес, который мог уже сто раз измениться. Ты не поедешь туда! — Ты не имеешь никакого права указывать мне, что делать! — не выдержала Исидора и резко развернулась к нему, быстро вытирая слезы. — Ты даже не удосуживался проверять письма, которые к тебе приходят, относился к ним как к хламу, просто отбрасывал в сторону. И из-за твоего постоянного эгоизма страдают люди, которые любят тебя и стараются для твоей семьи! — Ты не можешь просто так взять и уехать так далеко. Нужно все хорошенько обдумать, хотя бы накопить средства. Ты стала частью нашей семьи… — Я стала частью твоей семьи потому, что ты и есть его семья, и я не понимаю, как ты можешь этого не видеть и не чувствовать! Все эти годы именно ты был тем единственным, что связывало меня с ним хоть как-то, тем последним живым родственником, который у него остался, тем человеком, за которого он был готов отдать жизнь так же, как собирался сделать это ради Лукаса! Ты сейчас серьезно стоишь передо мной и говоришь о том, что нужно остановиться, не ехать, все обдумать, будто речь идет о пустяке, а не о самом существовании человека, который для меня был всем?! Ты вообще понимаешь, что это значит? Понимаешь ли ты, что значит это письмо, в котором он пишет мне живой рукой, живым голосом, спустя годы после того, как немцы и французы клялись нам, что он мертв, после того, как ты меня заставил похоронить пустой гроб; в тот момент, когда я изо всех сил сопротивлялась, когда я кричала, что это неправда, что я чувствую, что он жив! Ты все равно меня поставили перед этой ямой, которая должна была стать для меня концом. Ты даже представить себе не можешь, насколько тяжелым был для меня тот день, тяжелее даже дня, когда его арестовывали! Тогда у меня еще оставалась надежда, а здесь у меня отняли даже ее. У тебя есть все, Дидье: у тебя есть любящая жена, у тебя есть прекрасные дети, у тебя есть дом, в котором звучат голоса, и я безумно счастлива, что после войны ты оказался тем редким человеком, который сумел построить счастье, потому что я знаю, как это трудно и как это почти невозможно, и ты даже не представляешь, как твое счастье вдохновляло меня снова жить, тогда, когда жить не хотелось вовсе. Ты выиграл лотерею, Дидье, потому что люди с добрыми сердцами в нашем мире почти никогда не выигрывают, и ты, человек странный, грубый, неловкий, но не злой, тебе невероятно повезло с тем, как сложилась твоя жизнь. Повезло вопреки всему, что должно было тебя сломать. А что Грегори? А что я? Моя жизнь — это сплошная мерзость, начиная с того дня, когда пришли в мой дом, когда на моих глазах убили родителей и бабушку и увезли меня сюда, в этот несчастный город любви. Ты можешь сколько угодно говорить мне, что Лоренцо делал ошибки по молодости, но мне на это плевать, потому что он сделал для меня больше, чем кто-либо. Даже этим письмом он сделал больше, чем мог себе позволить в такое время! Я оплакивала его каждый божий день, каждый, с того самого момента, как его увезли, я не могла заснуть без слез, без этого ощущения, что меня разрывают изнутри, и ты сейчас просишь меня остановиться, не ехать туда, подождать, все взвесить, — ты хоть понимаешь, что ты у меня отнимаешь этими словами?! Ты хоть понимаешь, что для меня это единственный шанс перестать жить в могиле, которую я для себя вырыла задолго до того, как ты заставил меня закопать пустой гроб?! Дидье не ответил ей сразу после того, как она закончила и старалась привести дыхание в порядок, вытирая мокрые щеки. Он немного подумал, подошел к ней, протянул письмо и тихо сказал: — Ты права. Прости… Скажи мне, чем я могу помочь. Все сделаю. Исидора не выдержала и расплакалась еще сильнее, отходя в сторону, а Дидье беспомощно стоял рядом, не находя для себя ни слов, ни жестов, и лишь виновато поглядывал в окна дома, где за ними наблюдала Надин. Пришлось смириться с решением Исидоры и принять тот факт, что, возможно, именно оно и было самым верным для нее, каким бы болезненным ни казалось со стороны. Всю подготовку она вела сама, методично и упрямо, будто боялась, что если остановится хоть на мгновение, то потеряет решимость. Изредка Дидье помогал ей — находил нужные конторы, уточнял маршруты, помогал с разрешениями на дальние переезды. С наступлением сентября Исидора старалась не тревожить семью Бертран лишний раз: первый класс для Самира, первый детский сад для Исмаила и Дориана, бесконечная суета вокруг младших, и потому она приходила лишь по выходным, занимаясь с Тибо. Все остальное время уходило на планирование пути, покупку билетов, оформление виз и, самое тяжелое, на увольнение из социальной службы. — Почему тетя Исидора уезжает? — тяжело вздохнул Самир, развалившись на диване, точно так же, как и его отец. Дидье сидел рядом с сыном и хмуро наблюдал за огнем в камине. Надин укладывала остальных детей спать, Самира всегда оставляли напоследок; этот момент родители уловили сразу — мальчик чувствовал себя взрослым, если шел спать последним, и потому засыпал быстрее. — Ей надо немного отдохнуть, она же много работает. Он долго смотрел на сына, который сонно хлопал глазами, разглядывая рисунки лошадок на пижамных штанишках. Дидье мягко улыбался, с горечью в сердце подмечая, как сильно тот вырос: казалось, еще вчера он держал его новорожденным на руках, рассказывал Грегори о быте с первенцем, а теперь перед ним сидел задумчивый, неугомонный, активный паренек, который уже умел поддерживать разговор, помогал матери присматривать за младшими братьями, сам одевался, завязывал шнурки и даже начал выполнять домашние задания самостоятельно — всего через две недели после начала школы. В его лице уже начинали проявляться черты обоих родителей: форма лица и нос отца, лоб и улыбка матери; например, тот же Тибо был точной копией своего отца. Судя по быстрому росту и голубым глазам, многое досталось от семей Дюран и Эль-Магриби. Дидье не мог налюбоваться первенцем, и в груди кольнула совесть за произошедшее в начале лета. Мужчина поднялся на ноги, подошел к шкафу и достал оттуда деревянный пистолет. Он сел ближе к Самиру и молча протянул пистолет. Мальчик недоверчиво посмотрел на отца, но с интересом подвинулся ближе и только потянул руку, как Дидье одернул ее и сказал: — Я дам его тебе, но при одном условии. Ты меня сейчас выслушаешь. Идет? Самир поджал губы и кивнул, протягивая маленькую ладошку для рукопожатия. Дидье крепко пожал ее в ответ и, глядя сыну в глаза, продолжил: — Помнишь, у мамы длинный шрам на спине и еще один на боку. Ты ведь знаешь, что они очень сильно болят? — Да… Нет. Получается, маме больно? — Маме больно каждый день. Эти шрамы иногда начинают болеть просто так, даже если на них не давить. Помнишь, как у тебя болели колени, когда ты падал? Вот точно такая же боль. Дидье наклонился чуть ближе. — Видишь, что у меня на лице? Видишь, что один глаз не видит и что уголок губы не поднимается. У меня это тоже болит. — А почему ты не плачешь? — Просто мама перед сном мажет мазью, чтобы не плакать, и я ей тоже мажу спину. Помнишь, у меня на плече есть большая белая точка? Это тоже шрам. Это все сильно болит. — Нехорошо… — Вот-вот. А есть еще шрамы, которые болят вот тут, — он постучал себя по груди. — Внутри. Эти шрамы не видны, они просто спрятаны внутри. — А как они чувствуются? — Как… — Дидье запнулся, но взгляда не отвел, пускай и было стыдно. — Помнишь, как ты защищал маму в тот вечер, когда я был очень злым? Помнишь, как твое сердечко билось, и как ты готов был расплакаться? Вот это и есть, когда болит внутри. Шрамы на сердце болят именно так, когда мы переживаем за близких нам людей. У меня до сих пор болит сердце после того, что я наделал. Я не могу найти себе места, чтобы успокоить эту боль. А еще такие шрамы остаются, когда люди, которых мы любим, уходят навсегда. — А куда они уходят навсегда? — Даже я тебе не могу ответить на этот вопрос. Ну, скажем образно — к Богу, а оттуда не возвращаются. И получается, мы больше не можем увидеть этих людей. Иногда они уходят туда из-за старости, но в наше темное время — из-за того, что я сейчас держу в своих руках… Он кивнул на игрушечный пистолет. — Все эти шрамы, и снаружи, и внутри, делает вот это. Да, оно не стреляет по-настоящему, но чем чаще его держишь в руках, тем сильнее привыкаешь и можешь привыкнуть к нему настолько, что не заметишь, как оставишь этот шрам — и снаружи, и внутри. Одно без другого не получается. Оно не обязательно выглядит как пистолет. Люди придумали разные вещи: от самых мелких, как ножи, до самых крупных, как самолеты и танки. Пистолет — лишь то, чем легче всего причинить боль другим. А то, что причиняет боль другим, — это настоящее, неподдельное зло, которое потом тяжело искоренить. Помнишь, как мы пытались с тобой на задней лужайке избавиться от сорняков, а они все растут и растут. Но в какой-то момент их не было, ведь так? Здесь то же самое. Это сорняк, который пускает корни внутрь тебя, который, как бы это сказать, заставляет смотреть на мир по-другому. Он ткнул пальцем в пижаму сына. — Смотри, вот что это? — Это лошадка, — кивнул Самир. — Но это ведь не кот? — Нет, это лошадка, пап. — Вот именно. Мы с тобой видим ясно, а если держать даже деревянный пистолет в руках, то ясность пропадает. Поэтому я не хотел, чтобы даже игрушки, которые напоминают мне о том, скольких людей больше нет с нами, как плохо было маме и как ей больно до сих пор, были в нашем доме. Потому что ты, Тибо, Исмаил, Дориан и Роджер — это свет для нас с мамой. Представь красивый сад, который цветет и дает плоды, и вдруг в нем прорастает сорняк и начинает все портить. Что бы ты сделал? — Сразу бы вырвал этот сорняк, — хлопнул в ладоши Самир. — Вот и я пытался сделать то же самое, — тихо сказал Дидье. — Только нужно было сначала объяснить, почему этот сорняк надо вырывать. Понимаешь теперь? — Да. — И извини меня, что вместе с сорняком я вырвал несколько красивых цветов. — Ничего страшного, я посажу новые, — Самир улыбнулся ему и вновь протянул руку, и Дидье с ответной улыбкой пожал ее. — А мама простила? — Мама… — Простила, — раздался голос за их спинами. Оба машинально обернулись и увидели Надин, стоящую в дверях. Она медленно подошла к ним и села на диван рядом с сыном. — Мама, ты такая добрая… — Да, мама очень добрая. Думаю, без нее и я бы отправился вслед за всеми теми, кто не возвращается. И шрамы, наверное, не заживали бы так быстро… В общем, Самир, я тебе сказал все, что должен был. Выбор за тобой. Он протянул ему пистолет. Родители внимательно смотрели, как хмурился Самир. Мальчик медленно взял деревяшку в руки, внимательно рассмотрел ее, вскочил с дивана, подошел к камину и бросил игрушку в огонь. Он даже особо не смотрел, как она горит в пламени, вернулся обратно к дивану и сел между родителями. — А что делать, чтобы шрамы зажили? Есть же лекарства, — мальчик посмотрел сначала на маму, а потом на папу. — Ну… только если, ну… заботиться о родных, что еще, — смутился Дидье. — Любви вполне достаточно, — уверенно подхватила Надин. — А как понять, что делаешь правильно? Папа же тоже любит маму, и меня тоже, и остальных, но… — Я люблю вас всех. Просто у меня получается это плохо показывать. Иногда я теряюсь. Не знаю почему… — Из-за этого, — уверенно кивнул мальчик, ткнув его пальцем в покрытую ожогом щеку. — Я знаю. А как ты понимаешь, что делаешь правильно? — Ну смотри, — прищурился Дидье, с хитрой ухмылкой потянулся к нему и стал щекотать. — Видишь? Ты смеешься! — Прекрати! — смеялся Самир, пытаясь уйти от щекотки. — Мама, помоги! — А мама, может, тоже хочет подарить тебе немного любви, — тихо рассмеялась Надин и принялась щекотать его за пятки. — Стойте! Нет! Папа! Давай маму! Дидье резко остановился и уставился на жену. Самир же, воспользовавшись моментом, быстро вылез из-под них и поднялся на ноги, уже готовясь первым наброситься на маму. — Дидье, ну мы же взрослые люди, — пыталась она усмирить обоих, но этот озорной взгляд супруга невозможно было спутать ни с чем: он никогда не подчинялся даже ее слову. — Стойте… нет… — Надин рассмеялась первой, когда Дидье внезапно наклонился к ней, опершись одной рукой о спинку дивана, а другой коснувшись ее сбоку, щекоча через ткань ночного платья. — Дидье, прекрати… Он усмехнулся краем рта и продолжил, увлекаясь все больше, словно давно забытый звук ее смеха оказался слишком сильным соблазном, чтобы остановиться вовремя. Надин попыталась вывернуться, но диван оказался узким, и она невольно откинулась назад, упираясь плечами в подушки, смеясь уже без слов, сбивчиво, с короткими вдохами. Самир сначала только прыгал рядом, хлопая в ладоши и смеясь вместе с ними, не решаясь сразу вмешаться, но потом, возмущенный и взволнованный происходящим, полез ближе, хватаясь за шею отца и повисая у него за спиной. — Ну все! Хватит! — заявил он громко, болтая ногами. — Папа, ну хватит уже! Дидье лишь рассмеялся, не сразу почувствовав его вес, слишком увлекшись, и Надин, пытаясь защититься, уперлась ладонями ему в грудь, потом в плечо, неловко отталкивая. Все происходило слишком быстро и несогласованно: Самир тянул отца назад, Надин пыталась вырваться, Дидье наклонялся вперед — и в этой суматохе их лица оказались слишком близко. Губы соприкоснулись на мгновение. Оба сразу же отпрянули. Дидье резко отстранился, отползая на другой конец дивана, смущенно отводя взгляд и проводя ладонью по волосам. Надин выпрямилась, чувствуя, как к щекам приливает тепло, и быстро поправила сорочку, стараясь не смотреть на мужа. Самир, все это видевший, скривился и демонстративно сморщил нос. — Фу, — заявил он с видом глубочайшего неодобрения. — Вы странные. И делаете глупости. — Все, быстро спать, — слишком поспешно сказала Надин, вставая и протягивая ему руку. Она увела сына из гостиной, а уже у выхода, не оборачиваясь, бросила через плечо: — В гостиной потом уберешься, пожалуйста. — Да… конечно, — пробормотал Дидье. Она сделала шаг дальше и добавила тихо: — Спасибо. Я буду ждать тебя. В спальню Дидье так и не вернулся. Он убрал игрушки в гостиной, помыл посуду и, уставший, сел в угол дивана, поглядывая на полку над камином, где стояла, пожалуй, одна из самых дорогих ему фотографий, что запечатлела столь радостный момент в его жизни. Надин вернулась в гостиную, как только уложила Самира. Весь дом погрузился в уютную тишину. Остановившись напротив мужа, она попыталась поймать его взгляд, но Дидье упрямо смотрел на полку над камином. Тогда она осторожно села на другой конец дивана и положила между ними баночку с мазью. — Ты забываешь уже несколько недель обрабатывать лицо. Дидье молча кивнул, но к баночке так и не прикоснулся. Надин подвинулась чуть ближе и тихо спросила: — Как Исидора? Как продвигаются ее дела? — Билеты почти все куплены, визу осталось оформить в последнюю страну. Деньги отложены. Я купил кости для Молли — будет сторожить наш дом, пока ее не будет. Год точно. Долгое путешествие ей предстоит. Мы договорились созваниваться через посольства. Дорого, но так спокойнее на сердце. — Еще что-нибудь новое? Как поживают Лилиан и Жаклин? — Насколько слышал, у них все хорошо. Лилиан все так же замужем, детей нет. Жаклин работает служащей при монастыре. Про Дороти ничего узнать не можем — сама понимаешь, ребенок под опекой государства… Хотя, наверное, уже и не ребенок, ей должно быть около восемнадцати. Надеюсь, у нее все хорошо. Мальчик, которого родила Барбара, все еще в интернате. Исидора говорит, что он здоровый, хорошо ест, не болеет, очень спокойный. — Будь он как Самир, весь интернат стоял бы на ушах. Как думаешь, каким он вырастет? — Не знаю, — задумался Дидье, переводя на нее взгляд, и резко вздрогнул, заметив, что она уже сидит почти вплотную. — Зачем так близко? — Ну не начинай, — устало выдохнула она, усаживаясь к нему на колени, открыла мазь и бережно стала обрабатывать засохшую кожу на щеке. — Думаю, Самир будет твоей точной копией. Интересно будет посмотреть на вас лет через двадцать. Один баран — другой барашек. — Как мило, — усмехнулся Дидье, слегка зажмурившись. — Я не могу так… — Началось, — тихо рассмеялась Надин, запрокинув голову. Дидье с трудом удержался, чтобы не прильнуть губами к ее шее. — Что у нас по списку? Не достоин, плохой человек, плохой отец и… — Я мало стараюсь. — Ну да-да, недостаточно. Это слова моего отца. — Я и правда стараюсь недостаточно. Мне кажется, что я делаю тебя несчастной. Надин лениво накрутила прядь его волос на палец, глядя на него снизу вверх с легкой, почти игривой улыбкой, будто собиралась сказать нечто совершенно неуместное для такого серьезного разговора. Дидье оживился почти сразу и ответил теплой улыбкой. — Ты чего это? — Мы уже шесть лет в браке, — спокойно сказала она, продолжая играть его волосами. — А ты знаешь, что со мной до сих пор подходят знакомиться? — В смысле? Кто? — Французы. Арабы. Американцы. Британцы. Голландцы, — она сделала паузу, наблюдая за его реакцией. — Даже несколько русских. — Ну… это вообще-то естественно, — пробормотал он. — Ты очень красивая. — Вот именно. Когда я говорю, что замужем, мне не верят. А когда добавляю, что недавно родила пятого ребенка, — и вовсе машут рукой. Они не могут поверить, что женщина с детьми может выглядеть не как изможденная рабыня, на которую свалили все беды быта. Для них образ жены с детьми не совпадает с тем, как выгляжу я. Ты знаешь, почему так? Потому что ты рядом. Ты делишь со мной быт. Остаешься с детьми, даешь мне время на себя, заботишься так же, как в тот день, когда ты поцеловал меня. Ничего не изменилось, Дидье. С тобой семья — не бремя. Это радость. И если ты еще раз скажешь, что ты плохой муж, я очень удивлюсь. Дидье наклонился к ней, почти касаясь губами ее губ. — У тебя есть удивительная черта, — прошептал он. — Ты умеешь видеть в людях хорошее, а плохое будто забываешь. Он подался ближе — движение было настойчивым, почти собственническим. Его пальцы нашли край ее сорочки. Надин тихо выдохнула. Дидье прижался к ней, уткнулся лицом в грудь, словно ища подтверждение тому, что она здесь, с ним, в этой тишине, в этом доме. — В конце августа я отослал письмо нашему ученому другу в Чикаго. Сказал, что в этот раз не получится приехать вместе с Исидорой. Получил вот ответ на днях, — Дидье посмотрел ей в глаза. — Он предложил отпраздновать Рождество не как всегда у них дома, а на этот раз в Нью-Йорке. Шустрый такой, — усмехнулся он. — Уже нашел большую квартиру для всех, стал расспрашивать, чем интересуются дети. Подарки хочет подготовить. — Зато благодаря ему Самир еще и английский стал учить. А благодаря его сестре Тибо теперь умеет правильно обрабатывать маленькие ранки. — Любят они детей, что поделать… Ну так что? Думаю, дети будут счастливы снова провести время в такой компании. Увидим Нью-Йорк, порадуем их, хорошо проведем время. Самир у нас уже взрослый, при тебе он спокойный — справимся вдвоем. Фрэнк написал, что встретит нас в порту с Изабеллой, чтобы помочь с детьми. — Я не против. Можешь писать положительный ответ. А сейчас… — Идем в спальню? — резко перевел тему Дидье и потянулся к ней за поцелуем. — Роджер спит крепким сном, давай не будем мешать ему наслаждаться этим мгновением. С того дня в их семье спало напряжение. Дидье, получив за свой проступок самый благоприятный исход, который только можно было вообразить, примерно понимал, как ему следует вести себя с детьми и с женой. Дальше подготовка к отъезду Исидоры шла уже без суматохи: когда в жизни все хорошо, можно было и позаботиться об остальных. Он достал для Исидоры валюты разных стран, ускорил процесс получения виз и сам перепроверил все маршруты. Хотя последняя просьба Лоренцо — позаботиться об Исидоре — должна была быть выполнена, все же он не мог держать ее на месте. Она была человеком взрослым и принимала решения сама. День отъезда назначили на первые числа октября. В Марсель они ехали небольшой компанией, к пяти часам утра, в сером, холодном предрассветном свете. Прощались в порту недолго — без лишних слов и обещаний. Надин и Дидье стояли внизу до самого конца, пока у их ног нервно крутилась Молли, то и дело поднимая морду и с тоской глядела на Исидору, быстро поднимавшуюся по трапу с чемоданом в руке. Оглянувшись через плечо, Исидора в последний раз посмотрела на них — все еще машущих, держащих улыбки ради нее. Корабль медленно отошел от причала, с этим движением завершилось не только ее ожидание длиной в годы, но и часть их общей жизни, оставшаяся позади — с войной, потерями, ошибками и редкими мгновениями счастья, которые все же оказались достаточными, чтобы научить их отпускать. Но последний человек в этой истории еще не был тем, кого можно было забыть до конца. «Офицер Фукуда позволил мне отправить письмо домой. Я все еще надеюсь, что он сдержит свое обещание и поможет мне добраться до Парижа, так же, как однажды я помог ему вернуться домой. Мне столько предстоит рассказать, что я не смог уместить всего даже в блокнот, который уже исписан всем, через что мне пришлось пройти. Я с нетерпением жду того дня, когда смогу вернуться и увидеть вас всех, когда смогу жить мирной жизнью. Пока что я работаю в больнице, помогаю местным жителям. Здесь меня не приняли — слишком заметен мой европейский лик, потому приходится прятать волосы под шапкой, стараясь быть незаметным. Все равно рост выдает меня. Два метра — нетипично для здешних мест. Если это письмо дойдет до адресата — значит, Фукуда сдержал слово. И, возможно, сдержит другое. Я жду того дня, когда вернусь домой. Когда смогу сказать, что жив. И сказать все то, что не успел. Ни один лист бумаги не вместит всего, что я чувствую. Берегите себя. Я надеюсь, что вернусь к вам в 1945-м». Лоренцо Дюран. Август 1944 года. Йокогама, Канто. Японская империя.