Гроза на заре

Фрэнсис очнулся после долгого беспамятства в собственной постели. Он медленно шевельнулся, касаясь забинтованной головы, и попытался приподняться на локтях, но чья-то рука мягко остановила его, укладывая обратно. Взгляд был расфокусирован, глаза не слушались, но сквозь мутную пелену он различил хмурое лицо отца. Несмотря на привычную сдержанность, в глазах Кроуфорда сквозило напряжение. — Не вставай. Тебе нужен покой, — коротко бросил он, протягивая стакан воды. Присев на край постели, Кроуфорд помог сыну приподняться, поднося стакан к его губам. Фрэнсис сделал несколько глотков и, опустив голову на руку отца, устало закрыл глаза. — Я думал, что умер, — выдохнул он хрипло. Кроуфорд молча уложил его обратно на подушку, поправил одеяло и сел на стул, сложив руки в замок. Очки медленно съехали на переносицу; он потер пальцами напряженный лоб, пытаясь унять головную боль, и долго не говорил ни слова. Его взгляд скользнул по телу сына — гематомы, пропитанные кровью бинты, синяки, застывшая серая кожа. Он вспомнил, как выглядела спина Фрэнсиса, и резко зажмурился, не сдержав дрожащего вдоха. — Зачем ты туда пошел? Я же говорил: держись подальше от тех мест, где ошивается парламентский люд. — Там хороший скотч, — тихо бросил Фрэнсис, прикрывая глаза и проводя рукой по щеке. — Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — начал Кроуфорд, тяжело выдыхая. — И не только у тебя, но и у Изабеллы. Мягко говоря, мне неприятна сама мысль… — Лорд Мултон отказался принимать меня. — Я знаю, — нахмурился Кроуфорд. — Мне уже звонили. Попросили, чтобы ты больше не появлялся на вечерах. Палата лордов направила письмо… они решили все тихо, без скандала, — он сделал паузу, подбирая слова, — что надо… — Лишить меня титула, — тихо рассмеялся Фрэнсис. — Невелика потеря. Я и без того не испытывал особой радости от этого назначения. — Они пытаются полностью отрезать тебя от общества, — продолжил Кроуфорд, и в голосе его впервые прозвучала тревога. — Возможно, начнутся провокации. Без вещественных доказательств уголовное дело им не начать, но ты же понимаешь, как это работает. Покоя тебе здесь не дадут. А жизнь, сведенная к одному лишь поместью, — это не жизнь вовсе. Не такого будущего я хотел для тебя. Он замолчал, затем добавил тише: — Я долго думал, что могу сделать. Но я не имею права решать за тебя. Ты уже взрослый. И, возможно, согласишься выслушать мое предложение. Фрэнсис с интересом приоткрыл один глаз, повернул голову и посмотрел на отца. — Что, хочешь запереть меня где-нибудь в Шотландии? — Нет, — покачал головой Кроуфорд. — Я искал место, где ты мог бы чувствовать себя более или менее свободно. Где смог бы жить той жизнью, о которой мечтал ты, а не той, что я для тебя придумал. Одно место мне приглянулось, но решение все равно за тобой. Тем более с учетом твоих склонностей к астрономии, истории… — При чем тут мои увлечения? — нахмурился Фрэнсис, приподнимаясь на локтях. — Что ты задумал? Говори прямо. — Я подумал отправить тебя учиться за границу, — сказал Кроуфорд после короткой паузы. — Возможно, на факультет астрофизики или истории. Пока ты спал, я посмотрел, чем ты живешь. Книги, карты, схемы; я в них ничего не понимаю, — он слабо усмехнулся и махнул рукой. — Но если это действительно важно для тебя, почему бы не попробовать? Мужчина взглянул на сына внимательно, почти пристально. — В этой стране у тебя не складывается жизнь, Фрэнк. Она тебя не принимает. Уже трижды пыталась тебя убить — и это только то, о чем я знаю. О прочем ты мог и промолчать. Фрэнсис задумчиво уставился в потолок, обдумывая сказанное. Его не разозлили слова отца, напротив, они вселили неожиданное чувство облегчения. — Астрофизика, — усмехнулся он, скосив глаза на отца. — Это, конечно, звучит заманчиво, но лучшие факультеты по этой части в Штатах. Не думаю, что ты всерьез рассматривал этот вариант. — Именно его я и рассматривал, — спокойно ответил Кроуфорд, поправляя очки. — Чикагский университет. Один профессор из Лондона дал мне наводку: у них одна из сильнейших программ по астрофизике, а при университете есть Йеркская обсерватория. Формально она находится в Висконсине, но принадлежит Чикаго. Ты сможешь работать, учиться, углубиться в дело, начать с чистого листа. Фрэнсис хрипло усмехнулся и опустил голову на подушку, глядя в потолок. — И там, по-твоему, безопасно? Отец, у них те же законы. За это там тоже сажают. — Да, сажают, — кивнул Кроуфорд без колебаний. — Но Иллинойс считается самым терпимым штатом. Формально наказание существует, но на практике все иначе. Тюремные сроки крайне редки. В основном ограничиваются штрафами или предупреждениями. Я изучил все, что смог. За последние годы — единичные случаи, и то максимальный срок не превышал года. Фрэнсис молчал, глядя в потолок, сжав пальцы в кулак. — И ты согласен, чтобы я уехал? Просто взял и исчез? Кроуфорд тяжело выдохнул и поднялся со стула. Он подошел к окну и, не оборачиваясь, сказал сдержанно: — Я согласен, если это сохранит тебе жизнь и даст тебе шанс быть собой. Я не понимаю тебя, Фрэнк, но я больше не хочу жить в постоянном страхе, когда ты выходишь за дверь и не знать, вернешься ли. Война разорвала сердца и пробудила в людях такую ненависть, которую раньше старались хотя бы скрывать. А ты остался прежним — слишком сочувствующим, слишком живым для нашего жесткого и сдержанного общества. Я не прошу тебя решать сразу. Просто подумай. И о средствах не беспокойся. Я собираюсь продать бизнес — все, что кормило наш род не одно поколение. Мне больше это не нужно. Средств хватит на твою жизнь и на мою тоже, надолго. Я устал от общества, которое пытается отнять у меня детей. Фрэнсис приподнялся на локтях и посмотрел на отца, не скрывая изумления. Он не верил, что тот способен решиться на подобное — отказаться от того, что составляло саму основу их имени. Но Кроуфорд не выглядел сломленным. В нем была редкая, почти пугающая цельность; взгляд не уходил в сторону и не искал оправданий. — И забудь о моих словах о женитьбе, — продолжил он. — Только хуже себе сделаешь. Живи своей жизнью, а не моими ожиданиями. Свою судьбу я искалечил множеством ошибок и не имею права наставлять тебя. — С чего это ты вдруг? Кроуфорд молча подошел к столу и взял лежавшую там пачку фотографий. Он подал их сыну, смутился, отвел взгляд и тихо сказал: — Хочу, чтобы твоя жизнь выглядела вот так. Фрэнсис медленно взял фотографии и тяжело выдохнул, глядя на первый снимок. Он стоял на нем возле горы наколотых поленьев, в запачканной одежде, с широкой, искренней улыбкой. Улыбкой, которую он сам с трудом узнавал. Он стал перелистывать снимки один за другим: за книгами, за шахматами, с ручкой в руках. Его лицо в каждом кадре было незнакомым и родным одновременно. И на одном из снимков — то самое выражение лица, которое он помнил. Юношеская улыбка, прищуренные глаза, легкое смущение и открытость, которую уже невозможно было вернуть. Фрэнсис откинулся на подушку, прикрыв лицо рукой. Он вдавливал ладонь, сдерживая чувства, тяжело выдохнул. Кроуфорд, все еще стоявший рядом, не знал, как его утешить. Мужчина нерешительно потянулся и осторожно похлопал сына по плечу, затем вновь отошел к окну. — Надеюсь, настанет день, когда я смогу понять тебя до конца. — Тебе не нужно понимать. Просто не мешай, — тихо ответил Фрэнсис, пряча снимки под подушку. Он сделал паузу и неожиданно спросил: — Почему я не в больнице? — Я не хотел, чтобы кто-то решил закончить начатое. После операции тебя привезли домой. Повисла тишина. Фрэнсис обдумывал слова; Кроуфорд пытался подобрать новые, чтобы продолжить разговор, но сын его опередил. — Я должен немного подумать по поводу отъезда. Хорошо? Кроуфорд развернулся, скрестил руки на груди, облегченно выдохнул и уже увереннее подошел к постели. — Вот и отлично. Только не вздумай напрягаться — швы разойдутся. И не волнуйся, когда будешь раздумывать, как пойдут дела. Я займусь бумажной волокитой сам. От тебя лишь требуется один ответ. Он подошел к двери, положил руку на ручку и оглянулся на сына. Его лицо впервые смягчилось, и на нем появилась улыбка. — Папа… — Да? — Кроуфорд заметно смутился. — Это правда, что у меня есть второе имя? — Правда, — ответил он почти сразу. — Я не могу произнести его вслух… — Я знаю, — тихо сказал Фрэнсис. — Не мучай себя. Кроуфорд бросил на него тяжелый, болезненный взгляд, в котором смешались вина, благодарность и облегчение, и, едва заметно улыбнувшись, шагнул и прикрыл за собой дверь. Несмотря на категоричные просьбы отца оставаться в постели, Фрэнсис, стиснув зубы и корчась от боли, медленно натягивал на побитую спину белую рубашку. Движения были сдержанными, через усилие, боль в плече и боку, где багровело под слоем перевязей. Он застегнул рубашку до горла, чтобы скрыть синяки, затем слабо затянул ремень на брюках. Подойдя к зеркалу, он снял повязку с головы и выдохнул сквозь зубы. Короткие волосы, впитавшие кровь и пот, блестели на свету. Фрэнсис намочил полотенце и аккуратно, почти церемонно, протер виски и затылок, откуда проступали красные ссадины. Закончив, он откинул тряпку в сторону и, глядя на себя, с горькой усмешкой произнес: — Длинные волосы мне больше к лицу. Он надел пиджак и тихо вышел из комнаты, спускаясь по лестнице. Фрэнсис не собирался тревожить Джона — тот, заметив его, тут же ринулся бы за отцом, и они оба стояли бы над ним, снова упрекая за безрассудные действия. Взял ключи от машины, вышел за порог, втянул полной грудью холодный воздух, что обжигал легкие, и сел за руль. Мотор привычно загудел, и машина покатилась по просыпающемуся миру. В зеркале заднего вида он заметил, как отец вместе с Джоном выбежали на улицу, размахивая руками, крича вслед. Он даже слышал этот крик в голове: «Ну что за упрямец! Все делает по-своему!» — и слабо усмехнулся, не снижая скорости. Он приехал в восточный Лондон, остановил машину в районе Степни, недалеко от Уайтчепела, и вышел на улицу, пошатываясь и с трудом удерживаясь на ногах. Ему вновь хотелось ощутить настоящий Лондон — место, где люди живут своей размеренной жизнью, где работают, учатся или выживают на пособия. Такие, как они, составляли большую часть столицы, и его все сильнее тянуло к этой простоте. Он не боялся голода, не боялся холода, отсутствия воды или гигиенических принадлежностей. Он был опытным служащим, выживал в пустыне и спал в песке — все это не вызывало у него страха; наоборот, эта простота стала до ужаса необходимой. Фрэнсис брел по мостовой, прихрамывая и сливаясь с общим потоком людей. Проходя мимо стенда с вывесками, он зацепился взглядом за пожелтевшую бумагу, на которой было написано: вечер живой музыки в театре «Джилл». Мужчина почесал затылок, скорчившись от боли, затем повертелся на месте и уцепился взглядом за девочку, шедшую мимо с корзинкой. — Юная леди, прошу прощения, — наклонился он к ребенку, — не подскажете, где я могу найти театр «Джилл»? Девчонка недоверчиво оглядела Фрэнсиса, сделала шаг назад, после чего быстро указала пальцем на подворотню и убежала прочь. Фрэнсис обходил горки выжженных тряпок, переступал через прорвавшуюся канализацию и, едва удержавшись на ногах, вышел во внутренний двор. Взгляд его зацепился за двухэтажное здание, больше напоминавшее бар, нежели театр, но вывеска говорила об обратном — он был на месте. Билетер, разодетый в чересчур напыщенный наряд — даже галстук его был слишком широким, почти полностью покрывая грудь — считал мятые, грязные купюры. Фрэнсис прочистил горло, пригладил волосы на голове и выдавил из себя улыбку. Он опустил взгляд под ноги, но замер, увидев свое лицо в отражении лужи. Это был болезненный, измученный оскал. Уголки его губ, как всегда, намечали ямочки, но теперь тянулись вниз, а глаза стали такими же, как у юноши, которого он не мог забыть. Усталый взгляд. Если у Грегори он был морем, дуновением ветра, светлым небом, то у него самого — мрачной ночью. Он протер лицо, наступил в лужу и подошел к билетеру. Все так же улыбаясь, с понуро опущенными плечами, он прохрипел: — Добрый вечер, сэр. Могу ли я приобрести два билета? Билетер поднял на него взгляд исподлобья, быстро оглядывая его с ног до головы. — Вы же один. Зачем вам два? — Не хочу, чтобы кто-то сидел рядом, — продолжал улыбаться Фрэнсис. — Тогда, может, возьмете три? — Глаза продавца оживились, и он тут же расплылся в широкой улыбке, оголяя нечищеные зубы. Фрэнсис покачал головой, достал бумажник и вынул несколько ровных купюр. — Я возьму два билета по цене трех. Остальное — вам. Билетер не мог упустить шанс, и, быстро приняв деньги, дрожащими руками протянул Фрэнсису два билета. — Лучшие! На единственном балконе. Только вам, сэр, за вашу доброту. Но, может, вы бы хотели приобрести еще один билет? Продавец нервно потирал руки. Фрэнсис вновь достал бумажник, спрятал из него все документы в карман брюк и, проходя мимо, вручил его кассиру, скрываясь за дверьми чахлого театра. Он ступал по стылому помещению, вдоль узких стен, увешанных старыми фотографиями циркачей, музыкантов и актеров. Фрэнсис еле протиснулся в узком лестничном пролете, откинул пыльную занавес и уселся на свое место, сразу наклонившись вперед. Зал был полупустой, но живой гул голосов наполнял его, и Фрэнсису стало теплее от мысли, что даже в столь заброшенном месте люди все еще старались жить. Он откинулся на спинку стула, болезненно выдохнув. Прикоснувшись к боку и распахнув полы пиджака, он увидел, как белая рубашка медленно окрашивается в багровый цвет. Мужчина провел рукой по лбу в задумчивости, затем быстро положил второй билет рядом, несильно стукнув кулаком по подлокотнику. — Как и обещал. Не симфонический оркестр, но что-то простое. Фрэнсис слабо улыбнулся, повернувшись к пустому месту рядом. Свет от единственной люстры в зале погас, занавес на сцене раздвинулся, и в искусственном свете, пробившемся сквозь потолочную пыль, прошелся столб мягкого свечения. В центре сидели пианист и виолончелист. По залу прокатился несильный, но искренний ропот аплодисментов, к которому и Фрэнсис охотно присоединился. Когда музыканты начали играть, Фрэнсис смотрел на них завороженно, не отрывая взгляда, будто в этом простом, почти будничном действии заключалось нечто недосягаемое для него самого. Он никогда не обладал способностью играть на музыкальных инструментах — сколько бы отец ни пытался привить ему это умение, сколько бы занятий ни следовало одно за другим, — и потому всякий раз испытывал почти стыдливое восхищение даже перед самым скромным выступлением. Он часто ловил себя на мысли, что не может понять, по какому праву богатство и положение в итоге достались именно ему, а не тем, кто действительно заслуживал этого трудом и талантом. Почему состояние оказалось в его руках лишь по праву фамилии, а не у Даниэля — за дар, выточенный годами упорной практики, стертыми до боли подушечками пальцев, бесконечными повторениями одних и тех же пассажей. Почему именно Даниэль оказался загнанным в нищету и получил свое жизненное завершение на виселице, тогда как он остался жив, сохранен и защищен порядком мира, который редко соотносит награду с достоинством. Мужчина медленно повернул голову к подлокотникам двух кресел, стоявших вплотную, и невольно ахнул, прикрыв рот рукой, когда из глубин затуманенного горем разума перед ним проступила знакомая кисть, спокойно лежащая рядом. Фрэнсис дрожащими пальцами медленно, не веря увиденному, тянулся к ней. Образ не исчезал, пока его сердце продолжало биться с тем же болезненным ожиданием. Он едва коснулся чужой руки и выдохнул, почти блаженно; по щеке скатилась слеза от тихого, всепоглощающего горя. Он провел кончиками пальцев по костяшкам, по линии запястья, и, казалось, чувствовал, как тепло перетекает к нему. Но стоило его взгляду упасть на наручные часы юноши, как перед ним в мгновение пронеслись фотографии тела. И руки на тех снимках не были столь изящными и крепкими, какими он их знал. Фотография сломанных, согнутых пальцев появилась перед его глазами вновь. «Он мертв», — пронеслось холодным шепотом внутри головы. Фрэнсис не смог сдержаться. Он сильнее сжал запястье, как будто мог вернуть ему жизнь и пробудить движение. Но рука осталась неподвижной. Он не поднимал взгляда на лицо, хотя сердце отчаянно тянулось — коснуться щеки, заглянуть в глаза, произнести те слова, что стали их общей клятвой. Но он знал: если сделает это, если посмотрит, то все исчезнет. Как прежде. Грегори снова растворится в пустоте, оставив его одного. — Ты не можешь жить мертвыми. Боже, ты всегда был таким… Зачем ты себя так мучаешь, Фрэнк? — раздался тихий, полный жизни и воли голос над самым ухом. Фрэнсис зажмурился, тяжело выдыхая через нос. — Это несправедливо по отношению к самим мертвым. Как же я смогу упокоиться? — спросил знакомый голос. — Бога нет, он не даст тебе покоя, — покачал головой Фрэнсис, крепче сжимая его руку. — Но я верю, что он есть. Этого достаточно, Фрэнк. — Нет. Нет, еще немного, — забеспокоился он, чувствуя, как под пальцами медленно уходит тепло. — Не жужжи, Фрэнк. Все уже позади. Фрэнсис отрицательно качал головой, пока тепло оставалось лишь на кончиках пальцев, и вдруг, как будто юноша стоял рядом, обняв его за плечи в утешительном жесте, прозвучал голос: — Je resterai avec toi, Frank. Dans chaque regard, dans chaque souffle, entre les lignes. Mais je ne suis plus ta douleur. Ni ta croix, ni ta faute. J’ai été ton amour, pas une punition. Et l’amour, il ne blesse pas, il guérit. Alors laisse-le faire. Il est temps pour moi de partir, Frank. Et maintenant tu le sais — je ne t’ai pas emmené avec moi, parce que je te sens. Je te sens[1]. Родное тепло исчезло. Фрэнсис остался один. Сначала это одиночество резануло резко, словно из груди внезапно вырвали то, что еще мгновение назад поддерживало дыхание. Сердце сжалось, по привычке ожидая новой волны боли, но она не пришла. Осталась тяжесть — знакомая, давняя, — и все же сквозь нее воздух начал входить в легкие свободнее, без прежнего надрыва. Образ Грегори больше не рвал его изнутри. Он не исчез — просто сместился, отступил глубже, стал тише, мягче, перестал быть раной. Принять смерть — значит остаться с пустотой, а пустота для него была невыносимой. Гораздо легче, почти спасительно, было позволить себе жить иначе — так, будто Грегори все еще рядом. Не как призрак, а как часть повседневности: в движении руки, в привычке оборачиваться, в мысленном вопросе, который он не задавал вслух. Он не станет держаться за смерть, а за жизнь — ту, в которой Грегори остается с ним. После выступления он почти сразу направился к машине. Шел быстро, словно боялся, что если замедлится, вновь начнет сомневаться. В нем было странное, непривычное ощущение — не радость, не облегчение, но что-то близкое к ясности, перемешанной с глубокой усталостью. Тело все еще ныло, мысли были тяжелыми, но внутри больше не было того надлома, который не позволял двигаться дальше. Район встретил его пасмурной тишиной, без привычной суеты. Фрэнсис остановился у дома Пауэллов и, медленно выбравшись из машины, прикрыл за собой дверцу, глядя на ряды одинаковых домов, где каждый был привязан к соседнему. Дом Пауэллов выделялся. Несмотря на выбеленную фасадную стену, он казался мрачнее прочих из-за заброшенного сада. Он толкнул калитку, ступил по каменным плитам к порогу и постучал в дверь. Прошло несколько секунд, но тишина осталась за дверьми. Свет в окнах свидетельствовал о чьем-то присутствии, но ответ не последовал. Фрэнсис нахмурился, дернул за ручку, и дверь поддалась. Он вошел внутрь, прикрыл за собой дверь, оглядев сумрачную прихожую, в которой стояли наспех собранные чемоданы. Он постучал по косяку и сказал: — Это Фрэнк. Я вхожу. Но ответа вновь не последовало. Мужчина нахмурился, задержал дыхание, прислушиваясь к тишине дома, и медленно ступил через гостиную, на пол которой ложился теплый свет из приоткрытой двери в дальнем конце. Он постучал, не дождавшись отклика, оттолкнул дверь и осторожно заглянул внутрь. Изабелла сидела у окна в глубоком кресле, глядя в пасмурное небо за стеклом, и не двигалась. Свет лампы, стоящей у стены, падал на ее лицо, придавая ему утомленное, почти болезненное выражение. Волосы ее были собраны — это было нехарактерно для той Изабеллы, которую он помнил: когда-то она носила их свободно распущенными, словно не желала ограничивать себя в мелочах. Платья всегда были легкими и светлыми, будто впитывали в себя воздух и солнце. Сейчас на ней было строгое черное одеяние, без украшений, с закрытым воротом, и в ее облике не осталось ничего от прежней живости. Фрэнсис медленно подошел и опустился на подлокотник кресла, не торопясь прикасаться к ней; руки он сложил на коленях, ожидая, когда она сама позволит себе обратить на него взгляд. Несколько мгновений она молчала, не шевелясь, но затем повернула голову. И когда ее глаза встретились с его, Фрэнсис увидел в них тоску, не имеющую ни начала, ни конца. Она тяжело сглотнула, бегло оглядела его лицо, затем опустила взгляд к ногам и едва слышно произнесла: — За что тебя так? — Просто кому-то захотелось как следует меня проучить. Но у них не получилось. Он положил ладонь ей на плечо, несильно сжал, чувствуя, как под тонкой тканью напряженно вздрогнули мышцы. — Как ты? Могу ли я тебе чем-нибудь помочь? Фрэнсис не стал рассказывать о словах, брошенных в ее адрес пьяными голосами, о грязи, которой поливали по улицам, как обыденной сплетней. Он не произнес вслух имени Генри, хотя внутренне жаждал увидеть этого человека перед собой, чтобы, не сдерживаясь, выместить все то, что накопилось — за ложь, за предательство, за то, что позволил другим касаться имени Изабеллы так, словно оно ничего не значило. Изабелла поднялась с места, отстранившись чуть в сторону, и, прихрамывая, подошла к шкафу, откинула первый ящик и вынула оттуда тонкую папку. Вернувшись, она молча протянула ему три аккуратно сложенных листа бумаги. Он взял их с сомнением, взглянул на нее, ожидая объяснения, но она вновь опустилась на свое место. — Я хочу, чтобы ты прочитал, — тихо сказала она. — Ты и он заслуживали знать правду. Фрэнсис нахмурился и резко поднялся на ноги, развернув листы, исписанные легким, аккуратным почерком Изабеллы, и принялся читать. Слова складывались в ровные, почти спокойные строки: о любви, ожидании, преданности, о будущем, которое еще казалось возможным, и именно эта сдержанность делала их особенно невыносимыми. Он прежде слышал подобные слова лишь вскользь, из чужих уст, как нечто далекое и не относящееся к нему напрямую, и потому никогда не придавал им значения. Дочитав первое письмо до конца, он побледнел и медленно поднял взгляд на сестру, но она все так же молча смотрела в окно, не делая попытки встретиться с ним глазами. Он сразу взялся за второе письмо, затем за третье, читая все быстрее, почти лихорадочно, будто надеялся, что в одном из них найдется хотя бы намек на прощение, на облегчение, на мысль, что боль можно было остановить. Но письма не оставляли ему такой возможности: каждое слово резало безжалостно и точно, подтачивая хрупкий порядок. Пальцы ослабли, листы выскользнули и бесшумно легли на пол, а Фрэнсис остался стоять, тяжело дыша и ощущая лишь одно — стыд. Фрэнсис не знал, что она была беременна от Даниэля и потеряла ребенка. Не знал, сколько боли и одиночества скрывалось в ее молчании. Не осознавал до конца, что ее любовь к Даниэлю была не юношеской прихотью и не временным увлечением, а единственной нитью, связывавшей ее с возможностью мирной, простой жизни. Он вспомнил, как легко относился к их переписке, как откладывал разговоры, убеждая себя, что все еще успеется, что вмешательство не требуется. Он не сдержал ни одного обещания — ни данного ей, ни данного самому себе. Не в силах больше стоять и смотреть на нее издали, Фрэнсис шагнул вперед и внезапно рухнул на колени у ее ног. Он бессильно развел руки, ища опору и не находя ее, и замер, так и не сумев выговорить ни слова. Изабелла знала, через что он прошел. Знала со слов отца, по редким, обрывочным письмам с фронта, по чужим рассказам, которые со временем сложились в единое, тревожное целое. Она не могла испытывать к нему злости. Долгое ожидание брата, месяцы, проведенные в надежде рассказать ему правду, научили ее молчаливому состраданию. Она думала, что встретит его упреками и выплеснет накопленную горечь, ведь столько времени винила его в крахе отношений с Даниэлем и во всем, что последовало после. Но теперь, глядя на его сгорбленную фигуру, на руки, сжимающие пустоту, на измученное лицо, она поняла, что он страдал не меньше. Фрэнсис был в черном, как и она. Он тоже утратил волю, тоже жил с постоянным чувством вины. Их упрямство, их гордость — все это было семейным проклятием, жившим в крови, передававшимся от поколения к поколению и неизменно приводившим к утратам. Изабелла медленно наклонилась, положила ладонь ему на голову и осторожно прижала его к себе. Фрэнсис, больше не сдерживаясь, прижался лицом к ее подолу, и хрипло заплакал, не пытаясь контролировать рыдания и не находя в себе сил остановиться. — Все хорошо, — дрожащим голосом сказала она, гладя его по голове, по шрамам, пересекавшим кожу. — Все хорошо, Фрэнк. Ты не виноват. Ты не виноват, — шептала Изабелла. — Мне нет прощения, и только я виновата в этом. Ох, как я жалею о том, что утаила от тебя новость о беременности. Ты бы сразу помог нам обоим справиться, ты бы не дал этому случиться. Ты бы подтолкнул, как старший брат и лучший друг, ты бы сделал все, чтобы это закончилось хорошо. Виновата только я. Фрэнсис не поднимал глаз, пряча лицо в подоле платья, стараясь укрыться от всего мира. Изабелла не отталкивала его и продолжала гладить его по голове — бережно, так же, как в детстве, когда он плакал, поранив колени при падении с лошади. Под ее рукой дыхание Фрэнсиса становилось ровнее, а сердце отпускало нестерпимую тяжесть. Он постепенно успокаивался, позволяя себе почувствовать утешение. Подняв на сестру заплаканные глаза, он встретил болезненную, но искреннюю улыбку. Изабелла молча вытерла с его щек слезы. — Я не хотела скрывать это от тебя, — тихо произнесла она. — Мы ничего не можем изменить, Фрэнк. Осталось только смириться. И не смей стоять передо мной на коленях. Фрэнсис с усилием поднялся, все еще ощущая, как тело отзывается болью на каждое движение, и прошептал: — Прости меня, Изабелла. Я разочаровал слишком многих. Она улыбнулась теплее, но с привычной горечью в уголках губ, обхватила его за локти и помогла подняться. — Ты не разочаровал меня, Фрэнк. Ни в этих письмах, ни в том, что произошло с тобой во Франции. Отец рассказал мне, что ты сделал в суде. Ты поступил как настоящий мужчина — защитил память о человеке, чье имя пытались утопить в грязи, сделал то, что не смогла сделать я. Он присел на подлокотник кресла, тяжело выдохнув и всматриваясь в ее лицо, ставшее за эти годы почти забытым. Взгляд стал мягче, движение — увереннее, когда он спросил: — Развод оформлен? — Да. Завтра вызову машину и вернусь домой. Фрэнсис скользнул взглядом по коробкам и чемоданам у двери и с кривой улыбкой сказал: — Зачем ждать до завтра? Я приехал на машине. Заберем все сейчас и уедем. Или ты все же хочешь остаться здесь еще на одну ночь? Изабелла взглянула на него так, будто в этот момент увидела спасение, и с облегчением вздохнула: — Ни секунды больше. Как всегда ты появился в нужное время. Она торопливо убрала письма в сумку, стоявшую на диване, и, закрыв ее, принялась выносить вещи в коридор. Фрэнсис, несмотря на разрывающую тело боль, помогал загружать вещи. Захлопнув багажник, он устало облокотился о машину и закурил, глядя на тусклый силуэт дома. Изабелла прислонилась рядом к машине. Она бегло осмотрела брата, и глаза ее расширились от ужаса. Откинув край пиджака, она указала на кровоточащую рану и нахмурилась. — Не волнуйся, как приедем домой, я позволю тебе перевязать меня, — горько усмехнулся Фрэнсис, едва удерживаясь на подрагивающих ступнях. Он судорожно затянулся. — Прошу, давай немного покурим, не будем никуда спешить. — Открытая рана, Фрэнк. Так нельзя. — Сегодня можно. Тем более, мне не больно. Они молчали какое-то время, пока из раздумий мужчину не вывела сестра: — Что будешь делать дальше? — Уезжаю в Штаты, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от дома напротив. — Буду учиться, строить новую жизнь. Она вздохнула, расстроившись, и чуть придвинулась к нему, касаясь его плечом. — А если я захочу поехать с тобой, как думаешь, отец легко отпустит меня? — Он радовался, что ты возвращаешься домой. Так что вряд ли будет плясать от радости. Ты хочешь уехать только из-за меня? Или потому, что здесь больше ничего не держит? — Меня и вправду ничего не держит. Куда именно ты едешь? — Чикаго. Штат Иллинойс. Там, может, и нет писателей XVI века и великой истории, зато, возможно, я смогу впервые начать жить по-настоящему. Просто Фрэнк. Изабелла улыбнулась, наблюдая, как он докуривает сигарету. — Я смогу поехать с тобой? — Думаю, это будет весело, — рассмеялся он, глядя на нее с искренней теплотой. — Представляешь? Я учусь, работаю, мы живем в маленьком домике на окраине, делим быт, ругаемся из-за мелочей… — Мне нравится, — сказала она, вспоминая отголоски прошлого; улыбка пропала с ее лица, и она закончила: — Тогда я с тобой. Вдоль улицы к ним приближались торопливые шаги, и Фрэнсис, узнав фигуру мужчины, тут же выпрямился, шагнул вперед и закрыл собой Изабеллу. Она тоже напряглась, мгновенно узнав бывшего супруга. Генри остановился напротив них, не скрывая презрения — он не играл, ему и впрямь доставляло удовольствие видеть побитое лицо Фрэнсиса. Однако в его взгляде не было ни тени сочувствия, только откровенное омерзение и затаенная злость. — Значит, слухи не врут, — медленно, с ядовитым смаком начал он. — Тебя все-таки отделали как грязного извращенца. Говорили, что тебя вытаскивали из канавы, всего в крови, и что хорошо бы добить. Я ведь до последнего думал, что ты нормальный мужик. А ты, выходит, и не мужик вовсе. Тебя били правильно, Фрэнсис. Такие, как ты, должны знать свое место. Фрэнсис не ответил, стоял молча, угрюмо вглядываясь в его лицо. Но Изабелла, не выдержав, вышла из-за его плеча и, резко сократив расстояние между ними, со всей силы отвесила Генри звонкую пощечину. Звук разнесся по пустынной улице, ударив по тишине. Фрэнсис, опешив, с удивлением посмотрел на сестру и мягко взял ее под локоть, стараясь отвести в сторону. — С каких пор ты вообразил себя настолько значимым, что решил судить о людях по уличным разговорам и газетным сплетням? — резко и громко произнесла Изабелла, не заботясь о тоне. — С каких пор ты решил, что вправе оскорблять тех, кто знал тебя с детства и принимал тебя за своего? Генри медленно опустил руку с лица, глаза его метались, не находя опоры, но Изабелла не позволила ему заговорить. — Кем ты себя возомнил? Кто ты, чтобы открывать рот и поливать помоями семью, к которой ты имел прямое отношение? — Ты ничего не понимаешь, — начал Генри, делая шаг вперед. — Что мне оставалось делать?! Что?! Я теперь помечен наравне с этим педиком! Изабелла вырвала руку из хватки брата и отвесила вторую пощечину, сильнее первой. — И о моем брате, значит, тоже говорили твои дружки? Это не ты шептался за спинами, что избиение было делом чести? Не ты плевался его именем в лицо нашим общим знакомым? Не ты говорил обо мне столь скверно, как если бы я не была твоей супругой? Ты жалок, Генри, если думал, что я никогда не узнаю, какой ты сплетник, да похуже женщин. Генри ощутил, как стыд прожег кожу, уши налились краской, как у мальчишки, пойманного на лжи; прохожие, привлеченные шумом, уже оборачивались, бросая взгляды на того, кто осмелился схлопотать две пощечины от женщины. Он яростно шагнул к Изабелле, намереваясь показать свое превосходство, нависнуть, заставить ее дрогнуть от страха. Но Фрэнсис перехватил движение раньше — он резко встал между ними, схватив Генри за грудки с такой силой, что в теле вспыхнула боль, отозвавшаяся в каждом шве. — Это ты сейчас что собирался сделать? — Проучить гулящую девку и… Фрэнсис ударил Генри по лицу, и тот рухнул на мостовую, захлебнувшись проклятьями и хватаясь за разбитую губу. Он вскинулся, собираясь подняться, но наткнулся на мрачный взгляд мужчины. Фрэнсис хотел шагнуть вперед, но рука Изабеллы легла на его плечо. — Единственный гнусный человек с грязными мыслями здесь — это ты, Генри, — холодно бросил он. Фрэнсис отступил, бросив на Генри последний взгляд. Подойдя к водительской двери, он задержался на миг, и пока сестра не видела, спокойно поднял руку и показал ему средний палец. Без лишних слов он сел за руль, завел мотор и вывел машину на дорогу. — Много наслушался от тех людей про себя и меня, что тебя так побили? — негромко спросила она. — Достаточно. Хватило, чтобы не сдержаться. — Мы, кажется, не подходим для высшего общества с таким уровнем неконтролируемого гнева. — И слава богу, что мы больше не принадлежим этому обществу, — с облегчением отозвался Фрэнсис, подмигнув ей и уводя машину в вечерний поток улиц, которые отныне перестали быть ловушкой. По возвращении домой Кроуфорд сдержанно удивился, увидев Изабеллу рядом с Фрэнсисом. Но когда она уверенно заявила, что намерена уехать вместе с братом в Штаты, его лицо вытянулось, а выражение легкой радости, мелькнувшее в глазах, тут же сменилось глубоким разочарованием. Он предпринял несколько попыток отговорить дочь — сперва логикой, затем напоминаниями о доме и привычной жизни, потом, сдержанно повысив голос, — но все было напрасно. Изабелла мягко отклонила каждый довод, дав понять, что ее решение окончательно. Понимая, что не может более влиять на их выбор, Кроуфорд направил все усилия на подготовку к их отъезду, желая, чтобы в новой жизни у них не было лишних забот. Он продал дело семьи Талли — портовые активы, склады, контракты на перевозки. Сделка была заключена быстро, не за крупную сумму, но вполне достаточную, чтобы обеспечить себя и своих детей на ближайшие десять лет, пока те обустраивались на новом месте, учились и искали работу. Декабрь прошел без особой спешки. Рождество они не праздновали, но знали, что празднуют остальные, и потому понимали: заниматься документами сейчас было бы задачей сложной и неблагодарной. Фрэнсис закупил детские игрушки и упаковал их в праздничную обертку. Затем, достав из стопки фотографий одну — день росписи Дидье и Надин, где молодожены были запечатлены вместе со своими свидетелями, — он вставил ее в красивую деревянную рамку и тоже аккуратно упаковал. Ровным почерком он подписал подарок от имени Грегори, а ниже, уже от себя, приписал: «Счастливого Рождества от семьи Талли». Упаковав все, он отправил подарки почтой по уже знакомому адресу Исидоры. Так и закончился его 1946 год. Следующие месяцы зимы прошли в суете и постоянной бумажной волоките. Кроуфорд добился ускоренного оформления паспортов для выезда за границу и нашел надежного юриста, помогшего с получением временного вида на жительство в США и студенческой визы для Фрэнсиса. Поступление в Чикагский университет потребовало долгой переписки, предоставления рекомендаций и справок, подтверждающих уровень знаний. Фрэнсису пришлось пройти собеседование и предоставить доказательства своих академических интересов в астрономии и истории — здесь пригодились его заметки, книги и даже письма с личными размышлениями. В это же время Кроуфорд через риелтора в Иллинойсе приобрел небольшой, но уютный дом на окраине Чикаго — с двумя спальнями, кабинетом, кухней, гостиной, ванной и участком земли, заросшим дикой травой. Дом требовал незначительного ремонта, но в нем уже была мебель и камин, а соседи не проявляли излишнего любопытства — и это устраивало всех. Каждое утро начиналось с дел. Переписка с консульством, переводы средств, встреча с юристами и риелтором, подготовка багажа — все это стало привычным для Фрэнсиса и Изабеллы, чья жизнь теперь целиком состояла из подготовки к отъезду. Изабелла с дотошностью, присущими ей с военных лет, упаковывала вещи, составляла списки необходимого и проверяла их дважды, трезво оценивая каждую мелочь. Она не собиралась менять свою профессию и знала, что и за океаном останется медсестрой. В годы войны она прошла путь от младшего медицинского персонала до уважаемой сестры в лондонской больнице, ухаживая за ранеными в полевых госпиталях и на базах, под бомбежками, а после завершения боевых действий продолжила работу, несмотря на собственную хромоту, оставшуюся после ранения. Переезд в Америку не пугал Изабеллу, но необходимость подтверждать свою квалификацию вызывала тревогу. С помощью юристов Кроуфорда она подготовила документы, справки о стаже и рекомендации врачей, с которыми работала в Лондоне, и направила их в медицинское управление штата Иллинойс, рассчитывая получить разрешение хотя бы на временную практику в качестве ассистента при одной из клиник. Изабелла знала, что все придется начинать заново, быть чужой среди новых коллег, вновь добиваться уважения, но ее это не пугало. Она пережила худшее, и теперь была уверена, что справится. Америка не была ее мечтой, как и сама перемена, но она приняла решение уехать вместе с Фрэнсисом; здесь, в Лондоне, каждый дом, каждая улица хранили слишком много воспоминаний. Ее душа нуждалась в тишине, и только вдали от всего знакомого она надеялась, что найдет покой и возможность начать жизнь, в которой прошлое перестанет причинять боль. Изабелла получила ответ из медицинского совета штата Иллинойс спустя несколько недель после подачи документов. Ее опыт, накопленный за годы войны, не остался незамеченным, особенно благодаря рекомендациям хирургов и старших врачей лондонского госпиталя. В письме, пришедшем на имя Изабеллы, содержалось разрешение на временную практику в качестве медицинского ассистента с условием прохождения повышающего курса в течение шести месяцев. После его завершения и сдачи экзаменов она могла получить полноценную лицензию медсестры штата. Оставшееся время она проводила рядом с братом и, узнав о том, что Фрэнсис все-таки встретился с матерью, после долгих раздумий решилась сделать этот шаг и сама. Кроуфорд не стал ее отговаривать: за ужином он лишь выслушал ее намерение, молча кивнул и весь вечер просидел, понуро глядя в тарелку. В день встречи Изабеллы с Энн, и Кроуфорд и Фрэнсис чувствовали себя не на месте, зная необузданный характер Изабеллы и опасаясь, что эта попытка сближения может обернуться катастрофой для всех. Когда вечером она вернулась домой, они оба вышли ей навстречу и, не дав даже снять пальто, почти в унисон спросили: — Ну как все прошло? — Было немного неловко, — задумчиво ответила она после короткой паузы. — Но в целом… хорошо. Я сводила ее в больницу. У нее затяжная пневмония. — Я этого не заметил… — с досадой проговорил Фрэнсис. — Ты курящий человек, — отрезала Изабелла спокойно. — Для тебя люди, которые тяжело дышат и хрипят, не слишком бросаются в глаза. — Она будет лечиться все в той же больнице Святого Варфоломея? — Как бы между прочим спросил Кроуфорд, разглядывая пуговицы на жилете. Поймав на себе внимательные взгляды детей, он тут же поспешил добавить, сложив руки на животе: — Я просто спрашиваю. Если понадобятся средства… — Да, — коротко ответила Изабелла, проходя в гостиную. — Она… что-нибудь еще говорила? — Кроуфорд пошел за ней следом. — Фрэнк мне так ничего и не рассказал. — Много чего, — не оборачиваясь, ответила она и затем, посмотрев отцу в глаза, усмехнулась. — Не знала, что ты был таким. — Каким? — напрягся Кроуфорд. — Что именно она тебе рассказала? Только, прошу, без утайки. Весь оставшийся вечер Кроуфорд наседал на дочь вопросами, требуя подробностей жизни бывшей супруги. Фрэнсис между тем проводил свободное время за картами и книгами, уединившись в своей комнате. Он тщательно изучал географию Штатов, скрупулезно отмечая на больших настенных картах те места, что вызывали в нем любопытство: Великие озера, Йеллоустонский национальный парк, Блу-Ридж-Паркуэй, Аппалачи, равнины Канзаса, каньоны Юты и Аризоны, побережье Калифорнии. Его взгляд задерживался на звездочках, поставленных у обсерваторий и университетских городков — он искал в этих отметках будущую точку опоры. Иногда он надолго замирал у одной из них, мысленно представляя себе вечерние улицы Чикаго, шум рек и вид на озеро Мичиган, и задавался вопросом, будет ли у него там свой угол, свое спокойствие. Книги по физике и астрономии покрывали письменный стол. Он перечитывал главы о гравитации, движении планет, звездных спектрах, тщательно выводил формулы, делал пометки на полях. Фрэнсис готовился к учебе с упрямой решимостью доказать, что способен не просто начать заново, а преуспеть в том, чего действительно хочет. Учиться не для звания, не для титулов, а ради собственного покоя. В тусклом свете, среди тишины и шелеста переворачиваемых страниц, он невольно возвращался к тем дням, когда впервые услышал имя Грегори Саварра. Фрэнсис вспомнил, как юноша описывал свою студенческую жизнь, полную книг, долгих прогулок по улицам Парижа, где никто не следил за его шагами, где он чувствовал, что может быть собой без оглядки. И тогда, сидя за своим столом, Фрэнсис поймал себя на вопросе: «А чувствовал ли я когда-нибудь ту же свободу?». Вспомнились и его собственные студенческие годы. Каждое слово, каждый шаг были продиктованы долгом и фамилией, и он понял, что никогда по-настоящему не жил той жизнью, о которой рассказывал Грегори. Юноша будто все еще шептал ему те же слова: «Не бойся жизни, Фрэнк». За месяц до отъезда Фрэнсис отправил письмо в Париж, в котором сообщил, что покидает Англию в конце августа, указал новый адрес в Чикаго и попросил писать именно туда, если когда-нибудь понадобится его помощь, участие или просто слово. Ответ пришел через две недели — письмо из Монтрея, написанное знакомым почерком Исидоры Дюбуа. «Здравствуй, Фрэнк. Я рада слышать, что у тебя постепенно налаживается жизнь, и что впереди у тебя так много планов. Мы обязательно запомним твой новый адрес. Ты спрашивал, как у нас дела — мы тоже стараемся жить дальше, и, кажется, у нас это получается. Через год я заканчиваю Сорбонну и смогу начать практику в интернатах и учреждениях, где живут дети с речевыми нарушениями. У моей будущей работы пока нет четкого названия, но, по сути, я буду заниматься коррекцией речи: заикание, нарушения произношения, все то, с чем дети часто остаются наедине и чего стесняются. Я хочу помогать им настолько, насколько смогу. Есть и еще новости — радостные или нет, тут уж смотря для кого. Я, признаться, всегда относилась к столь активному расширению семейной ячейки с осторожностью, но Надин снова беременна, уже пятый месяц, и, по словам врачей, это, скорее всего, будут близнецы. Я пока с трудом представляю, как они справятся сразу с четырьмя, но, зная Дидье, понимаю, что он почти всерьез собирается сделать из меня полноценного члена семьи. Мне это, если честно, только в радость. Я все равно живу одна в пустом доме, а детский шум, беготня и постоянные заботы, возможно, помогут вырваться из бесконечных размышлений и тишины. Так мы и живем — осторожно надеясь на лучшее. Пиши обязательно еще, я с радостью отвечу на каждое письмо. Мне было важно узнать, что у тебя все в порядке. Береги себя, Фрэнк. С искренностью, Исидора Дюбуа». Последним шагом стала покупка билетов на корабль, отплывавший в Нью-Йорк, а оттуда — поезд в Чикаго. Кроуфорд сам выбирал судно, отдал предпочтение комфортабельной каюте, заказал питание, прислал вещи в порт заранее и настоял на том, чтобы лично проводить их до самого борта. Погода обещала быть спокойной. — Я буду приезжать каждые три месяца, — строго проговорил Кроуфорд, глядя на своих детей. Позади него стоял растроганный Джон, переминался с ноги на ногу и не скрывал нетерпения подойти к Фрэнсису. Он заметил, как Джон топчется, и сам подошел первым, с легкой улыбкой протягивая руку. — Молодой господин! — завыл Джон, не сдерживаясь и обрушившись на Фрэнсиса с крепкими объятиями. — Я буду скучать по вашим выходкам! Фрэнсис неловко похлопал его по спине и, чуть отступив, посмотрел в глаза. — Я тоже, Джон. Только не болей. И не ругай отца слишком часто, — добавил он вполголоса и отошел в сторону. Он смотрел, как долго отец прощался с Изабеллой, крепко обнимая ее, и почти плакал, не пытаясь сдерживать эмоции. Девушка старалась успокоить его, что-то шептала, обнимая в ответ, а Фрэнсис оставался в стороне, засунув руки в карманы пальто и опустив взгляд. Кроуфорд, по настоятельной просьбе Изабеллы, медленно приблизился к сыну, кашлянув и подняв взгляд из-под очков. Фрэнсис тихо вздохнул и, слегка улыбнувшись, протянул ему руку. Кроуфорд долго смотрел на эту ладонь, сомневаясь, но затем резко схватил его за кисть и притянул в объятия. — Я хочу, чтобы у тебя было все хорошо, Фрэнк. Ты — мой первый ребенок, мой сын, моя первая ответственность. Ты стал началом моей новой жизни. Я помню, как мы выбирали тебе имя. Я хотел назвать тебя Карлом, но Энн запретила — сказала, нельзя называть сына именами королей, чтобы не повторил их судьбу. В итоге назвали, как она хотела. — Хорошо, что ты ее послушал. Фрэнсис звучит презентабельнее, — усмехнулся он, пытаясь немного разрядить напряжение. — И помни, — продолжал Кроуфорд, не отпуская его, — я люблю тебя. Не потому что ты офицер. От избытка чувств он стал с силой хлопать Фрэнсиса по спине, заменяя ласку привычной сдержанностью. — Мне немного больно, — выдохнул Фрэнсис. Кроуфорд тут же отпрянул и громко закашлялся, уставившись в землю и с интересом рассматривая булыжники. Фрэнсис тоже опустил голову, и они вдвоем сосредоточились на безмолвном изучении камней под ногами. — Спасибо, — глухо сказал Фрэнсис, не поднимая взгляда. — Я тоже тебя, ну, ты понял. — Да, понял, — поспешно кивнул отец. — И, Фрэнк, береги Изабеллу, хорошо? Присматривайте друг за другом. Фрэнсис тихо засмеялся, подхватил чемоданы и подошел к сестре. Они оба помахали рукой Джону и Кроуфорду, оставшимся внизу, и медленно поднялись по трапу, скрываясь за палубой. Через несколько часов корабль покинул порт и, двигаясь по заливу Ла-Манш, направился к открытому морю. Штаты ждали их впереди. Фрэнсис стоял на палубе, курил, всматриваясь в бескрайнюю гладь воды, залитую мягким светом заходящего солнца. Волны лениво перекатывались, рассыпаясь в янтарных бликах, и в этом ритме было что-то умиротворяющее. Изабелла стояла рядом, чуть позади, не нарушая его молчания. Ее взгляд тоже был обращен в морскую даль, и только ветер чуть развевал выбившиеся из прически пряди. — Ты часто вспоминаешь Даниэля? — негромко спросил Фрэнсис, не отводя взгляда от воды. — Каждый день, — откликнулась она тихо. — Мне никогда не будет прощения за то, что случилось между нами. И жить с этим только мне. Фрэнсис кивнул, тяжело сглотнув. Он сжал сигарету в пальцах, выпуская тонкую струйку дыма. — Помнишь, это было еще до войны, когда мы отвели его в бильярдный клуб? — Ты его напоил, и мне пришлось вас обоих тащить к Джону. А он ворчал, что с вами, мальчишками, больше не хочет иметь дел. Они помолчали, и ветер вновь заполнил тишину между ними. Изабелла, не глядя, спросила: — А ты часто вспоминаешь его? Фрэнсис затушил окурок, опустив глаза, и кивнул едва заметно. — Каждый вечер. Перед сном. И когда закрываю глаза, вижу его. — Он перевел взгляд на горизонт. — Я вспоминаю многих, кого нет рядом с нами. Думаю, так будет всегда. Изабелла молчала, глядя на брата. Лицо его было освещено теплым светом, и в его взгляде не было боли, лишь покой и печаль. — Je te sens[2], — произнес он еле слышно. Они стояли на палубе, пока солнце не зашло окончательно, а корабль не покинул пределы пролива. Изабелла не желала возвращаться в каюту, а Фрэнсис, наоборот, отказался от ужина и решил побыть один. Сидя на краю постели, он бережно перебирал вещи из коробки. Монета номиналом в один франк была начищена до блеска и покоилась в тканевом мешочке. Часы снова вернулись к привычной работе. Ремешок был очищен, а стекло заменено новым. Рогатка была единственной, что Фрэнсис оставил нетронутым. Фрэнсис отставил коробку в сторону, лег на подушку, подложив руки под голову, и не отводил от нее взгляда. Он, поджав губы, тихо усмехнулся и прикрыл глаза. Сон накрыл его быстро, и само сновидение стало неожиданным откровением. Вновь явился безликий скульптор, но сегодня он представлял перед ним завершенную работу. Фрэнсис, уже не убегая от ответов и от самого себя, уверенно шагнул и с прищуром осмотрел суровое, болезненное мраморное лицо перед ним. Он нахмурился и, прочистив горло, спросил громко: — По-твоему, кто я? — Чистейший порок в своем проявлении, — отозвалось эхом в бесконечно темном пространстве и вернулось к единственному свету, освещавшему бюст. — Убить себя будет грехом, — хмыкнул Фрэнсис. — Большим грехом для общества будет тот факт, что ты испытываешь похоть к подобным тебе. — Я чувствую лишь то, что говорит мне сердце. — Это самообман, — перебил его строгий голос. — Ты разве не понимаешь этого? Ты пытаешься скрыть похотливые мысли, подменяя их чувствами. — Но я чувствую. — И ты лжешь сам себе. — Но я чувствую все равно. — Ты лжешь сам себе, — повторил гневный голос. — Я откровенен с собой, как никогда не был до этого. С меня хватит вранья, — покачал головой Фрэнсис, подходя вплотную к бюсту. — И ты будешь жить? Он неожиданно столкнул бюст с пьедестала. Камень пошатнулся и с грохотом упал вниз, разбиваясь на тысячи осколков. Фрэнсис, довольный собой, улыбнулся, посмотрел в бездну и громко проскандировал: — Переделывай. Он сложил руки за спиной, выпрямился, расслабил плечи и, развернувшись, уверенно зашагал прочь от места, которое пыталось затянуть его в свои просторы не первый год. Мужчина остановился лишь тогда, когда позади вновь раздался звук молотка, бьющего по камню. Не сдержав счастливой улыбки, он покинул это место навсегда.

***

Это был конец августа 1939 года. Лондон дышал солнцем и теплом, мостовые источали разогретый пыльный запах, а деревья, шумевшие под легким ветерком, отбрасывали пятнистую тень на узкие улочки. Фрэнсис торопливо выскочил из машины, махнул на прощание Джону и быстрым шагом, переходящим в бег, двинулся за Изабеллой, которая уже мчалась вперед, придерживая развевающийся подол светлого летнего платья; шляпка опасно накренилась от движения. Фрэнсис, присвистнув от жары, расстегнул верхние пуговицы белой майки и надел солнечные очки, догоняя сестру с легкой ухмылкой. — Ты уверена, что вы с ним не встречаетесь? Даже я к нему не спешу так, — пробормотал он, закуривая и сунув руки в карманы брюк. — У нас свободные отношения, без обязательств, — бросила она, не поворачивая головы, ускоряя шаг. — А свободные отношения у нас теперь включают прогулки по городу, пабы, подарки, нежности, объятия? Или все, что я не должен вслух произносить? — с прищуром сказал он, наблюдая за ее напряженной походкой. — Знаешь, зачем женщины носят маленькие сумочки? — вдруг остановилась Изабелла. Она медленно спустила солнцезащитные очки на кончик носа и посмотрела на брата с надменным видом. Фрэнсис растерянно взглянул на ее крошечную сумочку и, затянувшись, пожал плечами, выпуская дым через нос. — Чтобы прятать там маленький пистолет, и стрелять в мужчин, которые не могут вовремя замолчать. Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и уверенно зашагала вперед, оставляя брата позади. Фрэнсис, хохотнув от души, догнал ее в несколько быстрых шагов, вытирая слезы смеха тыльной стороной ладони. — Только не забудь его утешить, обнять, — усмехнулся он. — Он же не поступил в музыкальную академию, наверняка нуждается в твоей поддержке. — Я не скажу ни слова, — бросила Изабелла, резко остановившись. Фрэнсис, не успев среагировать, пролетел мимо нее и, вернувшись назад, с любопытством проследил за ее взглядом. У входа в бильярдный клуб стоял Даниэль. Его плечи были поникшими, руки засунуты в карманы, а взгляд сосредоточен на асфальте. Изабелла вздохнула и пошла к нему, а Фрэнсис, сняв солнечные очки и зачесав волосы назад, остался в тени, наблюдая. Он не слышал их слов, но видел, как Даниэль, сначала с трудом подняв голову, встретился с ней взглядом, и его лицо, еще секунду назад опечаленное, расплылось в слабой улыбке. С каждым словом, что говорила Изабелла, он оживал: выпрямлял спину, смотрел уже не в землю, а ей в глаза. Плечи расправлялись, в глазах снова светилась привычная мягкость и искренность. — Мой друг Даниэль, — произнес Фрэнсис с кривой ухмылкой, подходя ближе. — Я не смогу утешить тебя, как моя сестра, но, по крайней мере, приветствую лично. Даниэль тут же опустил глаза, неловко шагнул в сторону, смущенно пожал Фрэнсису руку. — Привет, Фрэнк. Ты опять куришь? — Юриспруденция убивает морально, — хмуро отозвался Фрэнсис, закуривая новую сигарету. — А ты уверен? — спросил Даниэль, почесав затылок. — Стоит ли водить девушек в такие места? — Там полно дам, да и Изабелла тебя обыграет, — усмехнулся Фрэнсис, затягиваясь сигаретой. — Ты же знаешь, какая она. Уловив ледяной взгляд сестры, он тут же стушевался, резко отвернулся и выкинул окурок в урну. — Все за мой счет, — торжественно добавил он, одной рукой обняв за плечи Даниэля, другой — Изабеллу. — Меня там знают как своего. — Это не только твой счет, — напомнила она. Внутри бильярдного клуба было душно и шумно. Табачный дым висел в воздухе, цепляясь к одежде, тусклый свет падал на зеленые столы, вокруг которых сновали игроки. Вино, пиво, крепкий запах спиртного, смех и глухие удары шаров создавали ту самую атмосферу, в которой не было места тишине и сдержанности. Фрэнсис, хлопнув своих спутников по плечам, подбежал к бару, заказал стол и пиво и, не теряя времени, повел их к свободному месту. Расставив шары, он с азартом схватил кий, уже предвкушая игру. — Кто решится бросить мне вызов? К их столику тут же принесли поднос с пивом, и Фрэнсис, не дожидаясь других, опрокинул половину стакана залпом. Изабелла и Даниэль переглянулись, уступая друг другу. — Давайте вы, — сказал Даниэль, сделав шаг назад. — Нет, вам лучше начать. — Если вы обыграете Фрэнсиса, его дух ослабнет, и тогда я обыграю его окончательно. — Хорошо, вы правы, — усмехнулась Изабелла и, взяв кий, ловко разбила треугольник, сразу забив несколько шаров. Фрэнсис хмыкнул, глядя, как Даниэль с нескрываемым вниманием наблюдает за каждым ее движением. Он не отходил от нее ни на шаг, стоя почти за плечом, когда она нагибалась для удара. Изабелла, почувствовав его близость, выпрямилась и обернулась к нему. — Все хорошо? — тихо спросила она, слегка нахмурившись. Даниэль бросил взгляд на Фрэнсиса, который стоял в стороне, и тихо, почти не дыша, ответил: — Они смотрят на вас. Я не хочу, чтобы кто-то позволил себе лишние мысли. Смущенная, она отвела взгляд, и в этот момент Фрэнсис громко закашлялся. Оба вздрогнули и уставились на него, но Фрэнсис уже стоял с приподнятой бровью. — Что вы там делаете? День свадьбы назначаете или меня развлекаете? Изабелла, нахмурившись, специально промахнулась в следующем ударе и встала рядом с Даниэлем. Пока они вполголоса переговаривались, наблюдая за игрой, Фрэнсис, с привычной скрупулезностью, просчитывал каждый угол, вымерял траекторию, нагибался, напрягая взгляд, но промахнулся сразу. Шар не дошел до лузы, слегка стукнувшись об край. — Проклятье, — пробормотал он, отступая от стола. — А ты точно умеешь играть? — с легкой улыбкой поинтересовался Даниэль. — Помолчите там, вы ничего не видели, — ответил он, опускаясь на стул. Со стаканом пива в руках Фрэнсис лениво наблюдал, как Изабелла без особого труда забивала последние шары, а очередная победа ускользала от него, не дав шанса прикоснуться к кию. Он опустошил стакан до дна и с легким глухим звуком поставил его на край столика, скользнув взглядом по залу. Шум, густой табачный воздух, запах алкоголя и давно знакомые лица, мелькающие у каждого стола — все слилось в привычный фон, но один силуэт выбивался из этой рутинной картины. Фрэнсис посмотрел на незнакомца, который определенно не был завсегдатаем. Мужчина смеялся с друзьями, и вся его раскованность раздражающе контрастировала с тем, как Фрэнсису приходилось скрывать свои желания. Он смотрел, как тот привлекал к себе девушку, не стесняясь поцелуев на людях. Глухая тоска сжала грудь. Он знал, что не имеет права даже мечтать о такой вольности. Но, словно почувствовав его тяжелый взгляд, незнакомец на мгновение обернулся и поймал его глазами. Фрэнсис не отвел взгляда. Мужчина оперся одной рукой на кий, чуть откинулся назад и с ленивой уверенностью продолжал смотреть на Фрэнсиса. Его губы чуть тронула улыбка, без издевки, но слишком личная, чтобы ее не почувствовать кожей. Фрэнсис рассматривал его небритое лицо, как свет ловил изгибы его скул, как пальцы крепко сжимали кий. Этот человек не смотрел на юношу, как на чужака. Их взгляд тянулся тонкой нитью. Он не мог сказать, кто из них был смелее — тот, кто не отвел глаз первым, или он сам, продолжавший изучать лицо, плечи, грудь, руки, задерживаясь дольше, чем позволительно. Все вокруг стало неважным. Даже поцелуй девушки, вновь прильнувшей к незнакомцу, не разорвал их молчаливого контакта; он лишь заставил мужчину чуть ухмыльнуться, бросить короткий взгляд на нее, а затем — снова на Фрэнсиса. Незнакомец продолжал играть в бильярд, но не переставал посматривать в его сторону, все с той же мягкой, едва заметной улыбкой. Фрэнсис усмехнулся, прикусив нижнюю губу, хлопнул себя по коленям и поднялся со стула. Он заметил, что стол уже зачищен, и на мгновение их взгляды вновь пересеклись. Изабелла заметила перемену в лице брата. Она знала, как выглядел Фрэнсис, когда его захватывал чей-то интерес. Этот взгляд, полуулыбка, неуловимое напряжение в плечах. Она подняла бровь, но ничего не сказала. Даниэль же, увлеченный собственной игрой и вниманием к девушке, все еще задавал вопросы шепотом, не замечая, как у друга меняется настроение. — Ты его обыграешь, — с уверенностью сказала Изабелла, протягивая Даниэлю кий. — Я отлучусь ненадолго, — добавила она и, коснувшись шеи молодого человека, обошла его, скрывшись за лестничным пролетом. Фрэнсис быстро расставил шары на столе, почти наугад, и одним резким ударом загнал сразу несколько шаров в лузы. Даниэль с подозрением наблюдал за игрой, недоумевая, почему Фрэнсис, явно владеющий техникой, в первой партии изображал неуклюжего новичка. Но все стало ясно на втором же ударе — кий соскользнул, белый шар ударился о борт, и остальные остались нетронутыми. Промах. Партия продолжалась, и Даниэль сосредоточился, делая удар за ударом, но все отчетливее чувствовал, что Фрэнсис больше не был увлечен игрой. Он почти не говорил, не шутил, не выражал эмоций, что было для него нехарактерно. На следующем ходе Даниэль поднял взгляд, поймал странный настрой друга и проследил, куда тот так упрямо смотрел все это время. За дальним столом сидел незнакомец, и в его взгляде читался тот же интерес, что и в лице Фрэнсиса. Даниэль осторожно коснулся плеча друга, и Фрэнсис вздрогнул, чуть не подпрыгнув на месте. Его взгляд резко метнулся к Даниэлю, а губы растянулись в неуверенной улыбке. — Знакомый? — с интересом спросил Даниэль, кивнув в сторону незнакомца. — Не совсем, — с легкой усмешкой махнул рукой Фрэнсис, быстро отводя взгляд. — Ты чего не пьешь? Я между прочим и тебе заказал. — Я не очень-то умею пить, — пробормотал Даниэль, смущенно почесав затылок. — Давай, давай, — Фрэнсис хлопнул его по плечу и повел к столику, уже вернув себе привычную живость. — Расслабься, а то она точно на тебе живого места не оставит. — Что за шуточки? — вспыхнул Даниэль, быстро оглядываясь по сторонам. — Выпью я. Только молчи. Фрэнсис засмеялся, взял оба стакана, протянул один другу, а сам, не отрывая глаз от дальнего стола, чуть приподнял свой бокал в сторону незнакомца. Тот не замедлил с ответом. Даниэль быстро сделал несколько глотков и уставился на друга. Фрэнсис, обойдя стол, потянулся за белым шаром, но расстояние оказалось слишком велико. Он нервно оглянулся через плечо и, будто в насмешку, снова поймал тот самый озорной, полный заинтересованности взгляд, от которого в нем появлялась уверенность. Фрэнсис ухмыльнулся, подтянул пояс брюк и, не теряя достоинства, лег на стол вдоль его зеленой поверхности, аккуратно прицелившись. Щелчок — шар закатился в лузу. Он неспешно выпрямился, отряхивая ладонь о бедро, и самодовольно бросил взгляд через плечо. Незнакомец не остался в долгу — его улыбка стала шире, почти вызывающей, и Фрэнсис почувствовал, как внутри него все закипело. Даниэль, между тем, от смущения и неуверенности осушил первый стакан и, не теряя темпа, перешел ко второму. Он заметно нервничал, отводил взгляд, но вновь и вновь ловил этот немой обмен. Набравшись смелости, он подошел ближе и, почти шепотом, спросил: — Почему ты не подойдешь? Фрэнсис повернулся к нему, чуть приподняв бровь, а затем снова перевел взгляд на мужчину. — Думаешь, стоит оторваться от партии? — произнес он тихо, с кривой полуулыбкой. — Я же вижу, что хочешь, — пожал плечами Даниэль и поднял стакан. — Просто подойди. Я подожду. Фрэнсис, собравшись с духом, осушил стакан, резко поставил его на край стола, отложил кий и направился к дальнему углу зала, поправив ремень. Даниэль остался стоять, наблюдая за ним с задумчивым выражением лица, в котором смешались любопытство и легкое умиротворение. Он смотрел, как Фрэнсис подходит к мужчине и пожимает ему руку. Незнакомец что-то быстро заговорил. Фрэнсис достал из кармана блокнот и стал записывать. — Ты проучил его упрямство? — раздался за спиной голос девушки. Даниэль обернулся — Изабелла уже стояла рядом. Он прикусил губу, чтобы не поддаться порыву обнять ее и поцеловать. Вместо этого подошел ближе и, склонившись к ее уху, прошептал: — Думаю, я близок к этому. Даниэль посмотрел на часы, тяжело вздохнул и виновато взглянул на нее. — У меня последний поезд в десять. Еще до вокзала добираться… — На какой поезд ты собрался? — ее голос стал возмущенно насмешливым. — Ты едешь с нами в поместье. — А твой отец будет счастлив увидеть меня на пороге? — Боишься его? — хитро улыбнулась она, облокотившись о стол и скрестив руки. — Правильно. Но он в Шотландии. Так что можешь не бояться быть пойманным с поличным. Сегодня твой день. — Даже если я не поступил в академию? — с грустью в голосе произнес он. Изабелла не дала ему снова окунуться в сожаления. Она подошла ближе, коснулась его щеки и тихо прошептала на ухо: — Сегодня об этом забываем. Все только начинается. Улыбнись. Иначе придется силой вытягивать из тебя веселье. Она легко коснулась его щеки губами и, не дав ему сказать ни слова, отступила на шаг — Даниэль уже и не думал грустить. Тем временем Фрэнсис вернулся, сияя от счастья. Он схватил кий, разбил позицию, промахнулся, но даже этот промах не омрачил его лица. Отойдя, он взял стакан и поднял его. — Я думал, ты сбежала, — усмехнулся он сестре. — Не дождешься. — Нужно еще выпить, — весело вскинул палец Фрэнсис и скрылся у стойки. Вернулся он с бутылкой скотча. — Праздник, как-никак! — Как тебе вообще продают алкоголь? — Изабелла подозрительно посмотрела на бутылку. — Меня тут знают, — самодовольно ответил он. — Даниэль! Иди сюда, ты обязан выпить со мной! Он плеснул алкоголя в два стакана и подозвал друга. Тот с сомнением подошел к нему. — Только контролируйте себя, — строго предупредила Изабелла, оглядывая их обоих. — Мы и есть контроль, — с улыбкой сказал Фрэнсис и хлопнул Даниэля по спине. Тот едва не подавился напитком и закашлялся, но рассмеялся, быстро осушив свой стакан. Вся самоуверенность и хваленый контроль Фрэнсиса растаяли вместе с половиной опустошенной бутылки. Он едва стоял на ногах, так же как и Даниэль, который теперь при каждом шаге цеплялся за стены взглядом. Оба с трудом связывали слова, то и дело перебивая друг друга, сбиваясь с мыслей и не улавливая, о чем шел разговор. Изабелла, глядя на них с нескрываемым разочарованием, поняла, что везти этих двоих домой предстоит ей. Схватив обоих за локти, она вывела их из душного клуба на улицу. Вечерний Лондон встретил их теплым ветром и звуками большого города. Улицы были залиты мягким светом фонарей, над головой сгущались сумерки, и первые звезды робко загорались в небе. Фрэнсис и Даниэль громко смеялись, качаясь из стороны в сторону. — Ты знаешь… — пробормотал Фрэнсис, глядя на мостовую с таким видом, будто она хранила важную мысль. — Думаешь, я сильный? Даниэль покачнулся, цепляясь рукой за плечо друга через Изабеллу, тяжело выдохнул и рассмеялся. — Думаю ты сильный. Но! — Он торжественно поднял палец, едва не ткнув его Фрэнсису в глаз. — Я сильнее. Я крепче. Вот так! — он похлопал себя по груди, едва не свалившись на девушку. Изабелла, сжав зубы, продолжала вести их дальше, таща под локти. — Если ты сильнее, — заплетающимся языком продолжил Фрэнсис, пытаясь наступать строго вперед, — то почему ты не можешь держаться на ногах? Ты — младенец. Маленький пьяный младенец. Они снова захохотали, и Изабелла крепче сжала их руки, ускоряя шаг. — Замолкните оба, пока я вас не оставила здесь ночевать под лавкой. — Маленький пьяный младенец? — переспросил Даниэль, прищурившись. — Конечно. Посмотри на себя. Ты еле держишься. А я, — он расправил плечи, выпрямился, насколько позволяла алкогольная неустойчивость, — я, вон, иду джентльменом. Почти на параде. — Джентльмены не напиваются, как сапожники, — буркнул Даниэль, но его глаза сверкнули с вызовом. — Спорим, я свалю тебя с ног, даже не вспотев? — Думаешь, ты сможешь меня свалить? Меня? Я, между прочим, занимался фехтованием — я тебя скручу в узел и даже шляпу не потеряю. — Фехтование? — хмыкнул Даниэль. — Я каждое утро носил на кухню дрова, а по выходным мешки с зерном. Это тяжелее твоих шпаг. Пошли, попробуем. — Что попробуем? — Борьбу, — гордо ответил Даниэль. — На траве. Здесь. Сейчас. Кто первым свалит другого, тот и сильнее. А проигравший, — он задумался, — признает, что он слабак. — И покупает выпивку до конца месяца, — добавил Фрэнсис, усмехаясь. Изабелла, до того молча наблюдавшая за их разговором, резко остановилась, дернув их за руки. — Прямо здесь, на улице?! — возмущенно воскликнула она, глядя на обоих с недоверием. — Все под контролем! — хором отозвались Фрэнсис и Даниэль. Не успели они договорить, как, не сговариваясь, кинулись друг на друга. Фрэнсис первым рванул вперед, пытаясь схватить Даниэля за талию. Тот ловко увернулся, но споткнулся о бордюр, и оба едва не упали, удерживаясь на ногах лишь за счет того, что сцепились друг с другом. Походили они больше на пьяных борцов на ярмарке. Шатаясь, тяжело дыша и не отпуская друг друга, они стояли посреди тротуара, как два упрямых барана, решивших выяснить, кто из них сильнее. Изабелла в ужасе подскочила к молодым людям, встала между ними и с такой яростью схватила обоих за руки, что они, потеряв равновесие, чуть не повалились на землю. — Почему мужчины постоянно ищут повод, чтобы убить друг друга? — устало бросила она, резко дернула обоих за локти и повела их за собой к машине. — Какая женщина, — выдохнул с восхищением Даниэль, хромая на одну ногу и с трудом удерживая равновесие. — А я с ней живу, — обреченно протянул Фрэнсис, тяжело вздыхая. — Тебе повезло, ты пока ночуешь у нас. Это единственные дни, когда я не получаю по голове за каждую свою выходку. Забери ее поскорее к себе, и я заживу по-настоящему. — Да я бы с радостью, — протянул Даниэль, уставившись в небо. — Не забудьте меня спросить, — заметила Изабелла, доведя их до машины. У руля спал Джон. Девушка постучала в окно. Тот, вздрогнув, проснулся, быстро вышел на улицу и, увидев двух молодых людей, еле стоящих на ногах, покачал головой с нескрываемым разочарованием. — Старший господин точно не одобрил бы такого, — проворчал он, помогая усадить пьяных братьев по несчастью на заднее сиденье. После он сдержанно открыл переднюю дверь для Изабеллы. Та села, опираясь на его руку, устроилась у окна и все оставшееся время бросала в салон короткие, тяжелые взгляды, от которых даже Джону становилось неловко. Он украдкой усмехался, слушая бессмысленные диалоги на заднем сиденье. Двое юношей, забыв об утреннем достоинстве, то спорили о том, кто из них сильнее, то обсуждали цвета штор в поместье, то с вызовом спрашивали друг друга, за какую сумму они бы прыгнули с Тауэра в Темзу зимой, то вдруг начинали говорить о своих планах на жизнь, перескакивая с темы на тему. Стоило Джону вновь поймать строгий взгляд сидящей рядом девушки, он моментально становился серьезным, уставившись в дорогу. Долгожданное поместье семьи Талли показалось перед ними, и Изабелла, кивнув Джону и пожелав ему спокойной ночи, сама повела пьяных молодых людей на второй этаж. Она оставила Фрэнсиса у двери его комнаты, а Даниэля, стараясь удерживать за локоть, направила к своей. Фрэнсис поскользнулся на ковре, едва не упал, но удержался, присвистнул, вскинул руку, стукнулся лбом о дверной косяк и, улыбаясь, пробормотал: — Даниэль, удачи. — Спасибо! — с воодушевлением отозвался тот, кланяясь. Изабелле приходилось постоянно его выпрямлять, стараясь хоть как-то довести юношу до комнаты и не уронить в коридоре. Дверь за ними тихо закрылась, оставив Фрэнсиса в одиночестве. Он ввалился в комнату и, широко ухмыльнувшись, достал из кармана блокнот, где на последней странице аккуратным почерком был выведен адрес и дата встречи. Шатаясь, он подошел к окну, распахнул ставни и, вдохнув ночной воздух, закурил, глядя на сад. Из соседней комнаты сестры послышался глухой грохот. Фрэнсис тут же схватил горсть земли из горшка на подоконнике и швырнул в окно Изабеллы. — Ты его ударила? — с довольным выражением спросил он, затягиваясь сигаретой, когда сестра выглянула из окна. — Нет, он сам упал. Теперь в постели. Не переживай, и иди спать, — ответила она с легкой улыбкой. — Ты уверена, — промямлил Фрэнсис, — что у вас там все без обязательств? Почему-то я так не думаю… — Спокойной ночи, Фрэнк, — оборвала его Изабелла и закрыла окно. — Какие мы строгие, — тихо усмехнулся он, кривясь; вновь затянулся сигаретой и посмотрел на небо. Фрэнсис затуманенно глядел на звезды, что мирно сияли над головой, сплетаясь в знакомые очертания. Внутри нарастало чувство легкости — будущий учебный год, третий курс юриспруденции, вечера с друзьями, Лондон, который он любил, привычная жизнь, где все шло своим чередом. Жизнь, которая изменится через месяц. Изабелла сидела на краю постели и вытирала влажной тряпкой испачканный лоб Даниэля. Юноша пыхтел, блуждая пьяным взглядом по потолку, пока, наконец, не остановился на ее лице — единственном пристанище, которое он искал в этой комнате. Он тихо рассмеялся. Девушка, от неожиданности отдернув руку, с легкой, чуть смущенной улыбкой спросила: — Что же вас так развеселило? — нагнулась она к нему, стараясь заглянуть в его глаза. — Я тут подумал, — вяло начал Даниэль, приподнимаясь на локтях, — что если вы вдруг признаетесь мне в любви, я тут же сделаю вам предложение руки и сердца. Изабелла замерла, но, несмотря на охватившее ее волнение, не отвела взгляда от его лица. Она долго всматривалась в яркие, голубые глаза, которые всегда умели улыбаться даже в самые неуместные моменты. Сердце ее забилось в непривычном ритме. Даниэль приблизился и прошептал, почти касаясь ее губ: — Нам ведь хорошо вместе. Почему бы не попробовать? — Это не так просто, — покачала она головой, сделав попытку отстраниться, испугавшись силы слов, которых прежде от него не слышала. Но он, уловив ее неуверенность, перехватил обе кисти ее рук, прижав к своей груди. Затем бережно взял ее лицо в ладони и мягко провел большими пальцами по щекам. — Давайте подождем до осени, — сказал он, целуя ее шею. — Я попробую снова поступить в музыкальную академию. И если у меня получится… если я поступлю, это будет означать, что я вас достоин. Вы ведь не против? Я же знаю, — запнулся он, снова прерываясь на поцелуи, — я вам не безразличен. Не безразличен же? — он поцеловал ее в губы, и она, выдохнув через нос, ответила ему, обвивая его шею руками. — Вам куда проще говорить о чувствах, чем мне. Кто бы мог подумать, — прошептала она с легкой усмешкой. Даниэль тихо засмеялся, прижимаясь лбом к ее лбу, а затем медленно поцеловал ее шею, опускаясь ниже. — Тогда я скажу первым: я люблю вас, Изабелла. Доверьте мне то, что между нами, и я выведу нас из ваших сомнений. Я не причиню вам боли, не посею тревоги, не заставлю плакать. Я обещаю, что буду любить. — Как же это по-юношески, — прошептала она, смеясь уже искренне, и притянула его ближе, пока сама не упала на спину, позволив ему нависнуть над собой. — Скажите, — попросил он хрипло, — скажите, что в сентябре, когда я всех там поставлю на место и стану первым бедняком, поступившим в академию, вы дадите мне шанс быть с вами. — Обещаю, — тихо ответила она, прижимая его к себе. — А вы пообещайте, что не оставите меня одну и никогда не дадите повода думать о вас плохо. — Обещаю, — прошептал он ей в губы, вплетая эти слова в долгий, страстный поцелуй. — Знаете что?.. — Ну? — отозвалась она, не отстраняясь. — Да нет… глупость какая-то. — Говорите уже, — мягко настояла она. — Не знаю, — он неловко усмехнулся и пожал плечами. — Это, наверное, ерунда. — Давайте. Я ведь никому не рассказываю того, о чем мы с вами говорим. — Просто… все какое-то странное. Я не могу вспомнить, что делал пару часов назад. — Вы же выпили, — заметила она, без упрека. — Да. Но при этом… — Даниэль устало вздохнул, наклонился ближе и почти шепотом произнес ей на ухо. — Каким-то образом я помню, как ты смотрела на меня в тот день, когда наши глаза впервые встретились. Помню так ясно, словно это было только что. Странно, правда? Она улыбнулась, глядя на него внимательно и спокойно, и едва заметно покачала головой. — Ничего странного в этом нет, — сказала Изабелла и, не давая ему времени смутиться еще сильнее, вовлекла его в поцелуй. В каждой комнате того лета теплилась своя надежда — на будущее, на осень, что принесет перемены, студенческие заботы и что-то отдаленно напоминающее взрослую жизнь. Но ни одной из этих надежд не было суждено сбыться. Первого сентября 1939 года Германия пересечет границу Польши, и мир, к которому они привыкли, уже никогда не станет прежним. [1] Я останусь с тобой, Фрэнк — в каждом взгляде, в каждом дыхании, между строк. Но я больше не твоя боль. Не твой крест и не твоя вина. Я был твоей любовью, не наказанием. А любовь не причиняет страдания — она исцеляет. Позволь ей это сделать. Мне пора уходить, Фрэнк. И теперь ты знаешь: я не увел тебя с собой, потому что я чувствую тебя. Я чувствую тебя. (фр.) [2] Я чувствую тебя (фр.)