По ночному городу

Кирилл

Мне хочется одновременно и смеяться во весь голос, и унять растущую боль в груди, когда я разливаю нам по бокалам Гришины виски, разбавляя дешманской колой. Виски у него дорогие, прямиком из-за границы, ещё и тихо спизженные из отцовских хранений прошлой ночью, отчего вкус становится приятнее раз в сто. Такой изысканный алкоголь, который, я не удивлюсь, пили ещё его предки-аристократы из девятнадцатого века, совсем не сочетается с сахарной дрянью из Пятёрочки, от которой неприятно скрежет зубы. Но а я разве сочетаюсь со статусом «Первокурсник государственного университета, будущий преподаватель русского языка и литературы»?! Я еле как экзамены сдал, прочитал, дай Бог, три книги за год. Кажется, «Колобок», «Капитанская дочка» и… «Отцы и матери», что-ли? Ещё от Гриши узнал, который тоже литературу сдавал чисто для души как подушка безопасности, что «Обломов» — это не только квас, но ещё и книжный герой, олицетворяющий великую русскую лень, которой, кстати, я люблю грешить. Если бы не Шура, моя мать, которая у меня лично пересказы произведений спрашивала и содержание каждой статьи конституции проверяла за неделю до ЕГЭ, когда мы оба поняли, что я нихуя не знаю. Так вот, на бюджет в единственный подходящий вуз нашей области я каким-то чудом прошел, конечно, не заслуженно. Реально умные люди не забывают всё сразу после экзамена, а я и под дулом пистолета вряд ли вспомню, что такое деепричастный оборот. И действительно достойные люди хотят этого, стремясь получить высокие баллы своими кровью и потом. А я не хочу. Я даже не представляю себя в роли учителя, вообще никак. Ну, я пару раз примерял свой пиджак с выпускного, надевал завалявшиеся в доме очки неизвестного происхождения, элегантно, как могут мои длинные пальцы с острыми ногтями, или когтями, как их обзывает Гриша, завязывал галстук и ходил взад-вперёд перед зеркалом, представляя, как буду с особенным трепетом пиздить линейкой Ярика, своего младшего брата, если он неправильно поставит запятую. В общем, я быстро осознал, что это не моё. У меня вообще нет ничего своего, чего хотелось бы до потери башки, если быть откровенным. К слову, об откровенности. Гриша уже пять минут откровенничает со мной, что-то говоря о том, как быстро пролетели одиннадцать лет школы и как он будет скучать по этому времени. Не могу с ним согласиться, но молча киваю, когда меня уже начало размазывать от алкашки. Ненавижу до ужаса то, как быстро пьянею, и после этого меня обычно тоже тянет на задушевные речи и философские рассуждения, которые иногда доходят чуть ли не до слёз. Я и без всяких виски с колой на взводе постоянно, на грани, особенно в последнее время. Только задень меня, начну киснуть, как лимон, либо взорвусь от накопившихся эмоций, которые не всегда получается показать. Ещё не взрывался, но тревога под сердцем подсказывает, что это случится очень скоро. Например завтра. День отъезда. Блять… — Кир? — Гриша заметил, что я поник, и вопросительно наклонил голову, заглядывая в глаза. — Всё хорошо? Когда ты понимаешь, что завтра ты оставишь город, в котором ты родился и воспитался человеком, переедешь, хоть и недалеко и в ту же залупу — областной центр, отличающийся лишь наличием пары-тройки уников и большей численностью — но всё-таки без всех родных тебе людей, то хорошего нихуя быть не может, Гриш. — Я всё же пиздец завидую тебе, — объясняюсь немного по-другому, чем в голове, но не лгу. — Ты поступаешь по своему желанию, с охотой учиться, получать крутую профессию экономиста и бла-бла-бла… Ну а я? — а я запиваю горе стаканом виски, с громким стуком ставя его на стол. — А мне нахуй не нужно ваше высшее образование. — Ты боишься, что не отучишься? — Гриша всегда очень проницателен, и сейчас он почти прав. Я не отучусь, но я не боюсь. Не этого. — Да бля, просто, — мне тяжело изъяснять мысль заплетающимся языком, ещё и такие личные, пусть Гриша и знает обо мне больше, чем я сам. — Это совсем другое, понимаешь? Всё новое, всё не то. Всё… поменяется. Я усердно избегаю любого намёка на слово «выросли», чтобы мы не начали пиздеть о том, что меня точно заставит разрыдаться. Настоящие пацаны не плачут, но Гриша и не уличный пацан, как я, чтобы стесняться его. Но всё-таки… не надо, я пиздец на пределе, как сильно натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Ты едешь не один, — спокойно отвечает он, привыкший к моему характеру, но хмурит густые тёмные брови, которыми гордится, как и любой истинный грузин. — Мы поступаем в один вуз, вместе снимаем квартиру, чего ты боишься-то? Я не боюсь нового незнакомого города, не боюсь нового окружения и того, как адаптируюсь там, потому что со мной Гриша. Я боюсь потерять всё, что было здесь. — Я хочу обратно в день выпускного, — скакиваю с темы, зная, что друг не вернётся к прошлой, ведь слишком хорошо понимает, что это сделает мне только хуже. Так стыдно, что Грише за несколько лет дружбы пришлось примириться с моей личностью, а я не меняюсь от слова совсем. Каким был долбоёбом, таким и остался. На лице проступает улыбка, когда я прокручиваю, как на плёнке, наше знакомство с Гришей. Как сейчас помню фразу классухи в начале восьмого класса: «Дорогие дети, в наш класс прибыл новенький! Прошу, познакомьтесь с замечательным мальчиком. Его зовут Георгий Джапаридзе». Сколько же ржача было, когда она плохо произнесла букву «Д», и в головах тупых подростков возникли обыкновенные ассоциации с «жопой». Только я не ржал. Увидев его, тут же предугадал, что над ним будут смеяться не только из-за фамилии, но и из-за внешности. Нет, он даже тогда был красивым, подтянутым, без единого прыща и с уже сломавшимся голосом. Вот только кожа его была такой смуглой по сравнению с нами, что мне сперва показалось, будто он вернулся с отдыха вместе с ахуенным загаром. Его нос с заметной горбинкой, которую я, впрочем, до сих пор называю греческой, а не грузинской, и яркие-яркие брови не могли не бросаться в глаза всему нашему классу, состоящему только из русских. Но мне было плевать на всё это, уже тогда я понимал, что никто не выбирает, каким родиться. Сам мучился со светлыми и слишком кудрявыми волосами, которые нельзя было обрезать в силу эстетики и наказа Шуры. Они меня совсем мужиком не делали. Ещё и это грёбаное лицо, в адрес которого я постоянно слышу прилагательные «милое», «симпатичное» и «усипусечное». О, я аж от злости вспомнил, что такое прилагательное. Зря я над Гришей вместе со всеми не угарал. Этот ханжа и франт, чёрт побери мой скудный литературный запас, кажется, решил быть не таким же благосклонным по отношению ко мне. Взял и назвал меня Кирой, вместо Кирилла, рассматривая мои длинные кудри, явно намекая на то, что меня бесило до невозможности тогда да и сейчас! Ну а я взял и вмазал ему раз по носу со всей дури, надеясь, что искривлю его огромный горб. С тех пор мы лучшие друзья уже как четыре года. Только у него нос слегка кривой, почти незаметно, если не знать, а он всё ещё называет меня Кирой. Но дружба переживёт и не такое. Наконец, я кое-как возвращаюсь в реальность, проникаясь воспоминаниями Гриши о самом пиздатом дне этого лета — выпускной две тысячи шестнадцатого. — Помнишь, как мы на весь зал послали нахуй физичку, исполнив нашу многолетнюю мечту, — Гриша предаётся самому приятному флешбеку, от которого я тоже ловлю кайф каждый раз, когда вспоминаю. Это было так круто. Пусть я и напился вдребезги, потому что не умею иначе, я помню абсолютно всё… Как душно было в белой наглаженной до идеала рубашке, которая не давала дышать в горле. Как хлопал громче всех, не жалея ладоней, когда Гриша получал свой заветный красный аттестат. Как цокали каблуки девчонок во время вальса, как шуршали их блестящие платья, как я смотрел в глаза Алисе… Меня аж передёргивает, когда она всплывает в памяти. Вроде нормальная девочка, никогда ни в какой хуйне не была замечена, мы с ней даже хорошо общались до одного случая. Нас ещё в садике взрослые сулили как парочку, мы и в один класс пошли, словно звёзды сошлись на небе. Но мы с Алисой только дружили, даже этой детской симпатии не было, а нас до конца девятого класса сводили, как могли. Мы не поссорились, нет, просто… Почему-то она всегда становится причиной моих важных потерь, даже если делает ровным счётом нихуя. Из-за неё я однажды лишился его, а из-за нашего партнёрства по выпускному вальсу, который умилил всех до единого, я дважды потерял того, с кем ещё надеялся восстановить общение. Общение, дружбу, приятельство… Как ещё это назвать? Хоть что-то. Но нет, Костя послал меня нахуй даже в такой прекрасный прощальный день, видимо, прощаясь со мной именно таким образом. А на что я вообще надеялся, когда упитый в хлам подошёл к нему и стал распинаться, как сильно я скучаю по тому времени, когда мы были не разлей вода, и хочу всё вернуть? Он бросил мне что-то грубое про Алису (каюсь, что именно это я и забыл, до сих пор ломаю голову, пытаясь вспомнить его слова) и послал, с силой, которая у него непременно есть, толкая меня в плечо, чтобы уйти прочь. Подальше от такого дебила, как я. Я давно проебал надежду, что он забыл этот вечер, ведь он всё больше ненавидел меня потом. Я видел это в презрительном взгляде, когда мы проходили мимо их гаражей, чтобы добраться до своих. Но я никому не сказал, как поломал этот взгляд что-то внутри меня. А потом я узнал, что он остаётся в городе, никуда не поступает и идёт работать. Меня накрыло тогда так сильно, что, кажется, до сих пор руки дрожат от отходняка. Наебенился в хлам, но это мягко сказано, потому что я, блять, даже не помню, каково это было. Возможно, меня трясёт прямо сейчас слишком сильно, я уже плохо соображаю, и Гриша берёт всё в свои руки, достаточно наговорившись о выпускном. — Кира, тише, бро, — он беспокоится, я знаю, и в такие моменты уверенно считает, что я выпил достаточно, поэтому аккуратно отодвигает от меня бокал и хватает меня за плечо. — Нам хватит. Если мы продолжим пиздеть о прошлом, то так и не соберём яйца в кулак, соберись, мать твою! — умоляю, мать мою, да так, чтобы она осознала, как хуёво воспитала трусливого сына, который ничего не хочет от этой жизни, кроме бухла, друзей и тепла. — Электричка в семь утра, нам надо выспаться, закругляемся. Если ты будешь до утра ворочаться и страдать хуйней, то я приеду к тебе и буду спать с тобой в кровати. Гриша невозмутимо спокоен, и я так хочу научиться этому мастерству, что меня ещё сильнее колотит. Пить реально уже не стоит, но я не знаю, куда деть руки, и просто хрущу пальцами, надеясь, что случайно переломаю их все, и у меня появится весомая причина не ехать завтра. — Оке-е-ей, не бухти мне под ухо, — у меня действительно башка раскалывается, потому что и плакать хочу, и ещё один глоток сделать, и даже поскорее уснуть, чтобы не чувствовать всё это. — Едь домой. Завтра… на вокзале в шесть. Помню, не говори, всё. Я выгоняю его побыстрее, он всё равно никогда не обижается на меня, поэтому я со спокойной душой закрываю за ним дверь и, оставаясь один, тут же скатываюсь на пол, как размазня, и вбираю ладонь в уже взъерошенные волосы, крепко сжимая их. Сердце бешено колотится, и я не понимаю, это сердечный приступ или я просто ебанутый. Я и вправду больше не зайду в Пятёрочку напротив своей пятиэтажки и не куплю банку любимого пива с любимыми сухариками со вкусом бекона? Я че, реально, не буду каждый день зависать с Гришей в приставке у него дома или с Андреем и его девушкой Катей в нашем гараже? Блять, да я даже не готов прощаться с Яриком, который меня хоть и до мурашек бесит, но веселит своими глупыми рожицами или рисунками танков да машин, когда замечает, что я возвращаюсь домой в хуёвом настроении. Ладно, с Шурой мне в радость прекратить постоянный контакт. По отчиму буду скучать совсем чуть-чуть, потому что он мне очень нравился тем, что иногда забывал моё имя, что уж говорить о каком-то контроле. Хороший мужик, за него я спокоен. У меня горит лицо, я чувствую приближающуюся остановку сердца, когда дохожу до последнего человека, с которым я не готов расставаться от слова совсем. Не то чтобы мы вообще имели какие-то отношения, чтобы можно было что-то разрывать. Но… я ведь вряд ли его больше увижу. Бля, не могу, меня тянет блевать, но стошнить не получается. Уснуть я даже не пытаюсь, меня трясёт, как в бреду, и я уже жалею, что напился. Ради чего всё это? Нахуя Шура тужилась, рожая меня, если в итоге этот неблагодарный сын сдерживает слёзы, потому что боится взрослеть? Зачем я есть, если мне страшно шагнуть вперёд навстречу новой жизни, полной новых событий и будущих воспоминаний? Вот почему Гриша свалил, когда так нужен, блять? Так я провожу на полу, не найдя в себе силы доползти до кровати, ещё около часа, и я уже не понимаю, что происходит вокруг меня. Мне и холодно, и горячо, и тошно, и нихуя не хорошо. Я постоянно думаю только о ебучей остановке сердца, которая так и не происходит, и с каждой минутой мне всё хуже. Какой же я жалкий и слабый, даже в зеркало стыдно взглянуть. Знаю, что увижу там Киру, трусишку и паникёршу, а не амбициозного и старательного Кирилла. Бля, сколько ещё проходит времени и насколько сильно я сошёл с ума, когда в моих руках оказывается телефон, а потом тут же расплывчатая надпись «Костян», когда из динамика доносятся гудки ожидания? Я не соображаю, что творю. Но я уверен, что проходит вечность, за которую я уже успел возненавидеть себя и весь мир несколько раз, когда я слышу голос. Тот самый голос. Всё тот же, Костин грубоватый голос с хрипловатым оттенком. — Алло? — может, я его разбудил, и он пока нихуя не понимает, но я не улавливаю злой тон, угрожающий моей жизни. Ахуеть, я чё реально позвонил Косте. — Спишь? — глупо выдаю я, кусая ногти, и не совсем уверен, что говорю хотя бы членораздельно. — Нет, — отрезает Костя и замолкает. Я вообще не понимаю, о чём мне сейчас думать. — Ты напился? — и я наконец слышу, что он недоволен вторжению в его пространство в виде внезапного звонка от такого пиздюка, как я. Больше его ничего не смущает походу. — Нет… То есть, да… просто, э-э, — сука, не могу адекватно формулировать мысли, голова кругом. — Кость… — похуй, будет, что будет. — Приедь, плиз… Мне очень надо. Поговорить. С тобой… Это моё самое жестокое поражение в жизни, однако… во что мы играли?