Маска вседозволенности

Ойкава проснулся от громкого лая за окном. На секунду ему даже показалось, что это собака, но почти сразу мысль сменилась другой – Кьётани вполне мог бы делать то же самое. Он не стал разбираться, только перевернулся на другой бок, нащупал телефон на тумбочке и прищурился на холодный белый экран. Пять сорок семь. До будильника оставалось ещё тринадцать минут, но он всё равно сбросил его и сел на кровати. Комната была почти чёрной: плотные шторы не пропускали ни единой полоски утреннего света. В воздухе стоял запах вчерашнего улуна – уже остывшего, чуть горьковатого, и его собственных духов: древесных, с едва заметной бергамотовой ноткой. Ойкава потянулся, хрустнули позвонки, и в этой короткой, привычной боли было что-то успокаивающее. Он включил настольную лампу. Жёлтый свет мягко лег на прикроватную тумбочку, на стопку бумаг, на раскрытый наугад отчёт и пару счетов, отложенных в сторону. Ничего срочного. Ничего такого, что требовало бы его внимания прямо сейчас. Он поднялся и прошёл в ванную. Вода в кране сперва шла холодная, и он терпеливо ждал, глядя в зеркало, как стекло постепенно запотевает от пара. Лицо у него было бледным, под глазами – тени, на подбородке уже проступила лёгкая небритость. Ночь вышла короткой и беспокойной: он почти не спал, перебирал в голове какие-то детали, фразы, цифры, но теперь всё это казалось чем-то далёким и незначительным, будто чужим мусором, случайно оставшимся в его голове. Душ вернул телу привычную собранность. Ойкава тщательно вымыл волосы, длинные и тёмные, с тем идеальным послушанием прядей, которое всегда казалось почти насмешкой над теми, кто тратил на укладку утро и полжизни. Вытерся, накинул халат и вышел в гостиную. Завтрак уже ждал его на столике у окна: кофе, тосты, джем. Кто-то из прислуги, пока он был в душе, принёс поднос и бесшумно исчез, оставив после себя только ровный порядок и тишину. Ойкава сел в кресло, раздвинул шторы и посмотрел вниз. Токио уже просыпался. Серое небо нависало низко, машины медленно ползли по мокрым улицам, а на асфальте ещё блестели лужи после ночного дождя. Фонари уже погасли, но город всё ещё сохранял их бледный отпечаток в отражениях на стекле, в сыром блеске дороги, в тусклом утреннем свете. Ойкава пил кофе маленькими глотками и ни о чём не думал. Это был не каприз и не привычка ради привычки, а его утреннее правило: первые пятнадцать минут – без работы, без планов, без лишних мыслей. Только кофе. Только тишина. Когда чашка опустела, он поставил её на поднос, поднялся и направился в гардеробную. Выбор одежды занял меньше минуты. Тёмно-синий костюм с узкими лацканами, белая рубашка, свежая и хрустящая, серебряные запонки с гравировкой птицы. Белые перчатки он надел уже перед выходом – тонкие, почти как вторая кожа, они ложились на руки так естественно, словно были продолжением его самого. Движение было отточенным, привычным, до автоматизма выверенным. В коридоре его уже ждал Матсукава – с планшетом в одной руке и кружкой кофе в другой, с тем самым вечно сонным выражением лица, которое, казалось, не исчезало у него никогда. – Доброе утро, Ойкава-сан, – сказал он, зевая в кулак. – Утро, – ответил Ойкава, проходя мимо. – Что у нас сегодня? Матсукава сверился с планшетом, неохотно расправляя плечи. – В одиннадцать встреча с клиентом из Осаки. Потом отчёт по поставкам. И ещё вы просили напомнить о переговорах с… Ойкава остановился так резко, что Матсукава тут же поднял взгляд. – С кем? – С Савамурой, – тот снова посмотрел в экран. – В четыре. У вас назначено. Ойкава коротко кивнул, словно это было именно то, что он и хотел услышать. – Подготовьте переговорную. И проследите, чтобы никто не мешал. – Понял. Матсукава ушёл, а Ойкава продолжил путь к лифту. Зеркальные двери открылись с тихим шорохом, он вошёл внутрь и на мгновение поймал своё отражение в блестящих стенах: прямой силуэт, собранное лицо, идеальная посадка пиджака. Он поправил галстук, одёрнул лацканы и нажал кнопку нужного этажа. Лифт медленно поехал вниз. В одиннадцать он встретился с клиентом из Осаки – мужчиной лет пятидесяти, с дорогими часами и тяжёлыми, почти маслянистыми пальцами. Тот говорил много, медленно и уверенно, как люди, привыкшие платить за любую прихоть. Его интересовал «товар» с редким цветом волос – пепельно-серебристым, почти белым. Ойкава слушал с вежливой, ничего не выражающей улыбкой, кивал в нужных местах и обещал поискать. Клиент ушёл довольный, как человек, который получил именно ту иллюзию, за которой приходил. Потом были отчёты. Цифры, списки, графики – всё это ложилось перед ним ровными рядами, не вызывая ни раздражения, ни интереса. Ханамаки принёс новую пачку досье, Ойкава пролистал её, сделал несколько пометок и отложил в сторону. Работа шла ровно, как часы: доходы, расходы, зарплаты, поставки – всё на своих местах, всё под контролем. В два часа он пообедал. Суп, рис, рыба – без вкуса, без удовольствия, почти машинально. Он ел не потому, что хотел, а потому что так было надо. Мысли в это время ускользали куда-то в сторону, но он не пытался их ловить. К трём часам он уже был в тренажёрном зале. Иваизуми бил по груше – тяжело, методично, с той упорной злостью, которая всегда делала его удары особенно точными. Пот стекал по лицу, одежда липла к телу, воздух в зале был горячим и влажным. – Хаджиме, – позвал Ойкава. Тот остановился не сразу. Снял перчатки, вытер лицо полотенцем и только потом обернулся. – Что? – Я сегодня встречаюсь с Дайчи. В четыре. Иваизуми посмотрел на него внимательнее, чем обычно. В этом взгляде было что-то настороженное, почти вопрос, который он не стал произносить вслух. – С какой целью? Ойкава слегка пожал плечами, словно речь шла о чём-то будничном. – Просто поговорить. О делах. О будущем. Иваизуми молчал дольше, чем следовало бы. Казалось, он хотел что-то сказать, но в последний момент решил не лезть туда, куда его не звали. – Не опаздывай, – наконец сказал он. Ойкава усмехнулся – той самой своей привычной улыбкой, холодной, вежливой и совершенно не касающейся глаз. – Я никогда не опаздываю. Он развернулся и вышел, оставив за спиной шум зала, тяжёлое дыхание и глухой стук по груше. Чёрная машина Дайчи остановилась у входа в «Blue Castle» ровно в четыре – до минуты точно, как и положено человеку, который не любит давать слабину даже в таких мелочах. Двигатель стих почти бесшумно, фары погасли, и на несколько секунд в салоне повисла тишина. Дайчи не сразу вышел. Он сидел, глядя через лобовое стекло на здание, от которого у него каждый раз оставалось неприятное ощущение под кожей – не страх даже, а что-то более вязкое, тяжёлое, будто сам воздух вокруг был чужим. Blue Castle выглядел слишком вылизанным, слишком дорогим, слишком правильным. Стекло, мрамор, хромированные детали, ровная линия фасада – всё здесь кричало о порядке и деньгах, но Дайчи давно усвоил: настоящие деньги пахнут не роскошью. Они пахнут властью, а власть почти всегда идёт рядом с угрозой. Здесь же к этому добавлялось ещё что-то – стерильная вежливость, от которой становилось только холоднее. Он открыл дверь, вышел в сырой воздух и на секунду задержался у машины, застёгивая куртку. Ночь вылилась в пасмурное утро, дождь уже давно кончился, но асфальт всё ещё блестел влажными полосами, а серые лужи у входа отражали мутное небо. Дайчи прошёл по дорожке к стеклянным дверям, потянул на себя тяжёлую ручку и вошёл внутрь. В холле было прохладно, почти зябко. Кондиционеры работали так, будто в здании стояла не весна и даже не прохладный день, а настоящее лето, и никто не собирался экономить ни на чём. Под ногами блестел мрамор – идеально чистый, белый, без единой царапины или пятна. Справа от стойки ресепшена стояла орхидея в простом прозрачном горшке; белые лепестки казались почти нереальными в этом холодном интерьере. За стойкой сидела девушка в строгой униформе, с профессиональной осанкой и той самой улыбкой, которая ничего не значила, но была обязана быть на лице. – Добрый день, Савамура-сан, – произнесла она ещё до того, как он успел подойти ближе. – Ойкава-сан ожидает вас на двадцать пятом этаже. Вас проводят. Она не сверилась с компьютером, не сделала лишнего движения – видимо, его приход был внесён заранее, без шанса на неожиданность. Из-за угла тут же вышел охранник: высокий, коротко стриженный, с наушником в ухе и выражением лица, не предполагающим разговоров. Он молча кивнул и жестом предложил идти за ним. Дайчи не ответил, только пошёл следом. Лифт, в который его проводили, был отдельным – не гостевым, не общим, а специально предназначенным для тех, кого здесь считали достаточно важными, чтобы не смешивать с обычными посетителями. Внутри всё было так же выверено, как и снаружи: зеркальные стены, мягкий ковролин, тусклый запах озона и дорогого освежителя воздуха с едва заметным цветочным оттенком. Охранник нажал нужную кнопку, затем встал у двери, отвернувшись наполовину, будто демонстрируя, что его дело – не слушать, а просто сопровождать. Лифт плавно тронулся вверх. В отражении Дайчи видел собственное лицо. Уставшее, жёсткое, с тенью под глазами и теми седыми прядями, которых ещё полгода назад не было. Он смотрел на себя и думал не столько о встрече, сколько о том, что за ней стояло. Ойкава не звонил просто так. Ойкава не назначал беседу ради вежливости. Значит, разговор уже изначально был расставлен как партия, где каждая фраза – ход, а каждая пауза – давление. Слишком многое между ними уже было сломано. Слишком много крови. Слишком много ошибок, которые нельзя было отменить. И слишком много детей, которых они не смогли уберечь. Когда лифт открылся, Дайчи сразу почувствовал перемену в пространстве. Коридор на двадцать пятом этаже был длинным, прямым и до отвращения ровным. Свет под потолком горел без малейших теней, ковролин приглушал шаги, а стены цвета слоновой кости делали всё вокруг ещё более официальным и безличным. Никаких картин, никаких декоративных деталей, ничего, что могло бы отвлечь или создать иллюзию уюта. Только в конце коридора темнела массивная дверь из дерева, тяжёлая и заметная, как отметка власти. Перед дверью стоял ещё один охранник – крупнее предыдущего, с татуировкой на шее, которую не скрывал воротник. Он окинул Дайчи коротким взглядом, проверяя, не несёт ли тот с собой ничего лишнего, и только потом кивнул. – Савамура-сан, – произнёс он и открыл дверь. – Проходите. Кабинет оказался ещё просторнее, чем можно было предположить снаружи. Панорамное окно занимало почти всю стену, и за ним расползался серый городской пейзаж: небоскрёбы, крыши, далёкая дымка и тяжёлое небо без просветов. В комнате стоял длинный стол, на нём – графин с водой, два стакана и планшет. Всё остальное было убрано, будто хозяин кабинета предпочитал, чтобы ничто не мешало разговорам и решениям. И сам Ойкава – сидел в кресле у стола, спокойный, собранный, в тёмно-синем костюме, с безупречно уложенными волосами и белыми перчатками на руках. Он не поднялся навстречу, не сделал ни шага, чтобы нарушить дистанцию. Только посмотрел на вошедшего и улыбнулся той своей холодной, отточенной улыбкой, в которой не было ни тепла, ни приветствия. – Савамура, – сказал он ровно. – Ты, как всегда, точен. – Я всегда прихожу вовремя, – ответил Дайчи, закрывая за собой дверь. – В отличие от некоторых, кто любит делать из ожидания отдельный спектакль. Ойкава чуть приподнял бровь, но комментировать не стал. Дайчи не спешил садиться. Вместо этого он прошёл к окну, остановился на расстоянии вытянутой руки от стекла и посмотрел на город. С высоты всё выглядело почти нереально: машины, похожие на игрушки, серые улицы, рваные линии дорог. – Красивый вид, – сказал он. – Дорогой, – спокойно поправил Ойкава. – Красота здесь вторична. – И что же здесь первично? – Контроль, – ответил Ойкава, вставая и подходя к столу. Он взял графин, наполнил два стакана и один из них поставил перед Дайчи. – А результат – уже следствие. Садись. Не люблю, когда собеседник стоит у окна, будто пришёл не разговаривать, а оценивать обстановку. Дайчи наконец сел напротив, не отводя взгляда. Его руки легли на стол, спина осталась ровной. В этом было что-то почти официальное – не встреча старых знакомых, а переговоры людей, которые слишком хорошо знают, что стоят по разные стороны слишком многих вещей. – Зачем позвал? – спросил он прямо. Ойкава не ответил сразу. Он сел, взял стакан, но только слегка коснулся его пальцами, не делая глотка. – Поговорить, – сказал он наконец. – О делах. О том, что накопилось между нами. И о том, как мы будем жить дальше, если вообще будем. Дайчи молча смотрел на него, давая ему продолжать. – Ты ведь не думал, что всё закончится на том, что мы просто разошлись по своим углам? – продолжил Ойкава, голос его оставался ровным, почти деловым. – После того, что произошло, после того, что каждый из нас потерял, это слишком простой исход. – Я слушаю, – коротко сказал Дайчи. Ойкава откинулся на спинку кресла, сложил руки на подлокотниках и наконец произнёс то, ради чего всё это было затеяно: – Я предлагаю матч. Между нашими питомцами. Дайчи не шелохнулся, но взгляд его стал жёстче. – У тебя нет питомца, – заметил он. – Есть, – ответил Ойкава с тонкой улыбкой. – Ты его просто не знаешь. Но он действительно хорош. Дайчи не стал спорить с этим вслух. Вместо этого он задал более важный вопрос: – Условия? Ойкава снова взял стакан, сделал небольшой глоток воды и поставил его обратно, явно не спеша раскрывать всё сразу. – Стандартные, – сказал он. – Клетка, ринг, никакого вмешательства. Никакой самодеятельности и попыток исправить исход в последний момент. Твой Асахи будет в медицинской зоне – на случай, если понадобится вмешательство после боя. Дайчи чуть нахмурился. – И что получает победитель? Ойкава посмотрел на него так, словно ответ был очевиден. – Всё, что действительно имеет значение. Уважение. Передышку. Возможность перестать оглядываться через плечо. – Он развёл руками. – Я устал от этого бесконечного напряжения. От ваших попыток защищать всех сразу. От скрытых ходов, полуправды и вечного ожидания удара в спину. Давай закончим это нормально. Дайчи молчал дольше обычного. Он видел, что Ойкава говорит не как импульсивный человек, а как тот, кто уже просчитал несколько вариантов исхода и выбрал тот, что удобнее ему. Это было опаснее прямой агрессии. – Через два дня? – спросил он. – Да. – Где? – Адрес я пришлю отдельно, – Ойкава поставил стакан на стол и встал. – У тебя есть время подумать. Но не слишком много. – А если я откажусь? Ойкава медленно подошёл к двери и открыл её, словно уже не сомневался в ответе. – Не откажешься, Савамура, – сказал он спокойно. – У тебя слишком много причин согласиться. Дайчи поднялся. Несколько секунд они стояли друг напротив друга, и в этой тишине было больше напряжения, чем в любом крике. Кондиционер гудел где-то под потолком, за стеной едва слышно работала техника, этажом ниже, вероятно, кто-то печатал документы или наливал кофе, и именно из-за этой обыденности разговор казался ещё более опасным. – Через два дня, – повторил Ойкава. – Через два дня, – подтвердил Дайчи. Ойкава чуть наклонил голову, будто взвешивал его ответ, и уже было собирался отступить от темы, но вместо этого задержал взгляд на нём чуть дольше, чем нужно. – Передай Сугаваре, что я рад, что он снова рядом с вами, – сказал он почти буднично. Дайчи не изменился в лице, но воздух между ними стал заметно тяжелее. – Не твоё дело. – Разумеется, – Ойкава улыбнулся уголком губ. – Но ведь он всегда был мне интересен. Коуши умеет делать вид, что справляется, даже когда трещит по швам. Это редкое качество. – Не говори о нём так, будто знаешь его лучше нас, – холодно ответил Дайчи. Ойкава сделал вид, что задумался. – А разве нет? – спросил он мягко. – Мы ведь с ним оба знаем, как выглядит человек, когда он слишком долго держит всё в себе. Просто он всегда был чуть умнее, чем казался. Или, по крайней мере, осторожнее. Дайчи сжал пальцы на подлокотнике кресла, но не перебил. – Он не имеет к этому отношения, – сказал он после паузы. – Конечно имеет, – спокойно возразил Ойкава. – У него всегда есть отношение ко всему, что происходит рядом с вами. Особенно если это касается твоих решений, – он сделал короткую паузу, давая словам повиснуть. – Просто подумал, что ты захочешь знать: я помню, как он смотрит, когда пытается не выдать себя. Почти как раньше. Дайчи медленно поднялся. – Ты закончил? – Почти, – ответил Ойкава, уже с тем же ровным выражением лица. – Передай ему привет. И скажи, что в этот раз я рассчитываю увидеть его не на бегу. Дайчи вышел первым, не ускоряя шаг. Охранник у двери молча пошёл следом и проводил его до лифта. В отражении зеркальных стен лицо Дайчи казалось ещё жёстче, чем обычно: усталое, собранное, несломленное, но напряжённое до предела. Двери закрылись. Лифт поехал вниз.

***

Утро в отеле началось не с тишины, а с шума. Хината, как обычно, носился по коридору так, будто у него горела вся жизнь разом, а не просто пропал один-единственный левый кроссовок. Он искал его уже минут десять, заглядывая под кровати, в шкаф, за занавески и даже в те места, где обувь в принципе не могла оказаться. Кагеяма стоял в дверях их комнаты, скрестив руки на груди, и наблюдал за этим с тем выражением лица, с каким обычно смотрят на заведомо провальную идею. – Под кроватью смотрел? – спросил он, когда Хината в очередной раз нырнул вниз почти целиком. – Там пыльно! – послышалось из-под кровати приглушённое и крайне возмущённое. – И что? – Там не может быть кроссовка, потому что там пыльно! Кагеяма даже не моргнул. – Твоя логика безупречна. – Заткнись! – Сам заткнись. Если бы у Хинаты в тот момент были свободные руки, он бы наверняка что-нибудь в него бросил. Но вместо этого он только вылез из-под кровати, весь растрёпанный, красный от злости и с пылью на коленях, и снова начал обыскивать комнату с видом человека, который не собирается сдаваться из принципа. На кухне тем временем утро шло своим чередом, хотя и не слишком спокойно. Сугавара стоял у стойки с чайником и аккуратно разливал по чашкам свежезаваренный чай. Запах был тёплый, мягкий, немного домашний – такой, который всегда немного успокаивал даже тогда, когда вокруг царил хаос. Но сейчас даже он не мог до конца перекрыть шум голосов: Танака спорил с Энношитой о том, кто вчера последним мыл кофемашину, а тот, как обычно, отнекивался с таким выражением лица, будто сам факт этого разговора его уже утомил. Киёко сидела за маленьким столиком с планшетом и что-то отмечала в списках, не вмешиваясь в чужую перепалку. Она вообще умела оставаться в стороне ровно настолько, чтобы видеть всё, но при этом не тратить силы на лишние эмоции. Асахи молча резал хлеб, сосредоточенно и ровно, будто это был единственный процесс в мире, который требовал от него полной внимательности. А Нишиноя, крутящийся у его ног, то и дело издавал тихие, нарочито жалобные звуки, выпрашивая кусочек. – Даже не смотри на меня так, – пробормотал Асахи, не поднимая глаз от доски. – Ты уже завтракал. Нишиноя в ответ только протянул что-то очень неодобрительное и, кажется, обиделся на саму вселенную. Ямагучи и Цукишима спустились почти одновременно, хотя выглядело это скорее как случайное совпадение, чем как намеренность. Цукишима вошёл первым, сразу же выбрал кресло у окна и молча сел, не снимая с лица своего привычного отстранённого выражения. Он достал телефон, мельком посмотрел на экран и больше не двигался. Ямагучи появился несколькими секундами позже и, немного помедлив у входа, сел напротив. Между ними сегодня было чуть меньше расстояния, чем вчера. Не то чтобы это было заметно с первого взгляда, но в таких вещах важны именно мелочи. Подушка по-прежнему лежала между ними на диване, как немой свидетель того, что никто не решался нарушить хрупкое равновесие, но сегодня ни один из них на неё даже не смотрел. – Доброе утро, – мягко сказала Хитока, входя в столовую. За ней шла Мадока – уже собранная, одетая для отъезда, в строгом костюме и на каблуках, с гладко уложенными волосами и тем спокойствием на лице, которое обычно появляется у людей, привыкших держать себя в руках в любой ситуации. Она выглядела так, будто собиралась не уезжать, а идти на важную встречу, где нельзя ни на секунду потерять лицо. – Вы сегодня уезжаете? – спросил Сугавара, подавая ей чашку чая. – Через час, – ответила Мадока, принимая чашку обеими руками. – Сначала поезд до Токио, потом переговоры, потом возвращение в Мияги. Она сделала глоток и едва заметно выдохнула, будто горячий чай был единственной вещью в этом утре, которая могла хоть немного замедлить ход времени. – Хитока остаётся. – Я в курсе, – спокойно отозвалась Хитока и села рядом с Ямагучи, осторожно коснувшись его руки поверх ткани. – Ты как? – Н-нормально, – ответил он, чуть сильнее сжав плечи. Голос у него всё ещё был неровный, но в нём уже появилось что-то более устойчивое, чем раньше. Заикание никуда не делось, но теперь оно звучало не так болезненно, как будто Ямагучи сам понемногу учился говорить не только языком, но и решимостью. Все как раз рассаживались, когда входная дверь внезапно хлопнула так громко, что в холле на мгновение стало совсем тихо. На пороге стоял Дайчи. Он выглядел так, будто не отдыхал вообще. На нём была уличная куртка, лицо казалось серым от усталости, глаза покраснели, а губы побелели так, словно он слишком долго сдерживал напряжение. Он только что вернулся из Аобаджосай и, судя по всему, даже не заезжал переодеться. Вся его поза говорила о том, что времени у него было впритык, а мыслей – слишком много. – Дайчи? – Сугавара тут же поднялся. – Что случилось? Дайчи не ответил сразу. Он обвёл взглядом комнату и коротко кивнул в сторону стола. – Садитесь все. Разговор есть. По тону было понятно: это не просьба. Даже Хината, который в этот момент всё ещё искал свой кроссовок, перестал копаться в вещах. Он высунулся из-за угла, понял, что происходит что-то серьёзное, и молча прошлёпал на кухню в одном носке, всё ещё с растерянным выражением лица. – Ойкава предложил матч, – сказал Дайчи, когда сел во главе стола. – Через два дня. Наши против их. Слова упали в тишину тяжело и ровно, как камни. – Кто против кого? – первым подал голос Танака, хотя по лицу было видно, что он уже начал понимать, что именно сейчас услышит что-то плохое. – Нишиноя против их игрока, – ответил Дайчи и перевёл взгляд на Асахи. – Условия стандартные. Ринг, клетка, без вмешательства. Асахи будет в зоне медицинской помощи. Асахи побледнел почти сразу. Он сжал в руке нож так резко, что Сугавара рядом невольно напрягся. – А если что-то пойдёт не так? – спросил Асахи после короткой паузы. – Не пойдёт, – отрезал Дайчи. – Мы подготовимся. Под столом, где до этого Нишиноя лежал почти незаметно, он резко поднял голову. – Я драться не буду, – сказал он глухо. Дайчи даже не моргнул. – Будешь. – Нет. – Да. – Дайчи, – Нишиноя выпрямился, и в его голосе уже звенело раздражение. – Я не собираюсь выходить на бой, если можно просто разнести их к чёрту. – А если они приедут сами? – спокойно спросил Дайчи. – Что тогда? Ты хочешь, чтобы они явились сюда и начали всё заново? Тишина после этого стала почти физически ощутимой. Нишиноя медленно опустил взгляд, а потом зарычал – низко, зло, протяжно, как зверь, которому не дали сорваться с цепи. – Тогда я убью их всех, – процедил он. – Никого ты не убьёшь, – ровно ответил Дайчи. – Ты выйдешь на ринг и сделаешь то, что должен. Асахи будет в безопасности. Я тебе это обещаю. – Ты уже обещал, – тихо, почти беззвучно сказал Асахи. Это прозвучало не как упрёк, а как слишком хорошо знакомая боль. Дайчи посмотрел ему прямо в глаза. – И сдержу. На этот раз – сдержу. Хината уже давно сидел на краю стула, подавшись вперёд и почти не моргая. Глаза у него горели тем самым восторженным, опасно наивным огнём, который появлялся у него каждый раз, когда происходило что-то, что он не мог просто проигнорировать. – Это же круто, – выдохнул он. – Настоящий матч! Нишиноя против их игрока! Мы сможем посмотреть? Мы поедем? – Хината! – тут же рявкнул Кагеяма. – Не ори. – А что? Это правда интересно! – Ничего тут интересного нет, – холодно заметил Танака. – Матч – это грязь, кровь и боль. А не зрелище. – А я всё равно хочу посмотреть! – Не поедешь, – отрезал Дайчи. – Поедут только те, кто нужен. Асахи, я, Сугавара и Нишиноя. Остальные останутся в отеле. – Но-о-о… – протянул Хината, уже явно готовый начать ныть. – Не ной. Хината надулся, но спорить не стал. Вместо этого он обернулся к Нишиное. Тот сидел под столом, уткнувшись носом в колени Асахи, и впервые выглядел почти не своим: плечи опущены, уши поникли, движения стали тише. Обычно он казался слишком громким, слишком живым, слишком неукротимым, но сейчас в нём было что-то непривычно тяжёлое. – Ноя-сан, – тихо позвал Хината, уже без прежней суеты. – Вы победите. Нишиноя медленно поднял голову. Глаза у него блестели в полумраке, а голос, когда он ответил, был низким и жёстким. – Победим, – сказал он. – Не в этом, сука, дело. – А в чём? – спросил Хината, не понимая. Нишиноя перевёл взгляд на Асахи и кивнул в его сторону. – В том, что они тронули моё. Асахи ничего не ответил. Только положил ладонь Нишиное на голову и аккуратно, почти бережно, провёл пальцами по волосам. – Всё будет хорошо, – сказал он очень тихо. Ямагучи, всё это время молчавший, сжал руку Хитоки. Та не отдёрнула ладонь, а наоборот слегка стиснула его пальцы в ответ. Он поднял глаза и посмотрел на Дайчи – на его усталое лицо, на новые седые пряди, которых, казалось, вчера ещё не было. – Мы м-можем помочь? – спросил он осторожно. – Пока нет, – ответил Дайчи. – Отдыхайте. Набирайтесь сил. – А п-потом? – Потом посмотрим. Мадока допила чай, поставила чашку на блюдце и поднялась. – Мне пора, – сказала она, выпрямляя плечи. – Поезд через час. Она подошла к Хитоке, обняла её и поцеловала в макушку. В этом жесте было больше тепла, чем в любых долгих разговорах. – Я позвоню, – сказала Мадока. – Я буду ждать, – ответила Хитока. Мадока ушла почти сразу же после этого. Дверь закрылась за ней, и в холле стало заметно тише. Только Нишиноя иногда тихо поскуливал под столом, да Хината всё ещё шмыгал носом, не до конца понимая, на чём именно сейчас держится весь этот день. – Дайчи-сан, – снова заговорила Киёко, не отрываясь от планшета. – Что мы будем делать? – Готовиться, – ответил Дайчи. – У нас два дня. Этого достаточно. – Чтобы что? – спросил кто-то. Дайчи поднялся и потёр переносицу, словно уже мысленно выстраивал план. – Чтобы выиграть. После этого он вышел. Сугавара – за ним. За столом остались старшие и младшие, а в воздухе повисло то тяжёлое чувство, которое приходит не от страха, а от понимания: теперь всё по-настоящему. – Это пиздец, – наконец сказал Танака. – Язык поправь, – привычно буркнул Энношита. – Какой есть, – Танака откинулся на спинку стула. – Но Ноя справится. Он сильный. – Сильный не значит неуязвимый, – заметил Кагеяма. – А ты вообще молчи, – огрызнулся Танака. – Ты своего боялся. – Я не боялся. – Боялся. – Хватит! – резко рявкнул Асахи. После этого все разом замолчали. Под столом Нишиноя осторожно лизнул его руку, и Асахи выдохнул, словно на секунду забыл, как это – просто дышать. – Идём, Ноя, – сказал он, поднимаясь. – Нужно подготовиться. Они вышли вместе. Хината проводил их взглядом и вдруг очень тихо, почти с детской уверенностью сказал: – Он победит. Я знаю. Кагеяма посмотрел на него краем глаза. – Откуда? – Чувствую. – Твои чувства – плохой компас. – А твой – никакой. – ЗАТКНИТЕСЬ ОБА! – не выдержал Танака. Хината и Кагеяма после этого действительно замолчали, хотя по выражению их лиц было понятно: ненадолго. Просто теперь у каждого в голове вертелось что-то своё, и спорить уже не хотелось. Когда Дайчи ушёл в кабинет, а остальные постепенно разошлись по своим делам, в столовой на какое-то время стало заметно тише. Шум утра не исчез совсем, но как будто отступил на второй план. Хината утащил Кагеяму в тренировочный зал – по его словам, «выпустить пар», хотя со стороны это выглядело скорее как способ не взорваться от накопившегося напряжения. Танака с Энношитой отправились за новой партией корма, Киёко скрылась в подсобке со счетами, и только редкий скрип дверей напоминал, что отель всё ещё живёт своей обычной жизнью. Асахи увёл Нишиною в их комнату – готовиться, хотя никто толком не понимал, как вообще можно готовить к бою того, кто не хочет в этом бою участвовать. И от этого становилось только тревожнее. В столовой остались Ямагучи, Хитока и Цукишима. Хитока сидела рядом с Ямагучи и всё ещё не отпускала его руку. Не навязчиво, не так, будто боялась, что он встанет и исчезнет, а просто как человек, который хотел напомнить: он не один. Перед ними на столе стояли тарелки с рисом, мисо-супом и овощами – обычная, почти домашняя еда, которую Сугавара успел приготовить до того, как новость о бое выбила из него почву из-под ног. Ямагучи смотрел на тарелку, и это было уже само по себе необычно. Раньше еда в таком состоянии почти всегда вызывала у него желание отодвинуться, спрятать взгляд, сделать вид, что он не голоден. Сейчас же он просто сидел и смотрел, будто впервые за долгое время организм не сопротивлялся самой мысли о том, чтобы поесть. – Ты должен есть, – сказала Хитока тихо, без давления, но с той уверенностью, которую трудно было игнорировать. – Я з-знаю, – ответил он. Пальцы у него дрожали, когда он взял палочки. Он и правда не ел нормально уже несколько дней – максимум несколько кусочков, которые заставлял себя проглотить через силу. Сейчас рис оказался тёплым, почти горячим, и от этого в груди даже на секунду что-то оттаяло. Он поднёс немного ко рту, медленно прожевал. Вкуса почти не почувствовал, но желудок хотя бы не взбунтовался. Потом сделал ещё один глоток супа. И ещё. Хитока улыбнулась – мягко, искренне. – Молодец. Ямагучи тут же смутился и опустил взгляд. – Н-не надо меня хвалить, – пробормотал он, откладывая палочки на край тарелки. – Я не ребёнок. – А кто? Он на секунду задумался, словно это был слишком сложный вопрос. – Не знаю. Но не ребёнок. Он украдкой посмотрел на Цукишиму. Кей сидел в кресле у окна с телефоном в руках, но не листал экран и не читал сообщение. Просто держал его в ладони и смотрел в тёмную, безликую поверхность, словно в ней можно было найти что-то важнее цифровых иконок. Очки сползли на переносицу, но он не поправлял их. Взгляд был пустым, устремлённым куда-то сквозь стекло, сквозь стену, дальше, чем позволяла комната. Почувствовав на себе взгляд, Цукишима повернул голову. Посмотрел на Ямагучи, потом на его тарелку, на палочки, на Хитоку, чья рука всё ещё лежала поверх его ладони. Ничего не сказал сразу. Лишь через несколько секунд медленно поднялся, подошёл к столу и сел напротив. Он взял свою тарелку, уже успевшую остыть, и начал есть. Без аппетита, без выражения, почти механически, но всё же ел. Это само по себе было уже чем-то. – Ты тоже молодец, – сказала Хитока с лёгкой усмешкой. – Не начинай, – ответил Кей, даже не поднимая глаз. Она тихо усмехнулась в ответ и не стала спорить. Они ели молча. В этом молчании не было напряжения – скорее усталость, от которой уже не хотелось тратить силы на лишние слова. Ямагучи в итоге осилил почти половину порции, и это было больше, чем он съел за все предыдущие дни вместе взятые. Цукишима, как ни странно, доел всё до конца, отодвинул тарелку и вытер губы салфеткой. – Что нам здесь делать? – спросил Ямагучи после паузы. – В каком смысле? – Цукишима снял очки, протёр их краем футболки и снова надел. – Ну... мы тут не просто так. Надо же что-то решать. С нами, с ними, со всем этим. – Не сейчас, – отрезал Кей спокойно. – Сейчас матч. Потом разберёмся. – А если мы проиграем? – Не проиграем. – Откуда ты знаешь? Цукишима ненадолго замолчал, а потом перевёл взгляд туда, где недавно скрылся Асахи с Нишиноей. – Нишиноя сильный, – сказал он. – И у него есть ради кого драться. Это много значит. Ямагучи кивнул. Он понимал это лучше, чем кто-либо. Потому что сам прекрасно знал, как меняется человек, когда у него появляется причина держаться. Ради кого он сам был готов драться? Ради Ячи? Ради Кея? Ради себя? Он пока не знал ответа. Но надеялся, что когда-нибудь узнает. Ячи поднялась из-за стола, собрала пустые тарелки и аккуратно сложила их одна на другую. – Я в душ, – сказала она. – И потом помогу Сугаваре-сану. У него сегодня кексы не получились, я заметила. – С чего ты взяла? – спросил Цукишима. – Он их выбросил. Я видела, когда проходила мимо пекарни, – она вздохнула и чуть покачала головой. – Сугавара-сан никогда не выбрасывает еду. Даже если она подгорела. А сегодня – выбросил. После этих слов она ушла, оставив после себя короткое ощущение тишины, в которой стало только заметнее, насколько все остальные напряжены. Ямагучи посмотрел на Цукишиму. – Он переживает. – Все переживают, – ответил Кей. – А ты? Цукишима на секунду замер. Потом медленно повернулся к нему. – А я – нет. Я уже пережил самое страшное. – Что? – Что ты умрёшь. Ямагучи опустил глаза. – Я ещё жив, – тихо сказал он. – Знаю, – Кей встал и подошёл к окну. – Поэтому я спокоен. В пекарне тем временем Сугавара стоял у плиты, стиснув зубы так сильно, что уже начинала болеть челюсть. Перед ним на столе лежали три противня с коржами – тёмными, подгоревшими и, что было особенно обидно, даже не поднявшимися как следует. Ещё один противень уже лежал в мусорном ведре. Туда же отправились и предыдущие партии. Четыре попытки и все мимо. Он не помнил, когда в последний раз у него не получались кексы. Это была самая простая выпечка, почти автоматическая работа, которую он мог делать на опыте, не задумываясь. Ваниль, изюм, правильная температура, нужное время – всё знакомо до последней мелочи. И всё равно сегодня ничего не вышло. Руки дрожали. Мысли путались. Тесто не слушалось. В какой-то момент он даже не заметил, как обжёгся о горячий противень. Сугавара опёрся обеими руками о столешницу и опустил голову. В пекарне было тихо. Только вытяжка монотонно гудела где-то под потолком да капала вода из крана. Он смотрел на свои пальцы – белые от муки, липкие от теста, с маленьким красным следом от ожога. И чувствовал, как внутри всё сжимается от бессильного раздражения. – Суга? Он вздрогнул и поднял голову. В дверях стоял Дайчи. Он вошёл так тихо, что Сугавара даже не услышал шагов – слишком уж громко звенело у него в голове всё, что произошло за последние минуты. – Я занят, – буркнул он, не оборачиваясь сразу. – Вижу, – Дайчи подошёл ближе и заглянул в противни. – Кексы? – Не получились. – Бывает. Сугавара резко обернулся, и край его фартука задел чашку с маслом. Та качнулась, упала на пол и разбилась, а тёплая жидкость тут же растеклась тонкой блестящей лужицей. Сугавара выругался сквозь зубы и наклонился, чтобы собрать осколки, но тут же резко отдёрнул руку – один из них порезал палец. Кровь смешалась с маслом. – Суга! – Дайчи мгновенно схватил его за запястье и выпрямил. – Ты весь дрожишь. – Я в порядке. – Нет. Не в порядке. Смотри. Он показал на его руку. Дрожь была заметна даже невооружённым глазом – крупная, тяжёлая, почти чужая. Сугавара выдернул ладонь и спрятал её за спину, будто это могло что-то изменить. – Всё нормально, – сказал он, но голос у него уже начал срываться. – Просто устал. – Ты не спал две ночи, – спокойно напомнил Дайчи. – Я спал. – Час. Вчера. В кресле. – Этого достаточно. – Недостаточно. Дайчи подошёл ближе, взял его за плечи и развернул к себе. Теперь Сугавара не мог отвернуться. Красные глаза, воспалённые веки, тёмные круги под глазами, мука на щеке, капля масла у виска – он выглядел так, словно его несколько раз подряд протащили через мясорубку, а потом собрали обратно слишком быстро, не проверив, всё ли на месте. – Суга, – мягко сказал Дайчи. – Что не так? И в этот момент у Сугавары, кажется, просто закончились силы держаться. – Всё не так, – выдохнул он. Голос сорвался почти сразу, и это было непривычно, страшно и очень по-настоящему. – Ойкава. Матч. Нишиноя. Асахи. Ты. Я. Эти чёртовы кексы, которые не получаются, потому что у меня руки трясутся от страха. Я не боюсь, Дайчи. Я никогда не боюсь. А сегодня – боюсь. – Чего? – спросил Дайчи очень тихо. Сугавара сглотнул. – Что мы проиграем. Что Ноя умрёт. Что Асахи не выдержит. Что ты... Он не договорил. Дайчи просто притянул его к себе и обнял – крепко, по-настоящему, так, как обнимают не для приличия, а чтобы удержать человека на месте, когда его самого внутри уже начинает ломать. Сугавара уткнулся ему в плечо, и только тогда понял, как сильно у него дрожат руки. – Не умрёт, – сказал Дайчи в его волосы. – Никто не умрёт. – Ты не можешь этого знать. – Могу. Я обещаю. – Ты обещал уже сто раз. – И сто раз сдержал. Сугавара молчал несколько секунд, потом всё-таки выдохнул и чуть расслабился. Дайчи поглаживал его по голове, путаясь пальцами в волосах и сбивая и без того растрёпанный пучок. – Кексы испечёшь завтра, – сказал он уже спокойнее. – Сегодня отдыхай. – А если завтра тоже не получатся? – Значит, послезавтра. – А если послезавтра – матч? – Значит, после матча. Сугавара слабо усмехнулся сквозь усталость. – Ты слишком оптимистичен. – А ты слишком пессимистичен. Мы как-нибудь сбалансируем. Он отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони и посмотрел на противни с чёрными коржами. – Выбросить? – спросил он после паузы. – Оставь, – ответил Дайчи. – Ноя съест. – Он не ест подгоревшее. – Сегодня съест. Ему нужны силы. Дайчи взял один из коржей, откусил и тут же скривился. – Да, гадость. Сугавара, несмотря на всё напряжение, почти улыбнулся. – Я же говорил. – Но Ноя всё равно съест, – спокойно сказал Дайчи. – Он любит тебя. Сугавара на секунду замер, а потом очень тихо спросил: – И ты? Дайчи посмотрел на него и усмехнулся чуть теплее обычного. – И я. Но я предпочитаю нормальную еду. Сугавара почти улыбнулся. Почти.