Маска вседозволенности

В зоне отдыха отеля было тесно, но тихо. Слишком тихо для места, где ещё пару часов назад смеялись, спорили и плескались в бассейне. Теперь все сидели – кто где. Дайчи занял своё обычное кресло у камина, Сугавара пристроился на подлокотнике, положив руку ему на плечо. Асахи сидел в углу на пуфике, Нишиноя свернулся у его ног и делал вид, что спит, но уши его двигались, он слушал. Танака развалился на диване рядом с Энношитой, который листал планшет, но без интереса. Киёко стояла у стены, скрестив руки на груди. Хината и Кагеяма притулились на маленьком двухместном диванчике – Хината ёрзал, Кагеяма сидел неподвижно, но не отодвигался. Киношита и Нарита держались у выхода – на случай, если понадобится что-то принести или, наоборот, кого-то вывести. Мадока сидела на стуле у окна, выпрямив спину, как на подиуме. Хитока – рядом, на подлокотнике, положив голову на плечо матери. Ямагучи и Цукишима заняли противоположные концы длинного дивана у стены. Между ними – подушка, которую никто не убирал. Расстояние в вытянутую руку. Ни взглядов, ни слов. Только тишина. Дайчи обвёл всех взглядом. – Ну, – сказал он. – Поговорим. – О чём? – спросил Танака, хотя знал. – О том, что делать дальше. Сугавара взял слово: – Мы вытащили их из Аобаджосай. Все живы. Более-менее здоровы. Но вопрос – что теперь? Они не могут вернуться домой. Им некуда идти. – Могут, – тихо сказала Мадока. – Хитока может вернуться ко мне. Все повернулись к ней. – У тебя есть дом? – спросил Дайчи. – Квартира в Мияги. Работа. Контракты, – Мадока говорила ровно, но пальцы её сжимали подлокотник. – Я модель. Неделю назад у меня был показ. Завтра – переговоры. Я не могу бросить карьеру. – Мам, – Хитока подняла голову. – Я не говорю, что бросаю тебя, – Мадока коснулась её щеки. – Я говорю, что у меня есть обязательства. И если мы уедем сейчас – я потеряю всё. А без денег мы не выживем. – Мы можем остаться здесь, – сказала Хитока. – На время. – На время – да. Но не навсегда. Мне нужно вернуться в Мияги. Хитока отодвинулась. – Тогда я останусь здесь. Одна. – Хитока... – Я не брошу Тадаши, – сказала она твёрдо. – Он мой друг. Он спас меня. Я буду рядом, пока ему не станет лучше. Мадока сжала губы. Посмотрела на Ямагучи – тот сидел, сжавшись, поджав колени к груди, и смотрел в пол. На его лице не было ни надежды, ни страха – только пустота. – Тадаши, – позвала Мадока мягче. – Ты бы поехал с нами? Я могла бы… я попробовала бы помочь тебе найти жильё, оформить документы… – Н-не надо, – ответил он, не поднимая головы. – Почему? – П-потому что… – он запнулся, сглотнул. – Потому что Кей здесь. А он н-не уедет. Все перевели взгляд на Цукишиму. Тот сидел неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел в окно. На улице уже стемнело, и в стекле отражалось его бледное лицо. – Цукишима? – спросил Дайчи. – Я никуда не поеду, – сказал Кей. – Мне некуда. И незачем. – А твоя семья? – спросила Мадока. – Отца нет. Мать… мать справится без меня. Брат – тем более. – То есть ты остаёшься? – Остаюсь, – твёрдо сказал Цукишима. – Хотя бы на время. Ямагучи выдохнул – тихо, почти беззвучно. Никто не услышал, но Хитока заметила, как дрогнули его плечи. – Значит, остаются оба, – подвёл итог Сугавара. – Не оба, – вдруг сказал Нишиноя из-под ног Асахи. – Пятеро. – Кто пятеро? – не понял Хината. – Ямагучи, Цукишима, Хитока… – Нишиноя начал загибать пальцы, потом сбился. – Ладно, не важно. Главное, никто никуда не едет. – Ноя, не лезь, – тихо сказал Асахи. – А что? Я прав. Если они разбегутся – будет хуже. Их перехватят поодиночке. А вместе – сила. – Откуда ты знаешь? – спросил Танака. – Из жизни, – ответил Нишиноя и снова уткнулся носом в колено Асахи. Дайчи потёр переносицу. – Мадока, ты уезжаешь? – Да, – она кивнула. – Завтра утром. У меня переговоры в Токио, потом в Мияги. Но я вернусь. Через неделю. Или две. – А Хитока? – Хитока остаётся, – Мадока посмотрела на дочь. – Если ты уверена. – Уверена, – ответила та. – Тогда… – Мадока взяла её за руку. – Я позвоню. Каждый день. И буду приезжать, как только смогу. – Я знаю, мам. Они обнялись – крепко, по-настоящему, не стесняясь чужих глаз. Хитока уткнулась лицом в плечо матери и замерла. Мадока гладила её по голове и смотрела куда-то в стену, будто считала про себя. – А мы? – подал голос Хината. – Мы остаёмся? – Вы первогодки, – сказал Дайчи. – Вы уже в команде. Вопрос не в вас. – А в них, – Кагеяма кивнул на диван. – И в нём, – добавил, глядя на Цукишиму. – Что во мне? – спросил Кей. – Ты не в команде. Ты сам по себе. – И что? – А то, что одному тяжело. – Я привык. – Привыкнешь и к нам, – сказал Дайчи. – Если захочешь. Цукишима промолчал, но не отвернулся. – Ладно, – Дайчи поднялся. – Вопрос с жильём решим. Комнаты есть. Еда – тоже. Работу найдём. Киёко, у нас есть вакансии? – Всегда, – ответила та, не поднимая головы от планшета. – Уборка, склад, помощь на кухне. Для начала. – Цукишима, Ямагучи, Хитока – вы пока отдыхайте. А завтра поговорим о делах. – Каких делах? – спросил Ямагучи. – О том, чем вы будете здесь заниматься. Лежать на диване и смотреть в потолок – не вариант. Ямагучи кивнул. Он не знал, что ответить, и вообще не знал, хочет ли он что-то делать. Но слово «завтра» звучало лучше, чем «сейчас». Мадока поднялась, потянулась. – Я в комнату, – сказала она. – Собираться. Хитока, ты со мной? – Да. Они ушли. Дверь закрылась. – Хината, Кагеяма – спать, – скомандовал Сугавара. – Завтра рано вставать. – Зачем? – спросил Хината. – Потому что я сказал. Хината хотел возразить, но Кагеяма взял его за шкирку и выволок из комнаты. – Не сопротивляйся, – услышали они из коридора. – Я не сопротивляюсь! – Сопротивляешься. – НЕТ! – Да. Дверь закрылась. Голоса затихли. Асахи поднялся, потянул Нишиною за поводок. – Пойдём, Ноя. Мыться. – Я уже мылся. – Ещё раз. – Не хочу. – Ноя. – Ладно, ладно. Они вышли. Танака и Энношита переглянулись. – Я в душ, – сказал Энношита. – Я с тобой, – ответил Танака. – Не в том смысле... – Да я понял. Они ушли. Киёко закрыла планшет, кивнула Дайчи и Сугаваре и тоже удалилась. В зоне отдыха остались Дайчи, Сугавара, Киношита с Наритой и те двое на диване. – Мы в пекарню, – сказал Киношита. – Тесто проверить. – Идите, – кивнул Дайчи. Дверь закрылась. Тишина. Только камин потрескивал. – Дайчи, – позвал Сугавара. – Мгм. – Как думаешь, они останутся? – Кто? Ямагучи? Цукишима? – Оба. – Останутся, – Дайчи посмотрел на диван. – Потому что им некуда идти. И потому что они друг без друга не могут, даже если не разговаривают. – Ты заметил? – Все заметили. Сугавара вздохнул. – Бедные дети. – Не бедные, – поправил Дайчи. – Упрямые. Это хуже, – он встал, подошёл к дивану, остановился перед Цукишимой. – Кей. – Что? – Не спи сегодня. Поговори с ним. – О чём? – О том, что чувствуешь. – Я не умею. – Научишься, – Дайчи развернулся и пошёл к выходу. – Или не научишься. Но попробовать стоит. Он вышел. Сугавара за ним.

***

Комната Хинаты и Кагеямы находилась на втором этаже, в конце коридора, рядом с пожарной лестницей. Маленькая, почти квадратная, с двумя узкими кроватями, застеленными одинаковыми серыми одеялами. Окно выходило в сад – за ним было темно, только редкие снежинки падали в свете уличного фонаря. Стены голые, без плакатов и фотографий. Ничего лишнего. Хината влетел первым – дверь ударилась о стену, он не обернулся, рухнул на левую кровать, у окна. Кроссовки слетели в разные стороны: один закатился под стул, другой остался у двери. Он раскинул руки и уставился в потолок, тяжело дыша – не от усталости, от того, что организм всё ещё не мог успокоиться после всего. Кагеяма вошёл следом и медленно, бесшумно, закрыл дверь. Оглядел комнату, взгляд скользнул по разбросанным вещам, по чужой кровати, по тумбочке, где лежал его телефон. Он аккуратно поставил кроссовки у стены, снял куртку, повесил на спинку стула. Хината даже не повернул головы. Лампу на тумбочке Кагеяма не включил – света из окна хватало. Серые полосы от фонаря ложились на пол, на одеяла, на лица. В этом полусумраке комната казалась меньше, чем была, и тишина – тяжелее. Хината первым нарушил молчание – не словами, а тем, что начал теребить край одеяла. Пальцы его ходили туда-сюда, без остановки. Кагеяма заметил, но ничего не сказал. Он сел на свою кровать – правую, у двери, и начал разуваться. Шнурки были завязаны тугим двойным узлом, и он возился с ними дольше обычного, не потому, что не мог развязать, а потому, что это давало ему время. Время, чтобы не смотреть на Хинату. Но Хината смотрел на него. Изучал профиль, напряжённые плечи, руки, которые двигались механически, будто по программе. Кагеяма чувствовал этот взгляд – он давил на спину, на затылок, на шею. Он хотел бы прикрикнуть, чтобы Хината отвернулся, но не стал. Потому что если он сейчас заговорит – придётся говорить о том, о чём не хочется. О страхе. О крови. О том, как побелело лицо Ямагучи на полу. Он стянул второй кроссовок, поставил их ровно – носок к носку. Встал, подошёл к окну. За стеклом падал снег. Не хлопьями, а мелкими, колючими звёздочками, которые разбивались о подоконник и таяли. Кагеяма смотрел на них, не моргая. Он думал о том, что если бы они опоздали на минуту или даже на несколько секунд, Ямагучи, наверное, не выжил бы. Не из-за ран. Из-за пса, который уже занёс лапу для удара. – Ты спишь? – спросил Хината. Голос его был тихим, непривычно спокойным. – Нет, – ответил Кагеяма, не оборачиваясь. – А я не могу. – Я знаю. – Откуда? – Ты дёргаешь одеялом. Хината посмотрел на свои пальцы – они действительно сжимали серую ткань, комкали её, разглаживали, снова комкали. Он заставил себя остановиться, положил ладони на колени. – Там было страшно, – сказал он. Не вопрос – утверждение. Кагеяма промолчал. – Ты тоже боялся. Я видел. – Мало ли что ты видел, – голос Кагеямы был ровным, почти безразличным, но в том, как он сжал пальцы на подоконнике, проступило напряжение. – Ты побелел, – сказал Хината. – Когда Асахи-сан нёс Ямагучи. Прямо как стена. – Устал. – Не устал, а испугался, – Хината покачал головой. – Но это нормально. Я тоже испугался. Кагеяма молчал. Снег за окном валил гуще, и теперь его было видно даже без фонаря – белую пелену, застилающую сад. – Ты когда-нибудь боишься? – спросил Хината. – Всегда, – ответил Кагеяма, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как мокрое одеяло. – Чего? – Не знаю. Всего. Он отвернулся от окна, прошёл к своей кровати, сел, прислонившись спиной к стене. Складки на одеяле расправил машинально. Взял телефон, но не включил, просто держал в руке, гладил большим пальцем корпус. Хината смотрел на него. Минуту, две. Потом лёг, свернулся калачиком, лицом к стене. Не к Кагеяме. Усталость навалилась тяжёлая, горячая, как после долгой дороги. – Ладно, – сказал он в стену. – Спокойной ночи. – Угу, – ответил Кагеяма. Тишина. За стенкой кто-то ходил – шаги тяжёлые, гулкие. Потом хлопнула дверь. И стало совсем тихо. Кагеяма выключил свет на телефоне, только тусклый отсвет от окна остался в комнате. Он смотрел на спину Хинаты, на его рыжие волосы, которые торчали в разные стороны. На то, как он вздрагивает во сне – ещё не успокоился, ещё переживает заново. – Идиот, – прошептал Кагеяма одними губами. Комната Цукишимы и Ямагучи была такой же, как все гостевым номера на втором этаже – узкая, длинная, с одним окном, выходящим на сад. Две кровати стояли вдоль противоположных стен, почти напротив друг друга. Расстояние между ними – метров пять. Слишком много для разговора. Слишком мало для того, чтобы не замечать друг друга. Ямагучи вошёл первым, но так и замер у порога, не решаясь шагнуть внутрь. В руках он сжимал край толстовки – чужой, великоватой, с длинными рукавами, которые он засучил в три слоя, но не сильно, чтобы скрыть бинты. Он не знал, куда себя деть. Куда смотреть. На какую кровать садиться – та, что слева, ближе к окну, или та, что справа, у двери. Обе были застелены одинаковыми серыми одеялами. Обе выглядели одинаково негостеприимно. Цукишима вошёл следом, не глядя на него. Прошёл мимо – вплотную, плечом почти коснулся плеча, и сел на правую кровать, у двери. Сразу достал телефон, включил экран. Свет ударил в лицо, высветил бледную кожу, тени под глазами, очки, которые он так и не снял. Ямагучи, наконец, сделал шаг. Второй. Третий. Опустился на левую кровать – на самый край, будто боялся, что если сядет глубже, то провалится. Кровать жалобно скрипнула под его весом. Он замер. Потом, очень медленно, попробовал откинуться на спинку – скрип повторился, громче, пронзительнее, как крик старой птицы. Он застыл. Не дышал. Боялся пошевелиться. Кей не поднял головы. Телефон в его руке горел ровным белым светом, отражаясь в стёклах очков. Он листал ленту – новости, каналы, что-то, что Ямагучи не мог разглядеть с такого расстояния. Пять метров. Одна комната. И тишина, которую можно было резать ножом. Ямагучи не знал, что делать. Он хотел лечь, закрыть глаза и уснуть. Или притвориться, что спит. Но спина была напряжена, плечи затекли, а каждое движение кровати отзывалось в голове скрипом, похожим на стон. Он боялся, что Кей подумает, будто он ёрзает от беспокойства. Или от того, что ему неудобно рядом. Или от того, что он хочет что-то сказать, но молчит. Он просто сидел, сжавшись в комок, и смотрел в пол. На светлую полоску от телефона Кея, которая тянулась по серому покрывалу. На собственную тень, которая дрожала на стене, когда он дышал. Кей давно заметил, что Ямагучи не ложится. И что кровать скрипит при каждом его движении. И что он, наверное, хочет пить или в туалет, но не идёт, потому что боится. Но Кей не спрашивал. Он научился молчать за те дни, что они провели врозь. Он вообще мало говорил в последнее время – только короткие, рубленые фразы, только «да» и «нет», только «мгм», когда не хотел отвечать. Голос осел от кофе, который он пил литрами, чтобы не спать. Чтобы не видеть сны. Чтобы не просыпаться от чувства, что Ямагучи рядом нет. Раньше, в школе, Ямагучи всегда замечал, как много Кей пьёт кофе. Чёрный, горький, без сахара. Кружку за кружкой, иногда до четырёх-пяти утра, а потом он приходил на уроки с красными глазами и трясущимися пальцами, и Ямагучи говорил: «Цукки, это вредно. Ты спишь всего три часа. Ты убьёшь себя». А Кей отвечал: «Я бессмертный» или: «Отстань». Или просто молчал, но кружку отодвигал. Слушался. Почти всегда. Сейчас он сидел с телефоном в руке, и Ямагучи знал – он опять не спал. Может, последние дни. Может, неделю. Тени под глазами стали глубже, лицо заострилось, пальцы дрожали, когда он листал ленту. Раньше Ямагучи сказал бы что-то. Убрал бы кружку. Принёс бы зелёный чай или просто сел рядом, чтобы Кей чувствовал, что он не один. Сейчас Ямагучи молчал. И Кей молчал. Кровать под Ямагучи скрипнула снова, он не удержал вес, чуть откинулся на подушку. И замер. Скрип затих, но не полностью, осталось эхо, которое звенело в ушах несколько секунд. Кей не поднял головы. Но пальцы его на экране замерли. – Ты не спишь, – сказал наконец Ямагучи. Голос его был тихим, почти шёпотом, но в тишине он прозвучал как выстрел. – Не хочу, – ответил Кей, не поднимая глаз. Ямагучи помолчал. Провёл пальцем по шву одеяла – туда-сюда, туда-сюда. Успокаивало. – Там было страшно, – сказал он. – В Аобаджосай. Кей наконец поднял голову. Посмотрел на него – не в упор, сбоку, через плечо. – Я знаю. – Ты знаешь? – Ямагучи усмехнулся горько, безрадостно. – Ты сидел наверху, пока меня били. – Я стоял за стеклом. И смотрел. – И что ты чувствовал? Кей снял очки. Протёр стёкла краем футболки – старый, нервный жест. Надел обратно. – Что я предал тебя, – сказал он. – Что ты умрёшь. Что я не смогу на это смотреть. – А смотрел. – Смотрел, – согласился Кей. – Потому что боялся отвернуться. Ямагучи сжал пальцы. Ногти впились в ладони через ткань. – А сейчас? – спросил он. – Сейчас боишься? – Сейчас – да. – Чего? – Что ты меня не простишь. Повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, как смола. Ямагучи смотрел в пол, Кей – на него. – Я не простил, – сказал Ямагучи. – И не знаю, смогу ли. – Я знаю. – Но я не злюсь. Уже нет. – А что ты чувствуешь? – Пустоту, – Ямагучи поднял голову. – Как будто из меня всё вынули. И оставили только кожу и кости. Кей не ответил. Он отвернулся к окну, где за стеклом медленно падал снег. – Твоя мать, – сказал он. – Она думает, что ты покончил с собой. Ямагучи вздрогнул. – Что? – Дайчи сказал. Она приезжала в школу, требовала тело. Ей сказали, что ты пропал. Она не поверила. – Как… как она себе это представляет? – Ямагучи сглотнул. Горло пересохло, язык прилипал к нёбу. – Как я умер? – Не знаю, – Кей покачал головой. – Но она уверена, что ты не мог просто исчезнуть. – А как я умер? – спросил Ямагучи. Голос его дрогнул, но он заставил себя смотреть прямо. – Хотя бы в её представлении. Что она сказала? Кей повернулся к нему. Взгляд его был тяжёлым, почти физически ощутимым. – Что ты упал с крыши, – ответил он. – Что ты всегда хотел этого. Что ты говорил ей про таблетки и про лезвия. Что она не уберегла. – Она всегда винила себя, – тихо сказал Ямагучи. – И меня. За то, что я не спас папу. За то, что я родился таким. За то, что я резал себя. – Ты не виноват. – Я знаю. Но она не знает. Кей замолчал. Провёл рукой по лицу устало, тяжело. – Ты мог умереть, – сказал он. – Там, в подвале. – Мог, – согласился Ямагучи. – Я не хотел этого. – Не хотел, – Ямагучи почти улыбнулся. – Но привёз. – Привёз, – Кей опустил голову. – Потому что думал, что так будет лучше. – Для кого? – Для нас. – Ошибся. – Ошибся, – повторил Кей. Они замолчали. Надолго. За окном снег всё падал, и в комнате стало светлее – белый отсвет ложился на пол, на кровати, на их лица. – Кей, – позвал Ямагучи. – Мгм. – Помнишь, как я… сказал тебе? Кей поднял голову. – Что сказал? – Что люблю тебя, – Ямагучи смотрел в стену, на серые обои, на трещину у плинтуса. – Тогда, весной. Когда цвела сакура. Ты чихал. У тебя была аллергия. И я сказал. – Помню, – голос Кея был хриплым. – Ты сказал «я знаю». И всё. – Я знал. – А я хотел услышать – «я тоже». Кей молчал. – Сейчас, – продолжил Ямагучи. – Я не знаю, люблю ли я тебя. Прежнего – да. Того, кто защищал меня в школе. Кто давал шоколад и не смеялся, когда я заикался. А этого, который предал… не знаю. – Я понимаю, – сказал Кей. – Но я хочу попробовать, – Ямагучи повернул голову, посмотрел на него. – Понять. Простить. Если получится. – А если нет? – Тогда… не знаю. Но я не уйду. Потому что тебе нужно, чтобы кто-то был рядом. Ты не умеешь один. Кей хотел ответить, открыл рот, сжал губы. – Спать надо, – сказал он вместо этого. – Уже поздно. Ямагучи кивнул. Не обиделся. Понял. – Ладно, – сказал он. – Спокойной ночи. – Угу, – ответил Кей и лёг на спину, не снимая очков. Закинул руки за голову. Уставился в потолок. Ямагучи закрыл глаза. Кровать под ним скрипнула – он перестал дёргаться. Позволил себе дышать. Комната Танаки и Энношиты была самой большой из гостевых на втором этаже – две кровати, широкий подоконник, даже маленький письменный стол в углу. Но порядка здесь не было никогда. Танака не признавал порядка. Энношита вошёл первым, тихо, как тень. Снял очки, положил на тумбочку, стянул кофту через голову – аккуратно, чтобы не задеть пирсинг в ухе, который только вчера поменял на новую сережку. Сел на свою кровать – левую, у стены, и уставился в одну точку. Не спал. Просто сидел, давая глазам отдохнуть от яркого света коридоров. Дверь распахнулась с грохотом. Танака влетел, как ураган, не прошёл, а ворвался, задев плечом косяк. В руках телефон, из которого на полную громкость орала гитара. Тяжёлый рок, с хриплым вокалом и такой бас-бочкой, что, казалось, стены вибрируют. – Рю, сделай тише, – сказал Энношита, не поворачивая головы. – Чего? – переспросил Танака, но убавил. Не до конца – так, чтобы можно было разобрать слова. – Тише, я сказал. – А, ладно, – Танака бросил телефон на кровать, плюхнулся рядом. Кровать жалобно скрипнула под его весом – он был тяжёлым, коренастым, с широкими плечами и татуировками, которые виднелись из-под рукава футболки. Энношита вздохнул. Негромко, почти беззвучно. Он устал. Не столько физически, сколько от шума, от бесконечного движения, от того, что Танака никогда не замолкает. Даже когда спит – храпит так, что в соседней комнате просыпается Нишиноя. – Ты сегодня злой, – заметил Танака, копаясь в телефоне. – Я не злой, я устал. – Одно и то же. – Нет. – Для меня – да, – Танака поднял голову, потёр пирсинг в брови – новую звёздочку, которую поставил на прошлой неделе. Блестящую, серебряную, точно такую же, как у Нишинои. – Заметил? Парный. – С кем? – С Ноей. – Вы сделали одинаковые? – Ага, – Танака довольно оскалился. – Он вчера проколол, я сегодня. Теперь мы братья по пирсингу. – Вы и так братья по духу, – сказал Энношита, не скрывая усмешки. – Дух – это одно, а железо – другое, – Танака снова потёр бровь, проверил, не шатается ли. – Ноя сказал, что теперь мы связаны навечно. – Он много чего говорит. – Но это правда. Энношита не ответил. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях, на старые шрамы от порезов – не его, чужие. Он не резал себя, но помогал тем, кто резал. Зашивал, перевязывал, успокаивал. Это было его работой, и он устал от неё не меньше, чем Асахи. Танака тем временем устроился поудобнее – подушку под спину, ноги на кровать, телефон на живот. На экране загорелось уведомление. Он открыл, прочитал, хмыкнул. – Опять? – Что опять? – спросил Энношита. – Девушки, – Танака покачал головой, но с улыбкой. – Пишут, спрашивают, кто я, откуда, сколько лет. Одна сказала, что у меня красивые тату. – Покажи ей фотографию спины, она передумает. – Ты завидуешь. – Нет, я реалист. Танака промотал чат, что-то написал, отправил. Телефон пиликнул в ответ – почти сразу. – Быстрая, – заметил Энношита. – Инициативная, – поправил Танака. – Такие нравятся. – Все тебе нравятся. – Потому что я ищу. Рано или поздно найду ту, с которой захочу проснуться. – Ты просыпаешься в шесть утра, включаешь рок на полную и орёшь в душе. Ни одна девушка этого не выдержит. – А ты выдерживаешь, – сказал Танака, не глядя на него. – Я привык. Это разные вещи. – Может, и не разные. Энношита промолчал. Танака продолжал листать ленту, иногда останавливаясь на чьих-то фотографиях – девушки с длинными волосами, с короткими, с татуировками и без, в платьях и в джинсах. Он лайкал, комментировал, иногда просто пролистывал. – Знаешь, – сказал он через минуту. – А ведь Ноя говорил, что я никогда не найду девушку. – Почему? – Говорит, я страшный. – Ты не страшный. Ты… громкий. – Это одно и то же. – Для тебя – может быть, – Энношита потянулся, зевнул. – Для других – нет. Танака отложил телефон, повернулся на бок, лицом к соседу. – А ты? – спросил он. – Ты хочешь найти? – Кого? – Девушку. – Нет, – ответил Энношита. – Я хочу спать. – Это не ответ. – Это ответ. Просто не тот, который ты хочешь услышать. Танака хотел возразить, но не успел – в коридоре послышались шаги. Кто-то шёл в душ – Асахи, наверное, или Киношита. Шаги затихли. – Ладно, – Танака снова взял телефон, убавил звук до минимума. – Спокойной ночи. – Угу, – ответил Энношита. Он выключил свет на своей тумбочке, лёг, укрылся одеялом. В комнате стало темно – только свет от экрана Танаки падал на потолок, рисуя белые пятна. Танака ещё долго листал ленту. Иногда останавливался, писал, улыбался чему-то. Иногда вздыхал – тяжело, протяжно. Потом тоже выключил телефон. Комната Нишинои и Асахи была самой тихой в отеле – не потому, что так задумано, а потому, что Асахи повесил на стены шумопоглощающие панели после того, как Нишиноя в первый раз завыл на луну и перебудил всех постояльцев. Теперь даже когда он носился по комнате, соседи почти ничего не слышали. Почти. Сейчас Нишиноя носился. Он не мог усидеть на месте – энергия распирала его изнутри, как перекипевший чайник. Сначала он свернулся калачиком на своей лежанке в углу, пролежал минуту, потом вскочил. Прошёлся на четвереньках до двери, потрогал ручку, вернулся. Забрался на подоконник, посмотрел на снег, спрыгнул. Начал грызть угол тумбочки – Асахи даже не повернул головы. – Ноя, – сказал он в потолок. Голос был плоским, безжизненным. – Что? – Не грызи. – Почему? – Дорого. Нишиноя фыркнул, отодвинулся от тумбочки, но не успокоился. Он подбежал к кровати Асахи, встал на задние лапы, положил передние на край матраса. Заглянул в лицо. – Ты спишь? – Нет. – А чего лежишь? – Отдыхаю. – Не похоже. Асахи не ответил. Он действительно лежал как убитый – на спине, раскинув руки, уставившись в потолок. Очки снял и положил на тумбочку, волосы рассыпались по подушке. Лицо было бледным, под глазами залегли тени. Он не спал – просто не мог заставить себя двигаться. Нишиноя спрыгнул на пол, потоптался на месте и рванул к двери. Дёрнул ручку, проскользнул в коридор – бесшумно, как тень. Асахи даже не пошевелился. Асахи не двигался. Он смотрел в потолок и думал о том, что сегодня какой-то парень порезал себе палец ножом, которым резал торт. Обычным ножом. Для торта. С зазубринами. Кто-то из обслуживающего персонала – Нарита, кажется, попросил Асахи обработать рану. Крови было много, но порез оказался неглубоким. Парень стоял бледный, сжимал руку, и повторял: «Я не понимаю, как так можно, я же аккуратно». Асахи остановил кровь, наложил повязку, отпустил. А потом сидел на кухне, смотрел на этот нож, вытертый и блестящий, и думал: как можно порезаться ножом для торта? Как можно быть таким неосторожным? Он сам резал людей. Не для того, чтобы причинить боль – чтобы спасти. Скальпелем. Иглой. Лезвием. И никогда не порезался. Потому что знал: одно неверное движение – и человек умрёт. А этот парень резал торт и чуть не лишился пальца. Как так можно? В коридоре горел дежурный свет – тусклый, жёлтый, достаточный, чтобы не споткнуться, но не мешающий спать. Нишиноя любил его. Он делал тени длинными, а углы – таинственными. Он пробежал до конца коридора, развернулся, побежал обратно. Остановился у двери Танаки и Энношиты – прислушался. Из-за двери доносилась тихая музыка, приглушённая стеной. Нишиноя скривился – рок был слишком громким даже на минимальной громкости. Он побежал дальше. Мимо лестницы, мимо пожарного выхода, мимо комнаты Киёко – там было тихо. Мимо комнаты, где спали Хината и Кагеяма – оттуда доносилось ровное дыхание, кто-то уже отключился. – Твою мать, – выдохнул кто-то. Дайчи. Он стоял в коридоре с планшетом в руке, в тренировочных штанах и футболке с длинным рукавом. Волосы влажные – только что из душа. На лице – усталость и лёгкое раздражение. Нишиноя отскочил на шаг, вжал голову в плечи, но не убежал. – Ты чего не спишь? – спросил Дайчи. – Гуляю, – ответил Нишиноя, стараясь звучать уверенно. – Гуляешь? В час ночи? В трусах? – В шортах. – А разница? – Большая. В трусах неприлично. В шортах – спортивно. Дайчи вздохнул, потёр переносицу. – Ноя, иди в комнату. – Не хочу. – Я не прошу. Я приказываю. – Ты мне не начальник. – Я владелец отеля. А ты – питомец, который живёт здесь бесплатно. Так что иди, пока я не сказал Асахи пристегнуть тебя поводком к батарее. Нишиноя оскалился, но спорить не стал. Он развернулся, прошлёпал босыми ногами обратно в комнату и плюхнулся на свою лежанку. Асахи успел сесть на кровати и смотрел на него усталыми глазами. – Ну что? – спросил он. – Дайчи злой, – буркнул Нишиноя, зарываясь лицом в плед. – Он всегда злой по ночам. – Он тебя защищает, – Нишиноя поднял голову. – Сказал, что я тебя загоняю. – Загоняешь, – согласился Асахи. – А ты слабый. – Нет. Просто устал. Нишиноя замолчал. Потом подвинулся ближе, положил голову на край кровати, рядом с рукой Асахи. – Асахи, – сказал он тихо, почти неслышно. – Мгм. – Расскажи что-нибудь. – О чём? – Не знаю. О чём-нибудь… спокойном. Асахи помолчал. Провёл ладонью по волосам Нишинои – от макушки к затылку, от затылка к шее. Пальцы задели ошейник, но не взяли. Просто гладили. – Когда я был маленьким, – начал он. – Моя бабушка рассказывала мне сказку. О бабочках. – О каких бабочках? – спросил Нишиноя, не открывая глаз. – О синих, – Асахи смотрел в потолок, в серую тень от лампы, которая давно погасла. – Она говорила, что синие бабочки – это души людей, которые не успели попрощаться. Нишиноя дёрнул ухом – как зверь, когда слышит что-то неожиданное. – Они прилетают к тем, кто остался, – продолжал Асахи. – Садятся на плечо. На руку. На подушку. И шепчут: «Я здесь. Я рядом. Не плачь». – Ты тогда был маленький, – сказал Нишиноя. – А я уже был в клетке. Асахи замолчал. Рука его замерла на затылке Юу. – Знаешь, – тихо сказал он. – Я до сих пор помню тот день. – Какой? – Когда тебя вытащили. Я стоял у двери, держал поводок. Ты был в углу, сжался, рычал. На всех. Даже на меня. Нишиноя открыл глаза – щёлочку, в которой блеснул жёлтый зрачок. – Я боялся, – сказал он. – Не вас. Себя. – Я знаю, – Асахи погладил его по голове. – Твой отец… – Не надо, – перебил Нишиноя, но без злости. Просто устало. – Надо, – мягко сказал Асахи. – Ты был диким. На четвереньках. Кусался. Не говорил, только рычал. Дайчи сказал, что тебя не спасти. Что проще убить. – А ты не дал. – Не дал, – согласился Асахи. Нишиноя привстал на локтях. Посмотрел на свои колени, на босые ступни, на пальцы, которыми он так привык перебирать пыль на полу. – Я хочу встать, – сказал он. – Встань, – ответил Асахи. Нишиноя попытался. Оторвал ладони от пола, выпрямил спину, поставил ступни – сначала левую, потом правую. Колени дрожали, икры свело судорогой. Он сделал шаг – и рухнул на четвереньки, ударившись ладонями о холодный кафель. – Бля, – выдохнул он. – Ничего, – сказал Асахи, не двигаясь. – В следующий раз получится. – Не получится. Я не умею. – Научишься. Время есть. Нишиноя сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Провёл рукой по лицу – тяжело, устало. – Он меня таким сделал, – сказал он. – Отец. Клетка. Голод. Ремни. Он хотел, чтобы я был зверем. Чтобы слушался. Чтобы боялся. – А ты? – А я стал. Но потом ты пришёл. С поводком. И сказал: «Идём, Ноя. Я тебя не брошу». – И ты пошёл. – Пошёл, – Нишиноя поднял голову. – Потому что первый раз кто-то сказал правду. Асахи спустил ноги с кровати, сел на пол рядом с ним. Обнял – осторожно, боясь раздавить. Нишиноя уткнулся лицом в его плечо и замер. – Расскажи ещё про бабочек, – попросил он. – Про каких? – Про синих. Асахи погладил его по затылку. – Они живут в тёплых местах, – сказал он. – В оранжереях. В комнатах без сквозняков. Они не любят холод и не любят, когда на них кричат. – Я не кричу. – Кричишь. Но они к тебе привыкли. – Потому что я твой? – Потому что ты хороший. Нишиноя фыркнул – то ли смутился, то ли скрыл улыбку. – Когда я умру, – начал он. – Я стану синей бабочкой. И буду прилетать к тебе. Садиться на плечо. Шептать. – Ты не умрёшь, – сказал Асахи. – Я не дам. – Опять обещаешь? – Обещаю. Нишиноя закрыл глаза. Дышал ровно, глубоко. Тело его расслаблялось – звериная энергия уходила, уступала место усталости. – Асахи, – прошептал он. – Мгм. – А у тебя есть синяя бабочка? В твоей комнате? – Есть, – Асахи почти улыбнулся. – Синяя. С золотыми крыльями. – Я видел, – Нишиноя шмыгнул носом. – Она на тебя села сегодня. На плечо. – Ты заметил? – Я всё замечаю. – И что она шептала? – Не знаю. Я не понимаю язык бабочек. – Она говорила: «Не бойся. Ты не один». – Я и не боюсь, – буркнул Нишиноя, но его голос дрогнул. – Боишься, – сказал Асахи. – Но это нормально. Я тоже боюсь. – Чего? – Что ты убежишь. Что тебя поймают. Что я не смогу тебя защитить. Нишиноя прижался плотнее, уткнулся носом в его руку. – Не убегу, – сказал он глухо. – Ты меня поймал. Навсегда. – Это ловушка? – Нет, – Нишиноя зевнул, показывая острые клыки. – Это клетка. С пледом и бабочками. – Ты не любишь клетки. – А эту люблю, – он помолчал. – Потому что ты в ней. Асахи не ответил. Он гладил Нишиною по голове – медленно, успокаивающе, и смотрел в окно, где за стеклом всё ещё падал снег. Белый, чистый, бесконечный. Нишиноя дышал всё тише, всё ровнее. Его пальцы – длинные, с обкусанными ногтями – расслабились, перестали впиваться в плед. Острый подбородок тяжелел на плече Асахи. – Асахи, – прошептал он уже в полусне. – Мгм. – А бабочки… они мёрзнут? – Нет, – Асахи убрал прядь волос с его лица. – Они зимуют в тёплых местах. – А где? – В моей комнате. Там всегда тепло. – Хорошо, – выдохнул Нишиноя. – Я тоже хочу туда. – Ты там был. – А можно… ещё? – Можно, – Асахи накрыл его плечи пледом, тем, что сполз на пол. – Завтра. Когда выспишься. – Я уже сплю, – Нишиноя не открывал глаз, но его губы дрогнули в подобии улыбки. – Сплю и вижу бабочек. – Каких? – Синих, – он шумно выдохнул. – С золотыми крыльями. Они… шепчут. Что я хороший. Что я не страшный. Что… меня любят. – Тебя любят, – сказал Асахи. – Знаю, – голос Нишинои стал едва слышным. – Тысячу раз говорил. – Повторю. – Не надо. Я запомнил. Нишиноя замолчал. Рука Асахи замерла на его голове, пальцы запутались в спутанных волосах. – Ноя, – тихо позвал Асахи. – Мгм, – донеслось из-под пледа. – Сладких снов. – И тебе, – ответил Нишиноя. Он уже спал – ровно, глубоко, не вздрагивая. Его лицо, освещённое светом из окна, было спокойным, почти детским. Пирсинг в брови блестел, как маленькая звезда, упавшая с неба. Асахи смотрел на него долго. Считал вдохи. Проверял, не проснётся ли. Но Нишиноя спал – и ему снились синие бабочки. И клетка, которая перестала быть клеткой. И человек, который вытащил его оттуда. Асахи закрыл глаза. Завтра он покажет Ное свою комнату. Всех бабочек. Синюю, которую тот уже видел. И жёлтую, с чёрными пятнами. И белую, прозрачную, как лёд. Они будут сидеть на полу, смотреть, как они летают, и молчать. Потому что иногда молчание говорит громче слов.

***

В кабинете на первом этаже горел только настольный светильник – жёлтый, с широким абажуром, который бросал тени на стены и делал комнату ещё меньше, чем она была на самом деле. На столе – два ноутбука, планшет, стопка распечатанных схем, три пустые чашки из-под кофе и одна недопитая. Четвёртая. Дайчи сидел в своём кресле, сгорбившись, подперев голову кулаком. Глаза его слипались, веки тяжелели, но он заставлял себя смотреть в экран – на схему подземных этажей Аобаджосай, которую Такеда набросал от руки. Тонкие линии, стрелки, пометки красным: «охрана», «клетки», «пост», «запасной выход». – Ты ещё не спишь? – спросил Сугавара, сидя на краю стола, поджав под себя ногу. В одной руке кружка с горячим кофе, в другой – ручка, которой он обводил на схеме вентиляционные шахты. – Нет, – ответил Дайчи, не поднимая глаз. – А ты? – Кофе помогает. – Ты уже пять чашек выпил. – Это шестая. Но кто считает? Дайчи усмехнулся уголком губ, без звука. Схема перед ним расплывалась, цифры прыгали, и он потёр глаза тыльной стороной ладони. – Вот здесь, – Сугавара ткнул ручкой в распечатку на столе. – У них слабое место. Вентиляция. Старая, ещё с тех пор, как Такеда там работал. Если отключить резервное питание в этом узле, весь минус первый этаж погрузится в темноту. – Как в прошлый раз. – Как в прошлый раз, – подтвердил Сугавара. – Но Ойкава не дурак. Он усилит охрану. И, скорее всего, поменяет коды. Такеда сказал, что его метод сработает только один раз. – Значит, нужно придумать что-то новое, – Дайчи откинулся на спинку кресла, потянулся, хрустнули позвонки. – Есть идеи? – Пока нет. – А ты думай. – Я думаю, – Сугавара сделал глоток кофе, поморщился – остыл. – Мне нужно больше времени. – Времени нет. Ойкава не будет ждать. Они замолчали. Тишину нарушало только гудение ноутбуков и редкое потрескивание настольной лампы. Где-то за стеной часы пробили два. Или три. Дайчи сбился со счёта. – Ложись, – сказал он. – Не могу. – Почему? – Тесто поставил. Нужно проверить через час. – Суга. – Знаю, – Сугавара устало улыбнулся. – Но если тесто не подойдёт, утром не будет булочек. А без булочек нет завтрака. А без завтрака никто не работает. – Булочки подождут, – Дайчи взял его за руку, сжал пальцы. – Отдохни. – Я отдохну, когда всё закончится. – А когда это – закончится? – Не знаю, – Сугавара посмотрел на него – в полумраке глаза блестели, родинка под левым глазом казалась тёмной каплей. – Может, никогда. – Тогда ты никогда не отдохнёшь. – Значит, не отдохну. Дайчи хотел ответить, но ноутбук пиликнул – коротко, резко, как удар. На экране загорелось окно сообщения. От незнакомого адреса. Тема: пусто. Они переглянулись. – Кто это? – спросил Сугавара. – Сейчас узнаем, – Дайчи открыл письмо. Там было всего три строки. «Вы меня удивили. Но игра не закончена. Я только начал. Ждите гостей. О.» Сугавара прочитал вслух. Голос его был ровным, но рука, державшая кружку, дрогнула. – Это от Ойкавы? – спросил он. – Больше не от кого, – Дайчи закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла. – Он не простил. – И не простит. Никогда. – Значит, будем готовиться. – К чему? – К войне, – Дайчи посмотрел на него – устало, но твёрдо. – К настоящей. Не игра в прятки. Не спасение одного человека. Война. Сугавара допил кофе, поставил кружку на стол. Звякнула фарфоровая кромка о блюдце. – Мы выиграем? – спросил он. – Не знаю, – честно ответил Дайчи. – Но мы попробуем. – Как всегда. – Как всегда. Они помолчали. Над столом всё так же горела лампа, разбрасывая жёлтые блики по бумагам, по клавиатуре, по их лицам. – Суга, – позвал Дайчи. – Мгм. – Иди проверь тесто. А я пока составлю план. – План? – Отхода. На случай, если Ойкава решит нанести удар первым. – Ты думаешь, он придёт сюда? – Не сегодня. Не завтра. Но придёт, – Дайчи потёр переносицу. – Ойкава, он как кошка. Он будет наблюдать, ждать, выбирать момент. А потом прыгнет. – Мы успеем подготовиться? – Должны. Сугавара спрыгнул со стола, поправил фартук, который так и не снял. Подошёл к двери, обернулся. – Дайчи. – Да? – Ты тоже ложись. Хотя бы на час. – Лягу, – пообещал он. – Когда закончу. – Не закончишь. – Закончу. – Не отговаривайся. Дайчи почти улыбнулся. – Иди уже. Тесто ждёт. Сугавара вышел. Дверь закрылась. Дайчи остался один. Смотрел на закрытый ноутбук, на схему Аобаджосай, на пустые чашки. Потом открыл письмо ещё раз. Перечитал. Он закрыл ноутбук. Взял ручку, чистый лист бумаги и начал писать. Не план. Не список. Имена. Тех, кто останется. Тех, кто уйдёт. Тех, кто может умереть. Он писал медленно, выводя каждую букву. Ручка скрипела по бумаге. Настольная лампа мигала.