белое вино

Утро пришло тихо. Без будильника. Без записок. Без привычного шума кухни. Никита проснулся первым. Он лежал, не двигаясь, уткнувшись лицом в грудь Саввы. Слушал дыхание. Медленное. Тяжёлое. Живое. Пальцы сами сжались сильнее. Как будто если отпустить, всё исчезнет. Вчерашняя ночь не уходила из головы. Кровь. Крики. Холодный асфальт. И глаза Саввы. Пустые. До того момента, пока он не увидел его. Никита закрыл глаза. — Ты здесь, — прошептал он едва слышно. Савва не ответил сразу. Только рука на его спине сжалась крепче. — Здесь, — хрипло. Голос сломанный. Глубокий. Чужой. Никита приподнялся на локтях. Посмотрел в лицо. Синяк под глазом. Разбитая губа. Царапины на шее. Следы чужой крови всё ещё въелись в кожу, несмотря на душ ночью. — Больно? — тихо. Савва усмехнулся уголком рта. — Нормально. Ложь. Никита провёл пальцами по его щеке. Осторожно. Как будто боялся сломать. — Не ври мне. Савва закрыл глаза на секунду. Выдохнул. — Да. Тишина. Никита наклонился. Поцеловал его в губы. Медленно. Аккуратно. Без страсти. Без жадности. Просто чтобы напомнить. Ты жив. Ты мой. Я рядом. Савва не двигался сначала. Потом ответил. Слабее, чем обычно. Но глубже. Рука скользнула по спине Никиты. Задержалась на пояснице. — Я испачкал тебя, — тихо. Никита нахмурился. — Чем? — Этим всем. Он отвёл взгляд. — Кровью. Дерьмом. Собой. Никита сжал его лицо в ладонях. Заставил посмотреть. — Слушай меня. Пауза. — Ты меня спас. Савва усмехнулся. — Я убил людей. — Ты меня спас. Твёрдо. Без дрожи. — И если придётся ещё раз — ты сделаешь то же самое. Савва молчал. Никита наклонился ближе. Лбом к лбу. — Я не уйду. Тишина. Долгая. Савва закрыл глаза. Пальцы впились в его бёдра сильнее. — Ты должен, — прошептал он. — Пока не поздно. — Нет. — Никита. — Нет. Чётко. Как удар. Никита сел на него сверху. Прижал к матрасу. Смотрел прямо. — Ты не решаешь за меня. Савва застыл. В глазах мелькнуло что-то живое. — Я знаю, кто ты. — Ты не знаешь. — Знаю. Пауза. — И я всё равно здесь. Тишина повисла между ними. Тяжёлая. Настоящая. Савва резко перевернулся. Теперь Никита был под ним. Руки прижаты к матрасу. Дыхание сбилось. — Тогда смотри, — хрипло. В голосе снова появился тот самый надлом. Тот самый жар. Опасный. Никита не отвёл взгляд. — Смотрю. Савва наклонился. Поцеловал его резко. Глубоко. Почти грубо. Не как раньше. Больше боли. Больше злости. Больше отчаяния. Никита застонал в губы. Ответил так же. Руки вырвались из захвата. Обвили шею. — Сильнее, — прошептал он. Савва замер на секунду. — Ты не понимаешь, что просишь. — Понимаю. Тише. — Мне нужен ты. Весь. Это сломало что-то окончательно. Савва зарычал. Глухо. И в следующий момент сорвал с него футболку. Поцелуи стали жёстче. Глубже. Голоднее. Как будто он пытался стереть вчерашнюю ночь. Выбить её из тела. Из памяти. Из себя. Никита выгнулся навстречу. — Да… так… — дыхание рваное. Савва прижал его к матрасу всем телом. Горячий. Тяжёлый. Настоящий. — Ты мой, — почти сквозь зубы. — Твой. Без колебаний. Савва остановился. Смотрел на него. Долго. Как будто проверял. Правда ли. Никита не моргнул. — Скажи ещё раз. — Твой. Тише. — Всегда. И это было последней точкой. Савва вошёл резко. Глубоко. Без подготовки. Никита закричал. Не от боли. От переполнения. — Да… да… — голос сорвался. Савва двигался грубо. Сильнее, чем раньше. Но не разрушая. Держал. Контролировал. Каждое движение как будто на грани. — Ты должен меня ненавидеть, — хрипло. — Не буду. Толчок. — Я убиваю. — Мне всё равно. Ещё. — Я сломаю тебя. Никита потянулся. Поцеловал его. — Уже нет. Тишина оборвалась. Савва ускорился. Руки скользнули под бёдра. Поднял. Глубже. Никита застонал громче. Ногти впились в плечи. — Ещё… пожалуйста… Савва закрыл глаза. Вдох. И впервые за последние дни внутри стало не пусто. Больно. Грязно. Но не пусто. Он вбивался сильнее. — Мой… — выдох. Никита дрожал под ним. — Твой… И в этом было всё. Без идеальности. Без иллюзий. Без прежней лёгкости. Только они. Такие, какие есть. С кровью. С прошлым. С выбором, который уже сделан. И где-то далеко, за пределами этой комнаты, Илья уже двигался. Ближе.