Can you hear me?

      Pov Ksenya.       Студия встретила меня знакомым полумраком — мягкий, почти интимный свет ламп отражался в лакированных поверхностях аппаратуры. В воздухе стоял густой, тёплый запах дерева, дорогой электроники и едва уловимый дымок — будто здесь всегда кто-то только что закончил долгую ночную сессию. Это место жило своей жизнью, и каждый раз, переступая порог, я чувствовала, как внешний мир отступает.       Гриша появился почти сразу. Он обнял меня крепко, по-дружески, как родную.       — Ксюш, спасибо, что приехала, — его голос был хриплым, чуть надломленным от сигарет и бесконечных разговоров. — Трек прикольный, но ему нужен женский голос. Такой, знаешь… чтобы пробивало. Прямо в грудь. А мы как раз недавно говорили с тобой про фит — вот и сложилось.       Я поставила стакан с кофе на стол, оглядываясь по сторонам, будто проверяя, всё ли на своих местах.       — Да не за что, — пожала плечами. — У меня сейчас куча свободного времени. Так что я за любой движ, — усмехнулась я, хотя внутри это «свободное время» ощущалось совсем не так легко.       Гриша протянул мне листок с текстом и распечатку дорожки с нотами. Бумага была исписана пометками, зачёркнутыми строками, стрелками — видно, что трек уже прожил не одну версию.       Мы устроились за столом. Часы растворились. Мы спорили о словах, выкидывали целые строки, искали другие, более честные. Он стучал пальцами по столу, я напевала фразы вполголоса, ловя нужную интонацию. Иногда мы замолкали, просто слушая бит, будто он сам должен был подсказать, что делать дальше.       Когда всё наконец сложилось, я зашла в кабину. Дверь закрылась глухо, отрезая меня от студии. Наушники легли на уши, мир сузился до голоса, дыхания и пульса в висках. Я сделала глубокий вдох — и начала.       Каждая строчка выходила будто изнутри, цепляясь за что-то личное. Я чувствовала, как напрягается тело, как дрожат колени, как голос временами срывается — и именно это было правильно. Не идеально, но по-настоящему.       Когда всё закончилось, я сняла наушники и вышла. Ноги слегка подкашивались, в теле была приятная, тянущая усталость, как после долгого бега.       Гриша молча смотрел на экран, потом резко встал и обнял меня.       — Фантастика, Ксюш, — сказал он искренне, без привычного продюсерского цинизма. Он кивнул в сторону кабины и, всё ещё улыбаясь, пошёл внутрь — переслушивать, пересобрать, доводить до идеала.

***

      Я сидела на широком кожаном диване, уткнувшись носом в остывшую чашку кофе, когда за спиной раздался звук открывающейся и тут же закрывающейся входной двери.       — Слышал, тебя сегодня эксплуатировали, — его голос, низкий и без той самой ночной хрипотцы, прозвучал прямо за моим левым плечом.       Я не обернулась. Сделала вид, что смотрю на мерцающие лампочки на пульте.       — Меня не эксплуатируют, Леш, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти насмешливо. — Со мной сотрудничают. Это немного разные вещи.       Он обошёл диван и сел на его противоположный конец, оставив между нами почти метр пространства. Сел небрежно, развалившись, одну руку закинув на спинку. Волосы были чуть влажными на висках, будто он только что умылся холодной водой.       — Сотрудничают, — повторил он, как бы пробуя слово на вкус. Его взгляд скользнул по моему лицу, по рукам, сжимающим чашку, но не задержался. Он смотрел куда-то поверх меня, на звуковую аппаратуру, будто разговаривал с ней. — А Гриша доволен сотрудничеством?       — Кажется, да, — я сделала глоток холодного кофе. Холодный. — Он ушёл сводить.       Леша кивнул, словно это была самая важная информация в мире. Тишина повисла между нами, но она была иной, чем в машине. Не насыщенной ожиданием, а… натянутой. Как струна, которую вот-вот перетянут.       — А ты? — наконец спросил он, повернув голову ко мне. Его глаза в мягком свете студийных ламп были не темными углями, а скорее цветом старого мёда — тёплыми, но непрозрачными. — Довольна?       Вопрос был не про работу. Мы оба это знали.       Я отставила чашку: — Я сделала то, за чем пришла. Получила то, за чем пришла. Так что да.       — «То, за чем пришла», — он усмехнулся, но в усмешке не было злости. Была усталость. И что-то ещё, что я не могла определить. — А это что? Отвлечься? Забыться? Испытать новый вид острых ощущений?       Его слова ударили точнее, чем он, наверное, ожидал. Потому что в них была правда. Этот трек, эта студия, эта ночь — всё это было побегом. От мыслей. От пустоты после той ночи с ним. От его сообщения, которое до сих пор лежало в телефоне непрочитанным, но от этого не менее веским.       — Может быть, — ответила я честно, смотря ему прямо в глаза. — А ты что здесь делаешь, Алексей? Проверяешь, как твой вчерашний «пассажир» справляется с посторонней работой?       Он не среагировал на укол. Наоборот, уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.       — Я здесь работаю, если ты не забыла — сказал он просто. — Гриша сказал, ты здесь одна скучаешь. Я и пришел.       Он сказал это так естественно, будто объяснял, почему на небе солнце. «Я здесь живу». И эта простая фраза вдруг всё перевернула. Он не пришёл меня искать. Он просто был здесь. В своём убежище. А я вломилась в него со своим побегом.       — Я здесь работаю, если ты не забыла, — сказал он просто. — Гриша сказал, ты здесь одна скучаешь. Я и пришёл.       Он сказал это так естественно, будто объяснял, почему на небе солнце. Но в его словах не было ни тени навязчивости. Была констатация факта, от которой по коже пробежали мурашки. Он не пришёл меня искать. Он просто был здесь. В своём убежище. А я вломилась в него со своим побегом.       — Скучаю? — я фыркнула, но звук получился слабым, неубедительным. — Я просто сижу и прихожу в себя после камеры. Это медитация.       — А, — он кивнул с понимающим видом, который на сто процентов был притворным. — Медитация. Под жужжание процессора и запах сигаретного дыма. Очень духовно.       Он не двигался с места, но его присутствие заполнило всё пространство между нами, сделало его плотным, дышащим. Я чувствовала каждый его вдох, каждый незначительный жест — как он провёл рукой по подбородку, как переложил ногу на ногу.       — Может, тогда помешаю твоей духовной практике? — спросил он наконец, и в его голосе впервые за вечер проскользнула та самая, знакомая, опасная нотка. Не настойчивость, а… предложение. Как тогда, в клубе. «Может, уйдём отсюда?»       Я посмотрела на него — на этого невозможного человека, который умел быть и грубым, и невероятно чутким, и абсолютно невыносимым, и единственным, кто, казалось, видел меня не через призму репутации или связей.       — И как же? — спрашиваю я.       — Ты морщишься каждый раз, когда делаешь глоток кофе, но продолжаешь пить его, тут внизу есть отличное кафе, — говорит он.       Я замерла с чашкой на полпути ко рту. Он заметил. Этот чертов наблюдатель заметил даже это.       — Я не морщусь, — автоматически возразила я, но тут же почувствовала, как мышцы на лбу сами собой разгладились. Я действительно морщилась. Кофе был горьким, пережжённым, из дешёвой студийной кофемашины.       — Конечно, не морщишься, — он согласился с такой лёгкой, почти детской ухмылкой, что мне вдруг захотелось запустить в него этой самой чашкой. — Ты просто делаешь вот такое сосредоточенное лицо, когда пьёшь божественный нектар. Ясно.       Он поднялся с дивана, и его движения были ленивыми, но полными скрытой энергии, как у большого кота: — Ладно, хватит издеваться над своими вкусовыми рецепторами. Собирайся.       — Куда? — спросила я, хотя ответ уже висел в воздухе.       — Туда, где кофе не пахнет горелым пластиком, — он уже был у двери, держал её открытой, не оборачиваясь, давая мне время решить. — И где можно сесть, не упираясь взглядом в чей-то микшерный пульт. Это не предложение уйти. Это предложение… сменить декорации.       Он стоял в дверном проёме, его силуэт вырисовывался на фоне слабого света из коридора. И снова этот выбор. Всегда этот выбор, который он оставлял за мной. Остаться в этой безопасной, знакомой, но тошнотворной от горечи и одиночества скорлупе. Или сделать шаг.       Я посмотрела на остывшую коричневую жижу в чашке, на своё отражение в тёмном экране монитора — уставшее, с тёмными кругами под глазами. Побег в студию не сработал. Музыка закончилась, а пустота осталась. Может, побег в его компанию, под предлогом хорошего кофе, сработает? Или это будет ещё одной ошибкой?       Я вздохнула, поставила чашку со стуком, который прозвучал слишком громко в тишине.       — Только если там есть круассаны, — сказала я, поднимаясь с дивана и нащупывая туфли. — Или что-то шоколадное. После духовных практик всегда хочется углеводов.       Я увидела, как его плечи слегка вздрогнули от сдерживаемого смеха.       — Есть, — пообещал он просто. — Есть даже что-то с фисташковой пастой, от чего твоя диета плачет кровавыми слезами.       — Идеально, — пробормотала я, проходя мимо него в коридор. Его запах — чистый, свежий, без намёка на клубный дым или духи — на секунду окутал меня, и сердце снова сделало свою дурацкую сальто-мортале. — Веди, гурман.       Он закрыл дверь в студию, и щелчок замка прозвучал как точка в одном предложении и начало другого. Мы спустились по лестнице вниз, в ночную прохладу подъезда, и он снова не пытался взять меня за руку или коснуться спины. Он просто шёл рядом, его шаги подстраивались под мои, и в этой простой синхронности было что-то невероятно умиротворяющее. Как будто мы не куда-то шли, а просто продолжали ту самую тишину из студии, только теперь на фоне шороха города и наших собственных шагов.       Кафе оказалось в пяти минутах ходьбы, крошечным, тёплым пятном света в тёмной улице. Внутри пахло свежемолотыми зёрнами, тёплым маслом и счастьем. Мы сели у окна, за которым проплывали редкие ночные огни. Он заказал два капучино и тарелку с ещё тёплыми круассанами — один обычный, один с фисташкой. И когда я откусила кусочек, и слоёное тесто рассыпалось во рту сладкими, маслянистыми хлопьями, я невольно зажмурилась от удовольствия.       — Вижу, диета действительно плачет, — усмехнулся он, наблюдая за мной через стол. Но в его усмешке не было насмешки. Было… удовлетворение. Как будто он получал удовольствие от моего простого, человеческого удовольствия.       — Она уже сдалась и уползла в угол, — честно призналась я, отпивая кофе. Он был идеальным. Густым, бархатистым, с правильной горчинкой. — Спасибо.       — Всегда пожалуйста, — он отхлебнул из своей чашки, и его взгляд снова стал задумчивым, ускользающим куда-то за пределы этого уютного закутка. — Знаешь, странная штука. Иногда самые простые вещи — чашка кофе, которую не противно пить, кусок свежей выпечки — делают больше для душевного состояния, чем все твои медитации.       Мы вышли из кафе, унося с собой внутреннее тепло от кофе и сладкой тяжесть в желудке. Ночь стала ещё тише, городской гул притих до едва слышного шёпота. Мы шли обратно той же дорогой, и шаги наши снова совпадали в том же немом ритме. Разговор иссяк, но молчание на этот раз было не натянутым, а мирным, обжитым.       Подъезд встретил нас гулкой тишиной. Даже дежурная лампочка над входом в лифт не горела. Лифт дрогнул и плавно поехал вверх. Я прислонилась к стенке, наблюдая, как в крошечном экранчике над дверьми сменяются цифры. 2… 3…       На четвёртом этаже лифт вздрогнул, раздался странный щелчок, и мы замерли. Цифра «4» застыла на дисплее. Мотор тихо завыл и смолк. Полная, оглушительная тишина, нарушаемая только нашим дыханием.       — Ну вот, — с невозмутимым спокойствием произнёс Леша. Он тут же достал телефон. Экран осветил его сосредоточенное лицо холодным синим светом. — Привет. Да, мы в лифте. В главном подъезде. Застряли. Света нет… Понятно. Час. Хорошо, ждём. — Он положил телефон в карман. Тесное пространство снова погрузилось в темноту, но теперь она была не такой абсолютной — из-под двери лифта пробивалась тонкая полоска слабого света из коридора, да и наши глаза начали привыкать. — Отключение на час. Аварийная служба уже в курсе, — его голос в темноте звучал особенно чётко, низко и спокойно. — Нервы в порядке? Не паникуешь?       Я рассмеялась. Звук смеха в маленькой металлической коробке прозвучал неожиданно громко.       — Леш, я провела полжизни в тесных гримёрках, гардеробных и переполненных клубах. Лифт размером со шкаф — не самое страшное, что со мной случалось. Я не клаустрофоб.       — Рад слышать, — в его голосе послышалась улыбка. Я услышала, как он прислонился к противоположной стенке, скрестив руки на груди. Его силуэт едва угадывался в полумгле. — А то представь заголовки: «Погибли в лифте от скуки». Не самый эпичный конец.       — «Или от переедания фисташковыми круассанами», — добавила я.       Он тихо фыркнул. Наступила пауза, но на сей раз она была… странно комфортной. Мы стояли в полной темноте, в ловушке, и это было абсурдно, почти смешно. А главное — безопасно. Здесь, в этой металлической коробке, не было ни посторонних взглядов, ни необходимости что-то доказывать, ни прошлого, ни будущего. Был только «сейчас». И он.       — Рад слышать, — в его голосе послышалась улыбка. Я услышала, как он прислонился к противоположной стенке, скрестив руки на груди. Его силуэт едва угадывался в полумгле. — А то представь заголовки: «Погибли в лифте от скуки». Не самый эпичный конец.       — «Или от переедания фисташковыми круассанами», — добавила я.       Он тихо фыркнул. Наступила пауза, но на сей раз она была… странно комфортной. Мы стояли в полной темноте, в ловушке, и это было абсурдно, почти смешно. А главное — безопасно. Здесь, в этой металлической коробке, не было ни посторонних взглядов, ни необходимости что-то доказывать, ни прошлого, ни будущего. Был только «сейчас». И он.       Тишина длилась минуту, другую. Потом я услышала, как он вздохнул и пошевелился. Синий свет экрана снова вспыхнул в темноте, осветив его профиль — прямой нос, твёрдую линию подбородка, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Он склонился над телефоном, и свет подчеркнул сосредоточенную складку между бровями.       Я тоже достала свой телефон. Холодный экран в руке стал единственной связью с внешним миром, который вдруг показался таким далёким и ненужным. Я бесцельно листала ленту: новости, которые не цепляли, смешные видео, которые не смешили, сториз знакомых, живших какой-то другой, слишком яркой жизнью. Всё было плоским и неинтересным по сравнению с густой, тёплой реальностью этой тесной кабины, наполненной его дыханием.       Минуты тянулись, превращаясь в двадцать. Мы оба уткнулись в свои телефоны, как любые два незнакомца, застрявшие в лифте. Но это было не так. Между нами висело невидимое, натянутое поле. Каждый щелчок его большого пальца по экрану, каждый мой вздох — всё это было частью нашего общего молчаливого диалога.       Я почувствовала, как он поднял взгляд. Не видела, но почувствовала — его внимание, обычно рассеянное, сфокусировалось на мне. Я продолжала делать вид, что поглощена экраном, но кожа на затылке затеплилась.       — Ксю, — его голос прозвучал тихо, но в тишине лифта он был как удар колокола.       — М? — я не отрывала глаз от телефона, хотя буквы уже давно плыли перед глазами.       — У тебя батарея на сколько? — спрашивает Леша.       Я машинально глянула на индикатор: — На сорок. А у тебя?       — На одиннадцать, — ответил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая усмешка. — Скоро останемся в полной темноте. Без даже этого.       Он погасил экран. Синее свечение исчезло, и темнота снова сомкнулась вокруг, стала ещё плотнее, ещё интимнее. Я медленно, почти невольно, тоже выключила телефон. Последний источник искусственного света погас.       — Мда, мы тут от скуки умрем, — говорит он.       — И что ты предлагаешь делать? — Спрашиваю я.       — Ты не одобришь мои идеи, — говорит Леша, и в его голосе слышится та самая, знакомая, опасная игривость, которая заставляет сердце биться чаще даже в этой неподвижной тесноте.       — Попробуй, — отвечаю я, и сама удивляюсь тому, как звучит мой голос — не вызывающе, а скорее… с вызовом. С готовностью.       Он замолкает на секунду, будто взвешивая мои слова. Потом я слышу, как он шевелится, его плечо мягко касается стенки лифта. Его дыхание в темноте кажется громче.       — Идея первая, — начинает он, и его голос опускается на полтона, становясь низким, почти вкрадчивым. — Мы можем сыграть в «правду или действие». Но поскольку пространства для действий тут ноль, остаётся только правда. А задавать вопросы в темноте… это чревато. Потому что легко спросить то, о чём при свете постеснялся бы.       — Чревато чем? — переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю.       — Тем, что можно услышать ответ, который перевернёт всё. Или задать вопрос, после которого уже нельзя будет сделать вид, что ничего не было. — Он делает паузу. — Ты готова к такой правде, Ксю?       В темноте его слова кажутся материальными, они висят между нами, как невидимые нити. Я чувствую, как по спине пробегает холодок — не страха, а предвкушения. Острого, почти болезненного.       — А вторая идея? — спрашиваю я, оттягивая момент выбора.       — Вторая, — он вздыхает, и в этом вздохе слышится что-то вроде сожаления. — Мы можем просто молчать. Ждать, когда нас вытащат. А потом разойтись по своим делам, как будто ничего не произошло. Как два вежливых незнакомца, которым просто не повезло. Это безопасно. И… скучно до чертиков.       Он снова умолкает, давая мне время. Лифт поскрипывает где-то вверху, напоминая о нашей ловушке. Но ловушкой начинает казаться не эта металлическая коробка, а как раз тот самый «безопасный» вариант.       — А третья? — выдыхаю я, уже зная, что спрашиваю об этом не просто так.       — Третья, — говорит он, и теперь его голос звучит прямо передо мной. Он не подошёл ближе, это темнота сыграла со мной злую шутку, сфокусировав все мои чувства на нём. — Третья идея — это ничего не предлагать.       Он умолкает. И в этой тишине я вдруг слышу не просто отсутствие звука. Я слышу гул собственной крови в ушах. Слышу его дыхание — ровное, но чуть более глубокое, чем минуту назад. Слышу, как скрипнула подошва его кроссовка об пол, будто он непроизвольно переминается с ноги на ногу.       Это была самая опасная идея из всех. Она оставляла нас наедине с тем самым «чем-то», что висело между нами с самого клуба, росло в машине, пульсировало в его сообщении и теперь дышало с нами в этой тесной, тёмной кабине.       — Знаешь что? — говорю я наконец, — Давай выберем мой вариант. Но с одним условием.       — И какой вариант? — спрашивает он, смотря как я оставляю телефон с включенным фонариком на полу и встаю.       Тишина в лифте стала густой, как смола. Свет от фонарика телефона на полу выхватывал из темноты причудливые тени — острый угол стены, мои ноги в кроссовках, край его кроссовка. Но главное — он видел меня. Видел, как я сняла футболку, оставшись в одном тонком кружевном лифе, который почти не скрывал изгибов тела в полумраке.       Я не слышала его дыхания. Казалось, он его задержал. В темноте я видела только силуэт его плеч, напрягшихся под тканью худи.       — Твой вариант, — медленно, обдумывая каждое слово, произнёс он. Его голос потерял всю игривость, стал низким, почти грубым. — требует объяснения. Потому что мой мозг сейчас предлагает примерно тридцать разных интерпретаций, и большинство из них… явно не про медитацию.       Я сделала шаг вперед. Свет от телефона скользнул по моей талии, на секунду осветив кружево.       — Ты сказал, круассаны помеха для моей «диеты», обычно, когда я сладкое кушаю, во время диеты, после обязательно иду в зал для физической активности, — говорю я.       — Хочешь, чтобы я был «тренажёром» для тебя? — спрашивает он, вставая передо мной вплотную и моя спина касается холодных стен лифта.       — Хочу хорошую силовую нагрузку, — тихо говорю я, заглядывая в его глаза снизу. Различие между нашими ростами 28 сантиметров, поэтому я кажусь на его фоне слишком «маленькой».       Он стоял так близко, что свет от фонарика на полу почти не достигал его лица, лишь подсвечивал снизу его скулы и подбородок, создавая резкие, скульптурные тени. Стена лифта была холодной и твёрдой в спину, но это было ничто по сравнению с жаром, исходящим от него.       — Хорошую силовую нагрузку, — повторил он, и в его голосе зазвучал новый, опасный оттенок — не только желания, но и обещания. Его руки, до сих пор висевшие вдоль тела, медленно поднялись и упёрлись в стену по бокам от моей головы, замыкая меня в клетке из его предплечий. Он не касался меня, но его близость была абсолютной. — Уверена? Я не из тех, кто относится к тренировкам несерьёзно.       Я запрокинула голову, чтобы видеть его глаза в полутьме. В них не было усмешки, только та же сосредоточенная, изучающая ясность, что и в клубе, когда он впервые на меня посмотрел.       — Я готова к серьёзному подходу, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, но без дрожи. Он снимает футболку и я чувствую жар его тела.       Он наклонился ближе. Его губы почти коснулись моего уха, и его дыхание, горячее и неровное, обожгло кожу.       — Первое правило, — прошептал он низким, вибрирующим голосом, который, казалось, исходил прямо из его груди и резонировал у меня в костях. — Никаких поблажек. Ты попросила нагрузку. Ты её получишь. До последнего повтора. До дрожи в мышцах.       Его рука наконец коснулась меня — не нежно, а твёрдой, оценивающей ладонью, которая легла на мой бок, чуть выше талии. Пальцы врезались в кожу сквозь кружево, измеряя изгиб.       — Второе правило, — продолжил он, и его губы скользнули по моей скуле к уголку рта, всё ещё не целуя. — Полная концентрация. На каждом движении. На каждом вдохе. Никаких посторонних мыслей. Только я и ты.       Его другая рука отошла от стены и захватила мою руку, мягко, но неумолимо отвела её в сторону и прижала ладонью к холодной металлической поверхности. Пальцы переплелись с моими, пригвоздив.       Наконец, его рот накрыл мой. Это был не вопрос, а утверждение. Глубокий, властный поцелуй, который с первой же секунды отнял остатки воздуха и мысли. В нём не было предварительной нежности, только чистая, сконцентрированная интенсивность. Он исследовал, требовал, забирал. Зубья слегка задели мою нижнюю губу, посылая по телу острый разряд.       Он оторвался, оставив губы горячими и пульсирующими.       — А третье правило, — спрашиваю я, смотря на него внимательно.       — Тебе нужно спуститься ниже и быть потише, — говорит Леша. — Мы все же в лифте, ты же не хочешь, чтобы нас услышали? — Я отрицательно качаю головой. — А теперь давай, тебе нужно попросить прощения за тот дурацкий разговор.       — Ниже? — усмехаюсь я все еще прижимаясь к нему.              — Ниже, спустись ниже и будь тише, — усмехается он. Я легко оттолкнула его к противоположной стене.       Я сделала шаг назад, позволив свету фонарика проскользнуть между нашими телами. Его взгляд загорелся новым, хищным интересом, когда я медленно опустилась на колени на холодный пол лифта.       — Вот так? — прошептала я, глядя на него снизу вверх. Тень от его фигуры накрыла меня, делая меня еще меньше в этом тесном пространстве. Он не ответил, лишь провел рукой по своим темным волосам, не сводя с меня глаз. Его грудь медленно поднималась и опускалась.       Я провела ладонями по его голеням, чувствуя напряжение мышц под кожей. Потом медленно повела руками вверх, вдоль икр, к коленям. Я провела губами целуя внутреннюю сторону его колена через ткань спортивных штанов. Мои руки поднялись выше, к бедрам. Пальцы впились в мышцы, чувствуя их твердость.       Губы скользнули уже выше, на границе ткани, чувствуя, как он вздрагивает. Я задержалась там на мгновение, вдыхая его запах. Потом медленно повернула голову, прижавшись щекой к его бедру, глядя на него через ресницы.       Я потянула за ткань, медленно, давая ему время остановить меня. Но он не шевелился, лишь смотрел, как его штаны сползают вниз. Свет от фонарика выхватывал детали в полумраке.       Я обхватила его ладонью, почувствовав пульсацию под кожей. Взгляд его, тяжелый и горящий, впился в меня, но он молчал, лишь челюсть напряглась. Я склонилась, и мой язык провел снизу вверх по всей длине, медленно, оценивающе. Он резко вдохнул, звук шипящий, сквозь зубы.       Пальцы вцепились в мои волосы, не направляя, а просто зарывшись. Я взяла его в рот, не спеша, заполняя себя им, и услышала сдавленный стон, заглушенный где-то в его груди. Ритм я задала сразу — неспешный, мерный, глубокий. Каждый раз, опускаясь ниже, я чувствовала, как дрожь пробегает по его бедрам.       Одна моя рука крепко держала его за основание, другая скользила вверх по его животу, чувствуя, как сжимаются каждый мускул пресса. Я ускорила темп, превратив движение в отточенный, безжалостный механизм. Он крякнул, его голова откинулась назад, ударившись о стену лифта с глухим стуком. Звук был влажным, громким в гробовой тишине кабины.        Адреналин и власть над его реакцией опьяняли. Я прибавила, работая горлом, губами, языком, пока его дыхание не превратилось в прерывистые, хриплые вздохи. Его бедра начали непроизвольно двигаться навстречу, короткими, сдержанными толчками.       Он был на грани. Это читалось в каждом напряженном сухожилии, в каждом сдавленном звуке. Я замедлилась, почти остановилась, просто удерживая его глубоко, чувствуя, как он пульсирует у меня на языке. Его живот втянулся от резкого вдоха.       — Давай же, — выдохнул он, и в его голосе не было приказа, только голая, неконтролируемая нужда.       Это было все, что мне было нужно. Я возобновила движение, быстро и глубоко, и через три мощных толчка он сдался. Его тело затряслось в немой судороге, пальцы судорожно сжались в моих волосах, и тихий, сдавленный рык вырвался из его горла. Он заполнил мне рот, горячий и соленый, а я, не отрываясь, сглотнула, глядя на него снизу вверх.       Он медленно сполз по стене, его ноги подкосились. Он опустился рядом со мной на колени, тяжело дыша. Его лоб упал мне на плечо. Мы сидели так в темноте, в луже света от телефона, слушая, как бьются наши сердца.       Его глаза в полумраке были темными, почти черными, и в них не осталось ни игры, ни контроля. Только сырое, обнаженное желание другого рода. Он взял мое лицо в ладони, грубо, и поцеловал — глубоко, властно, забирая обратно свой вкус с моих губ.       — Теперь, — прошептал он, обрывая поцелуй, его голос был хриплым от напряжения, — моя очередь работать. Встань. Повернись к стене.       Он поднялся первым, его движения были чуть менее уверенными, чем раньше, но полными новой, звериной целеустремленности. Его пальцы обхватили мои плечи и развернули меня к холодной металлической стене.       — Руки выше, — его голос прозвучал прямо у уха, низко и властно. — Обопрись.       Я послушно подняла ладони и прижалась к прохладной поверхности. Его тело прильнуло к моей спине, жаркое и влажное. Одной рукой он отстранил мои волосы, обнажив шею, и его губы обожгли кожу в том месте, где пульсирует кровь. Не поцелуй — укус. Острый, заявляющий о правах.       Его руки скользнули вниз по моим бокам, грубые ладони впились в талию, потом опустились ниже, к бедрам. Пальцы зацепились за тонкое кружево лифа и резко дернули вниз. Ткань порвалась с тихим шелестом и упала к моим ногам. Теперь между его кожей и моей не было ничего.       Одна его рука осталась на моем бедре, сжимая его так, что должно было остаться синяки. Другой он провел между моих ног, и я вздрогнула, услышав свой собственный сдавленный стон. Все внизу было мокрым от моего возбуждения, и его пальцы безжалостно это констатировали, скользнув по чувствительной коже.       — Готовность на высоте, — прошептал он с одобрением, граничащим с насмешкой. — Но это только разминка.       Его рука убралась. На секунду в лифте воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием. Потом я почувствовала тупой, твердый нажим в самом центре. Он вошел в меня одним долгим, неумолимым движением, заполнив до предела, выжимая из легких воздух коротким, беззвучным выдохом.       Леша замер, давая мне привыкнуть к его размеру, к этой внезапной полноте. Его губы снова приникли к моей шее.       Ритм был не быстрым, но невероятно глубоким и мощным. Каждый толчок вбивал меня в холодную стену, каждый уход заставлял чувствовать леденящую пустоту. Его рука снова обхватила мое бедро, поднимая его чуть выше, меняя угол, и он вошел еще глубже.       — Леша, — Я вскрикнула, прикусив губу, чтобы заглушить звук.       — Тише, — напомнил он, но в его голосе уже не было прежней строгости, только хриплое удовольствие. — Мы же не хотим, чтобы нас услышали.       Его темп участился. Звук кожи о кожу, влажный и громкий, эхом отдавался в металлической коробке. Мои пальцы скользили по гладкой стене, не находя опоры. Он одной рукой схватил мои запястья, прижал их выше головы к металлу, зафиксировав. Я была полностью в его власти, открытая, принимающая каждый его жест.       Его дыхание стало сбивчивым, рывками вырывалось у меня из-за плеча. Его движения стали менее размеренными, более отчаянными, живот глубже вдавливался в мою спину. Я чувствовала, как внутри меня все сжимается, натягивается как тетива, волна нарастает где-то в самых глубинах. Но вдруг все оборвалось, он резко вышел из меня.       — Какого черта? — задыхаясь спрашиваю я.       — Терпение, — его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Он не отпускал мои запястья, прижимая их к стене. Леша развернул меня к себе лицом. В глазах стояла дикая, неутоленная буря. На лбу выступили капли пота. — Ты сказала — серьёзный подход, — прошептал он, его голос звучал как натянутая струна. — Так вот он.       Одной рукой он обхватил мои бедра и легко поднял. Я инстинктивно обвила его талию ногами. Спиной я уперлась в холодную стену лифта. Он вошел в меня снова, медленно, на этот раз смотря прямо в глаза. Этот угол был ещё глубже, ещё более обжигающе-интимным.       — Ни звука, — приказал он, и я видела, как напрягаются мышцы его шеи от сдерживания. — Только дыхание. Считай.       Он начал двигаться. Неглубоко, но невероятно медленно и контролируемо. Каждое движение было пыткой и наслаждением одновременно. Я закусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тщетной попытке ускорить этот невыносимый темп.       Леша не сводил с меня глаз. Его взгляд был гипнотическим, полным обещания и угрозы. Мы продолжали этот мучительный отсчёт. На «десять» я уже дрожала всем телом, ноги онемели, но он не позволял мне опустить их. Его дыхание тоже стало громче, но движения оставались такими же размеренными и властными.       Спустя пару таких толчков я не выдержала. Моя голова упала ему на плечо, я прикусила его плечо, чтобы заглушить стон. Он почувствовал, как мое тело начало непроизвольно сжиматься, и наконец сдался.       Его контроль лопнул. Он прижал меня к стене ещё сильнее, и его движения превратились в быстрые, глубокие, отчаянные толчки. Сдерживаемая ярость и желание вырвались наружу. Через несколько секунд он сдавленно вскрикнул, и я почувствовала, как его тело сотрясают судороги. Я сама сорвалась в тихую, беззвучную волну, зарываясь лицом в его шею.       Мы замерли так, тяжело дыша, сплетённые в темноте. Потом он медленно, очень медленно опустил меня на ноги. Мои колени подкосились, и я едва устояла, ухватившись за его руки.       Он наклонился, поднял с пола футболку и аккуратно, с какой-то неожиданной нежностью, накинул его на меня. Пальцы его задержались на моей коже на секунду дольше, чем нужно.       Его губы вновь нашли мои, но свет в лифте был резким, безжалостным. Он осветил все: следы моей помады на его шее и все следы укусов и засосов на ней, его футболку, мой собственный растерзанный вид. Леша оторвался от поцелуя, его глаза сузились от внезапного яркого света. Он не колеблясь ткнул пальцем в кнопку с буквой «P». Лифт мягко сменил направление.       Мы молча ехали вниз. Тишина была густой, наэлектризованной только что утихшей бурей и скрипом тросов. Он стоял, прислонившись к стене, наблюдая за меняющимися цифрами над дверью. Я пыталась привести в порядок волосы, чувствуя, как дрожь все еще бродит у меня глубоко внутри, смешиваясь с холодком опустошения после пика.       Двери открылись в прохладный, пахнущий бетоном и бензином подземный паркинг. Он взял меня за руку, его пальцы крепко сомкнулись вокруг моих, и повел к темному внедорожнику. Из заднего сиденья достав зипку дал его мне, нет, ни так, натянул на меня его.       Машина мягко вырулила из подземной темноты на ночную улицу. Город проплывал за стеклом, размытый в золотых и красных отсветах фонарей. В салоне пахло кожей, его одеколоном и чем-то новым, острым и нашим — смесью пота, секса и этого странного, зыбкого спокойствия, что наступает после бури.       Леша вел машину одной рукой. Другую он положил на мое колено. Его большой палец медленно водил по моей коже кругами — гипнотизирующий, успокаивающий ритуал.       — Холодно? — спросил он, не глядя на меня, следя за дорогой.       — Нет, — ответила я честно, чувствуя, как от его прикосновения по всему телу разливается тепло. — У тебя всегда в машине тепло.       Он усмехнулся, уголки глаз сморщились: — Это не от машины. Это я энергетический вампир. Греюсь.       — Понятно, — я притворно серьезно кивнула. — А я, значит, твой личный обогреватель?       — Самый эффективный, — подтвердил он, и его пальцы слегка сжали мое колено.       Мы ехали не спеша. Он включил музыку — не клубный техно, а что-то джазовое, сочное, с томным саксофоном. Звук заполнил салон, сделав его еще более интимным, укрытым от внешнего мира. Я откинулась на подголовник, наблюдая, как свет фар выхватывает из темноты фрагменты асфальта, лицо Леши в профиль — сосредоточенное, но расслабленное. Щека, на которую падал отсвет уличного фонаря, гладкая, только легкая тень щетины.       Машина остановилась у Магнита, Леша сказал, что скоро подойдет и пошел туда, попросив меня поставить его телефон на зарядку. Спустя пару минут, пока я листала тикток он вернулся, передавая мне пакет.       — Это что? — спрашиваю я заглядывая в него.       — Вода и сладости, кто-то в прошлый раз жаловалась, что голодна, — говорит он с усмешкой вновь заведя машину и выезжая. Я открутила крышку, сделала несколько глотков и протянула бутылку ему. Он взял, не отрывая глаз от дороги, и отпил. Простой жест, но в нем было что-то такое… супружеское. От этой мысли стало и сладко, и тревожно.       Я разворошила пакет. Кроме бутылки воды там лежали шоколадный батончик, пачка мармеладных мишек и… два питьевых йогурта.Такая обыденная забота тронула до глубины души.       — Йогурт? Серьезно? — спросила я, доставая один.       — Белок. После нагрузки полезен, — ответил он, и в его тоне прозвучала та самая инструкторская серьезность, от которой меня передернуло. Но в уголке его глаза играла искорка. — А мишки — для морального духа.       Я рассмеялась и вскрыла упаковку желейных медвежат. Я взяла мишку и, поймав его взгляд, поднесла к его губам. Он принял угощение, его губы на секунду коснулись моих пальцев.       — Неплохо, — оценил он. — Но дома в холодильнике есть мороженое. С соленой карамелью. Если, конечно, твоя диета уже не совершила самоубийство.       — Она героически погибла в лифте, — с пафосом заявила я. — При исполнении. Ей полагаются мороженые почести.       Он рассмеялся — настоящим, глухим, грудным смехом, который заставил его глаза сощуриться. Мое сердце сжалось от этой странной, острой нежности. В этот момент он выглядел не тем опасным, закрытым парнем из клуба или студии, а просто… человеком. Уставшим, немного грубым, но способным на такую простую, молчаливую заботу.       И в этот момент зазвонил его телефон. Все тепло моментально испарилось. Его лицо стало каменным. То самое спокойствие, что витало в салоне, растаяло, как дым. Он взглянул на экран, висящий на торпедо, и его рука на моем колене замерла, а потом медленно убралась.       «Лера» — светилось на дисплее.       Леша сделал глубокий вдох, будто собираясь с силами, и нажал на зеленую кнопку на руле.       — Алло, — его голос был ровным, но в нем не осталось и следа той теплоты, что была секунду назад.       — Леш, привет. Извини, что поздно. — Женский голос, даже через динамики, звучал устало и немного виновато.       — Что случилось? — спросил он без предисловий. Его пальцы сжали руль.       — Алиса… — устало говорит она. — Она не спит. Уже два часа как. Плачет, говорит, что животик, но я думаю, она просто хочет к тебе. Капризничает, не уговорить. «Папу хочу», и всё. Я уже всё перепробовала.       Леша закрыл глаза на секунду, затем открыл их, и взгляд стал собранным, решительным: — Хорошо. Я подъеду, заберу её к себе на ночь.       В салоне повисла короткая, но очень плотная пауза. Я удивлённо посмотрела на него, пытаясь понять ход его мыслей.       — Сейчас? — в голосе Леры прозвучало удивление, а затем и лёгкая, сдержанная настороженность. — Ты… ты не один?       Леша медленно выдохнул. Его взгляд на долю секунды встретился с моим.       — Нет. — говорит он. — Я все равно сейчас еду домой. Через двадцать-двадцать пять минут буду у подъезда. Скажи Алисе, чтобы собирала своего мишку. Я её заберу.       — Леша, — голос Леры стал твёрже, в нём явственно зазвучало недовольство. — Неудобно как-то… среди ночи. Может, просто поговоришь с ней по телефону? Она уснёт.       — Лера, — он произнёс её имя с лёгким, но ощутимым давлением. — Она хочет ко мне. И я её заберу. Это решено. Не заставляй её и меня ждать. Иди, собирай её вещи, пожалуйста.              — Хорошо, — сдалась Лера, но в ее голосе было отчетливо слышно раздражение. — Мы будем готовы. Только… давай без твоих ночных приключений при ребёнке, ясно?       Леша ничего не ответил, просто положил трубку. Тишина в салоне стала густой и тяжёлой. Он резко остановился на обочине и вырубил музыку одним резким движением. Теперь слышался только ровный гул мотора и моё собственное сердцебиение в ушах.       Он не тронулся с места сразу. Сидел, сжав руль, смотря в одну точку за лобовым стеклом. Потом медленно повернул голову ко мне. В его глазах читалась усталость и что-то вроде извинения, которое он не собирался произносить вслух.       — Ксю… — начал он.       — Не надо, — я перебила его, глядя на свои руки. — Я всё поняла. Высади меня, пожалуйста. Здесь, на ближайшем углу. Я вызову такси.       — Ты никуда не поедешь одна в таком виде среди ночи, — его голос стал твёрдым, без права на обсуждение. — И мы не будем делать из этого драму.       — Какая драма? — я фыркнула, но звук получился жалким. — Просто твоя бывшая жена, твоя дочь и… я. В твоей машине в два часа ночи. Идеальная картина для семейного альбома.       — Лера — моя бывшая, — чётко произнёс он, и в его интонации прозвучало что-то важное.       — Леша, я не готова быть «подругой папы» для твоего ребёнка, мы сами не разобрались, что между нами. Два раза переспать, не значит знакомится с твоей дочерью, обманывая ребенка и говоря, что я папина подруга. А если мы познакомимся и я ей понравлюсь, допустим она захочет провести время с нами, но мы даже не знаем друг друга. — честно сказала я. — Это неправильно. И… страшно.       Он наклонился чуть ближе, и его запах — теперь смешанный с лёгким шлейфом моего парфюма — снова окутал меня. В его глазах не было раздражения, только сосредоточенная ясность, как будто он взвешивал каждое моё слово.       — Ты права, — неожиданно согласился он, откидываясь обратно на своё сиденье. Его пальцы постукивали по рулю. — Два раза переспать — не фундамент. И обманывать ребёнка я не собираюсь.       Я удивлённо посмотрела на него.       — Но, — продолжил он, глядя прямо перед собой на пустую ночную улицу, — «не разобрались» — это не значит «ничего нет». Это значит, что есть что разбирать. И я предлагаю начать. Не с громких слов и обещаний. А с… честности. В том числе и перед Алисой. — Он повернулся ко мне, и его взгляд был на удивление открытым. — Для неё ты будешь Ксю. Человеком, с которым её папа проводит время. Никаких «подруг» и «не подруг». Просто Ксюша. Она умеет принимать людей такими, какие они есть, без лишних ярлыков. Это взрослые всё усложняют. А если ты ей не понравишься… — он усмехнулся, — что маловероятно, учитывая, что она обожает всех, кто готов слушать про пони… то это будет просто факт. Ты не понравилась моей дочери. И мы будем это иметь в виду. Как и любой другой факт, который мы узнаем друг о друге.       Он говорил так, будто выстраивал логическую цепочку. Без пафоса, без романтики. Просто раскладывая сложную ситуацию на простые, понятные составляющие.       — Ты предлагаешь использовать твою четырёхлетнюю дочь как… тест на совместимость? — спросила я, не веря своим ушам.       — Нет, — он покачал головой. — Я предлагаю не прятаться. То, что происходит между нами — оно есть. А теперь кушай свои конфетки и успокойся, ехать нам минут десять и я морально не готов к еще одной драме от своей бывшей, поэтому вынести мои мозги сегодня и не только, твоя работа, ок? — Я молча киваю, пытаясь успокоится. — Поцелуй меня.       Он сказал это не как просьбу, а как констатацию следующего необходимого действия. Без игры, без улыбки. Просто: «Поцелуй меня».       И я послушалась. Потому что после всех его слов — странных, пугающих, но невероятно честных — это было самым простым и понятным шагом. Я наклонилась через центральный тоннель, положила руку на его щеку, почувствовала легкую колючесть вечерней щетины, и коснулась его губ своими. Это был не тот жадный, поглощающий поцелуй из лифта. Это было что-то другое. Медленное, почти исследовательское. Успокаивающее. Печать на только что заключенном странном договоре.       Он ответил мне той же мерой — не углубляя, а просто принимая, отвечая легким движением. Потом мягко отстранился, его лоб ненадолго прикоснулся к моему.       — Вот так-то лучше, — пробормотал он, и в его голосе снова появилась та лёгкая, уставшая усмешка.       Он снова тронулся с места. Оставшиеся десять минут пути мы молчали, но тишина уже не была тяжёлой. Она была сосредоточенной. Я доедала мармеладных мишек, а он водил машину с той же твёрдой решимостью, с какой только что говорил со мной.       Мы подъехали к современному, но уже не новому дому. В одном из подъездов горел свет. Леша припарковался прямо у входа.       — Оставайся здесь, — сказал он, выключая двигатель. — Это займёт пару минут.       Он вышел и скрылся в подъезде. Я сидела одна в тёмном салоне, чувствуя себя шпионом на нелепом задании. Через пару минут дверь подъезда снова открылась. Первой вышла Лера.       Она была одета в домашние спортивные штаны и большую худи, волосы были собраны в небрежный пучок. Но даже в полумраке и в такой одежде в ней чувствовалась… собранность. И холод. Она несла детский рюкзачок в виде единорога. Её взгляд сразу же, как луч прожектора, нашёл меня через лобовое стекло. Она остановилась и просто смотрела. Не злобно, не истерично. Смотрела с холодным, изучающим, откровенно неодобрительным интересом. Это был взгляд хозяйки, оценивающей незваную гостью, которая явилась в неурочный час.       Потом вышел Леша. Он нёс на руках Алису. Девочка, завёрнутая в пушистый плед, уже почти спала, положив голову ему на плечо. Из-под пледа торчала только светлая прядь волос и кулачок, сжимающий лапу какого-то истрепанного плюшевого зверя.       Лера что-то тихо сказала Леше, протягивая рюкзак. Он кивнул, принял его, не выпуская дочь из рук. Их разговор был коротким и, судя по позам, напряжённым. Лера снова бросила взгляд в мою сторону, и на этот раз я увидела в нём не только неодобрение, но и что-то вроде… предостережения.       Леша развернулся и пошёл к машине. Лера осталась стоять на пороге, скрестив руки на груди, наблюдая, как он открывает заднюю дверь и аккуратно, с неожиданной нежностью, усаживает сонную Алису в детское кресло. Он пристегнул её, поправил плед, его движения были точными и бережными.       Только закрыв дверь, он встретился взглядом с Лерой. Затем он сел за руль, завёл машину.       Мы тронулись. В салоне теперь пахло не только нами. Появился сладкий, чистый запах детского шампуня и тёплого пледа. И тишина снова изменилась. Она стала… ответственной.       — Всё, — тихо сказал Леша, глядя на дорогу. — Теперь домой. Приветствуй в нашей компании принцессу Алису. Спит, как сурок. Надеюсь, проспит до утра.       Он говорил обыденно, но я слышала подтекст. Наша компания. Наша безумная ночь. И в центре этого «нашего» теперь безмятежно спал самый важный для него человек, чьё присутствие всё меняло, делая нашу зарождающуюся связь хрупкой, обременённой и по-новому, пугающе реальной.