Can you hear me?

      Pov Ksenya.       Машина остановилась в подземном паркинге тихого, современного дома. Леша аккуратно, стараясь не разбудить, вынул Алису из кресла. Она лишь хмыкнула во сне и уткнулась носом ему в шею. Мы поднялись на лифте на девятый этаж. Его квартира встретила нас тишиной и мягким светом включённых через приложение бра. Было чисто, минималистично, но с признаками жизни: гитара в углу, стопка винила у телевизора, пара детских рисунков, прилепленных магнитами к холодильнику.       — Сейчас, — шепнул Леша и скрылся в дальнем конце коридора. Я осталась стоять посреди гостиной, ощущая себя чужой. Через пару минут он вернулся один. — Уснула, не просыпаясь. Всё в порядке, — сказал он уже обычным голосом, скидывая куртку. Он прошёл на кухню, открыл холодильник. — Мороженое с солёной карамелью, как обещал. Или сначала душ? — он жестом показал на меня, и я вспомнила про свою растрёпанность и следы лифта на коже.       — Душ, — сказала я быстро. — И… можно что-нибудь надеть?       Он кивнул, исчез в спальне и вернулся с просторной тёмной футболкой. — Там всё чистое. Ванная справа. Полотенца на полке.       Тёплая вода смыла с меня остатки липкого вечера — запах студии, пот, его прикосновения. Загрузив свою одежду в стиралку я ее включила и надела его одежду, слишком большую, но безумно уютную, и вышла, вытирая волосы полотенцем. Он сидел на кухонном острове, перед ним стояли две пиалы с мороженым.       — Садись, — сказал он, отодвигая вторую пиалу.       Мы ели мороженое молча первые несколько минут. Оно было действительно отличным. Потом я не выдержала: — Леш…       — Ксю… — Мы сказали одновременно и замолчали. Он махнул рукой, давая мне говорить первой.       — Я не знаю, что мы делаем, — призналась я, глядя на тающую карамель. — И кто мы друг другу. И что будет завтра.       Он положил ложку, отодвинул пиалу: — Я знаю. Или, скорее, я знаю, чего я не хочу. Не хочу делать вид, что ничего не было. Не хочу, чтобы ты ушла сейчас, и мы начали играть в сложные игры с сообщениями и намёками. Не хочу врать себе, что это «просто секс». Потому что это не так. — Он говорил спокойно, глядя не на меня, а на свои руки, лежавшие на столешнице. — Но я также не готов к… ко всему остальному. К отношениям с графиком, обязательствами, к представлению тебя как «моей девушки». У меня есть Алиса. У меня есть бардак в голове после прошлых отношений. У меня есть работа, которая съедает всё. Я — неудобный человек, Ксю. И ты… ты сейчас в каком-то своём переходном периоде. Ищущая, уязвимая. Спасающаяся в студии от чего-то. Мы — два сложных пазла, и неизвестно, подходим ли мы друг к другу вообще.       — Тогда что? — спросила я, чувствуя, как в горле сжимается ком. Его слова были жёсткими, но честными. Ужасно честными.       — Придумаем что-нибудь, например, — сказал он, наконец подняв на меня взгляд. Его глаза в мягком свете кухонной лампы были серьёзными. — Друзья. С привилегиями. Но — с уважением. Без вранья друг другу. Без игр. Мы признаём, что между нами есть химия. Сильная. И мы можем её… исследовать. Без спешки. Без давления. Ты не обязана знакомиться с моими друзьями или ходить на семейные ужины. Я не буду требовать отчётов, где ты и с кем. Но когда мы вместе — мы вместе. Настоящие. — Он сделал паузу, давая мне осознать. — Алиса… Она будет знать тебя как Ксюшу. Друга. Который иногда бывает в гостях. Никаких сцен при ней. Никаких выяснений отношений. Ты для неё — не угроза её миру, а его часть. Понемногу. Если захочешь.       — А если… если я захочу больше? — выдохнула я, задавая самый страшный вопрос.       — Тогда мы об этом поговорим, — говорит он. — Как взрослые. И решим, возможно ли это. А если нет… мы честно скажем друг другу «спасибо» и разойдёмся, не ломая ничего вокруг. В том числе и её мир.       Он предложил не романтичную сказку. Чёткий, холодный на первый взгляд, но построенный на уважении и трезвом расчёте. В его предложении не было места иллюзиям, зато было место свободе. И безопасности. Странной, но безопасности.       — А если ты встретишь кого-то ещё? — спросила я. — Либо я.       — То же самое. Честность. Прекращение… привилегий. Как друзья, если получится, останемся. Нет — так нет, — говорит он.       — Это звучит… цинично, — говорю я.       — Это звучит реалистично, — поправил он. — Я устал от драм, Ксю. От ожиданий, которые не оправдываются. От боли. Этот способ… он может быть нашим. Если мы оба на это согласны. И если между нами хватит не только химии, но и ума, чтобы этим способом воспользоваться.       Я отложила ложку, обхватила руками себя в его большой футболке. Его предложение было как холодный душ — шокирующим, но отрезвляющим. Оно не обещало счастья. Оно обещало ясность. И возможность. Возможность быть рядом с этим сложным, закрытым, невероятно притягательным человеком, не теряя себя.       — Друзья с привилегиями, — медленно повторила я. — Которые уважают друг друга. И которые честны. Даже если это больно.       — Да, — кивает он.       Я посмотрела в сторону коридора, где спала его дочь. Потом на него. На этого мужчину, который мог быть невыносимым, грубым, но который сейчас предлагал мне, пожалуй, самый честный контракт в моей жизни.       — Я не знаю, смогу ли, — честно сказала я. — Я не умею так. Отделять. Не привязываться.       — Я тоже не умею, — неожиданно признался он. Его губы тронула горьковатая усмешка. — Поэтому это и будет экспериментом. Для нас обоих. Рискнем?       Он протянул руку через стол. Я посмотрела на его ладонь, потом в его глаза. В них не было вызова. Было ожидание. И та самая, редкая уязвимость, которую он позволял себе показывать лишь изредка.       Я положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и сильные.       — Рискнём, — тихо согласилась я.       Он не отпустил мою руку сразу. Подержал её ещё несколько секунд, будто закрепляя слово.       — Тогда, друг мой с привилегиями, — сказал он, и в его голосе снова появились нотки лёгкости, — предлагаю доесть мороженое и пойти спать. Я пойду спать к Алисе, а ты останься в моей комнате. Я пойду в душ.       И в этом не было отказа. В этом была та самая уважительная бережность, о которой он говорил. Я кивнула, доела своё мороженое. Потом он показал мне, где можно лечь, принёс ещё одно одеяло, убедился, что мне удобно. Его забота была ненавязчивой. Но когда он, уже уходя, на прощанье провёл рукой по моим влажным волосам, в этом жесте было столько невысказанной нежности и того самого, признанного «притяжения», что по спине пробежали мурашки.       — Спокойной ночи, малыш, — тихо сказал он, поцеловав мой лоб.       Я замерла. «Малыш». Он сказал это так тихо, так естественно, будто слово само сорвалось с губ, обнажив что-то глубоко спрятанное под всеми этими разумными договорами и чёткими правилами. Это было не по протоколу. Это было по-настоящему.       Он, кажется, и сам это понял. Его пальцы в моих волосах застыли на секунду, а затем он медленно убрал руку, не глядя мне в глаза, и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь.       Я осталась стоять посреди его спальни, и по спине всё ещё бежали те самые мурашки. Комната была такая же, как и он: строгая, почти аскетичная. Большая кровать с тёмным покрывалом, два прикроватных столика, один заваленный книгами и нотами, гардеробная с полуоткрытой дверью.       Я легла на его кровать. Она пахла им — чистым, чуть горьковатым запахом его одеколона, смешанным с чем-то неуловимо своим, кожным. Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь уловить этот след. Всё тело ныло от усталости и пережитого напряжения, но мозг отказывался отключаться. Он проигрывал кадры: его руку на моём колене в машине, холодный свет фонарей на его лице, как каменело это лицо при звонке Леры… её взгляд, полный неодобрения и предостережения… и крошечную Алису, доверчиво прильнувшую к его плечу.       «Друзья с привилегиями». Звучало так по-взрослому. Так защищённо. Но за этим стояла уязвимость, которую мы оба признали. Риск. Эксперимент.       Я услышала, как в коридоре скрипнула дверь в ванную, потом — шум воды. Он принял душ. Я представляла, как вода стекает по его плечам, по спине, смывая с него и следы моего макияжа, и остатки этого безумного дня.       Шум воды прекратился. Тишина. Потом — тихие шаги по коридору, скрип двери в детскую. Он пошёл к дочери. Как он и сказал.       Я лежала в темноте, слушая тиканье каких-то часов в гостиной. Удивительно, но постепенно дыхание выровнялось, а веки стали тяжёлыми. Его запах на подушке был успокаивающим. Это было его пространство. И он впустил меня сюда. На своих условиях. На наших условиях.       Я уже проваливалась в сон, когда снова услышала почти неслышный звук. Дверь в спальню приоткрылась. В щель пробилась узкая полоска света из коридора, и в ней на мгновение возник его силуэт. Он тихо зашел ко мне сев на кровать.       — Ксю? — тихо говорит он и я открываю глаза, которые действительно уже слипались.       — Ммм? — тяну я и приподнимаюсь на локте к нему.       — Ничего, — он прошептал, и его голос в темноте был низким, бархатистым. — Просто хотел убедиться, что ты не передумала и не сбежала через окно.       Он сидел на краю кровати, и я видела только смутные очертания его плеч, профиля, выхваченные слабым светом из-за двери. От него пахло чистотой — мылом и мокрыми волосами, и под этим был всё тот же тёплый, знакомый запах его кожи.       — Куда я денусь, — пробормотала я, всё ещё полу спящая. — Тут пахнет тобой. Гипноз какой-то.       Он тихо фыркнул. Потом медленно, будто давая мне время отпрянуть, наклонился. Его губы нашли мои в темноте — не страстно, как в лифте, это был нежный, продолжительный, почти вопрошающий поцелуй. Поцелуй, который говорил: «Ты всё ещё здесь. И я всё ещё здесь. И всё это — не сон».       Когда он оторвался, его лоб коснулся моего. Мы дышали одним воздухом в полумраке.       — И зачем пришёл? — спросила я шёпотом, уже зная ответ.       — Нарушить правила в первую же ночь, — так же тихо признался он. Его пальцы мягко провели по моей щеке. — Договор говорил «без сцен». Не говорил ничего о ночных визитах.       — Это не по-дружески, — заметила я, но сама потянулась к нему, чтобы поймать его губы ещё на секунду.       — У нас же привилегии, — напомнил он, и в его голосе послышалась та самая, знакомая усмешка. Но она тут же сменилась серьёзностью. — Спи, малыш. Завтра… завтра будет утро. И Алиска. И первый завтрак в рамках нашего эксперимента. Не выспишься — не справишься.       Он снова поцеловал меня — в уголок губ, быстро, ласково.       — А ты? — спросила я, уже снова погружаясь в подушку, чувствуя, как его близость и этот поцелуй завершают какой-то внутренний круг, успокаивают последние тревоги.       — Я пойду к дочери. И буду стараться не думать о том, что ты лежишь здесь, в моей постели, — сказал он честно, вставая. — Спокойной ночи, Ксю.       — Спокойной ночи, Леш, — тихо говорю я.       Он вышел, и дверь снова закрылась. Но на этот раз в комнате осталось ощущение его присутствия — не как тени у двери, а как живого тепла рядом. От его поцелуя на губах всё ещё пылало. Я провела по ним пальцами, улыбнулась в темноте и наконец позволила сну унести себя. С последней мыслью о том, что наш «договор» — самая странная и самая честная вещь, что случалась со мной. И что завтрашний день, с его завтраком и маленькой Алисой, пугал и манил одновременно. Но теперь уже не было желания сбежать. Было жгучее любопытство посмотреть, что будет дальше.

***

      Меня разбудил не звук будильника и не солнечный свет — в спальне Леши были плотные, тёмные шторы. Меня разбудила тишина. Не та, напряжённая тишина ночи, а утренняя, наполненная незримым движением дома. Я потянулась, и моё тело отозвалось приятной мышечной болью — напоминанием о вчерашнем лифте. Потом память накрыла волной: договор, его поцелуй на прощанье, детская рядом.       Я села на кровати. На стуле у стены аккуратно лежала моя одежда. Я улыбнулась, трогая мягкую ткань футболки. Эта мелкая, почти незаметная забота снова тронула до глубины души.       Я быстро переоделась, на цыпочках вышла из комнаты. В квартире было тихо. Дверь в детскую была приоткрыта. Я заглянула внутрь: на большой кровати, под одеялом с динозаврами, спали двое. Леша лежал на спине, одна рука закинута за голову, другая обнимала маленький комочек, прижавшийся к его боку. Алиса уткнулась носом ему в подмышку, её светлые волосы растрепались по подушке. Они выглядели так мирно и беззащитно, что у меня в груди что-то ёкнуло. Я тихо прикрыла дверь.       Решила заняться чем-то и пошла на кухню. Из-за двери детской донёсся сначала тихий звук, похожий на храп, потом — сонное ворчание. Я улыбнулась, представляя, как Леша ворочается.       Кофе зашипел в кофемашине, наполняя кухню бодрящим ароматом. Я уже собиралась ставить на стол тарелки, когда услышала за спиной тихое шарканье босых ног по полу.       Обернулась. В дверном проёме стояла Алиса. Она была в пижаме с единорогами, которую я видела вчера, в одной руке она тащила за ухо того самого потрёпанного плюшевого зайца. Её глазки, как у отца, глаза были широко открыты от удивления и утренней сонливости. Мы смотрели друг на друга несколько секунд.       Потом она, не отрывая от меня взгляда, сказала чётко и ясно: — Папа разбудил меня храпом. А ты кто?       Её голосок был звонким и лишённым всякого смущения. Я отставила лопатку, вытерла руки о полотенце и присела на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне.       — Привет. Я Ксюша. А ты, наверное, Алиса? — Она кивнула, не выпуская зайца из рук. Её взгляд скользнул по мне, потом перешёл на сковороду с яичницей.       — Ты готовишь завтрак? — заинтересовано спрашивает она.       — Ага. Хочешь помочь мне накрыть на стол? Мы можем поставить вот эти тарелки, — Она подумала секунду, затем решительно кивнула и подошла ближе. Я протянула ей две лёгкие салатные тарелки.       Я наблюдала, как она ставит их, старательно выравнивая относительно друг друга. Потом она обернулась.       — А папа спит. Он всегда храпит, когда очень устал. Бабушка говорит, что он, как медведь, — тихо говорит она.       Я не могла сдержать улыбки: — Похоже на правду. Может, разбудим этого медведя запахом кофе?       Алиса вдруг нахмурилась, её бровки сдвинулись, и она стала поразительно похожа на Лешу в моменты раздумий: — Ты папина подруга? — спросила она прямо.       — Да, мы работаем вместе, — говорю я.       — Ты тоже поешь? — заинтересовано спрашивает она, я лишь киваю ей.       — Здорово! — её лицо снова озарилось улыбкой. — Мама говорит, что папа поёт как не очень хорошо, но я так не думаю. Он поёт мне колыбельные, они красивые. А ты как поёшь?       — По-разному, — честно ответила я, вставая и возвращаясь к сковороде, чтобы перевернуть яичницу. — Иногда громко, иногда тихо. Как получается.       — Спой что-нибудь, — попросила она без тени сомнения, подходя ко мне вплотную и заглядывая на сковороду.       Я рассмеялась: — С утра? Это жестоко, Алиска. Сначала надо покормить медведя и его дочку, а потом, может быть, и споём.       Она вздохнула, как взрослая, соглашаясь с неоспоримой логикой: — Ладно. А можно я разбужу папу?       — Конечно, — кивнула я. — Только осторожно.       Она деловито кивнула и скрылась в коридоре. Через пару секунд донёсся её звонкий голос: «Папа! Пааапа! Вставай! Ксю уже всё приготовила, а ты спишь!»       Через минуту в кухню, потирая глаза, вошёл Леша. Он был в тех же спортивных штанах, натянул какую-то чёрную футболку. Волосы торчали в разные стороны, на щеке всё ещё красовался след от подушки. На его шее были следы от засосов оставшиеся вчера.       Он посмотрел на меня, потом на накрытый стол, где Алиса уже сидела на своём стульчике и гордо демонстрировала, как она правильно расставила тарелки.       — Доброе… утро, — хрипло произнёс он. — Я, кажется, проспал самое интересное.       — Папа, Ксюша тоже поёт! — тут же выпалила Алиса. — Но она без кофе не хочет. Это смешно.       Леша подошёл к кофемашине, налил себе большую чашку. Когда он проходил мимо, его взгляд скользнул по мне, оценивающий, тёплый.       — Спасибо, — тихо сказал он.       — Не за что, — так же тихо ответила я.       Уголки его губ дрогнули в улыбке. Он сделал большой глоток кофе, зажмурился от удовольствия и подошёл к столу, усаживаясь напротив Алисы.       — Так, блинчики, говоришь? После такого омлета? Это надо заслужить.       — Ты всегда так говоришь, а потом делаешь, — с полным знанием дела заявила Алиса.       Завтрак прошёл удивительно легко. Алиса болтала без умолку — о садике, о подружке Кате, о том, как папа в прошлый раз пересолил блинчики. Леша подтрунивал над ней, поправлял, шутил. Я в основном молчала, наблюдая за ними. Это была их динамика, их мир.       Когда мы закончили, Леша встал, чтобы помыть посуду.       — Ксюша, ты останешься? — вдруг спросила Алиса, смотря на меня своими большими, тёмными глазами. — Мы можем поиграть в «Монополию». Или… папа может блинчики сделать. А ты споешь мне про пони.       Леша замер у раковины, не оборачиваясь, но я чувствовала, как он напрягся, слушая.       Я посмотрела на него, потом на неё.       — Мне нужно сегодня кое-куда по делам, — мягко сказала я. — Но, может быть, в другой раз?       Алиса немного надула губки, но тут же оживилась: — А ты придёшь в гости? С ночёвкой? Как вчера?       Леша медленно обернулся. Его лицо было невозмутимым, но в глазах я прочитала и вопрос, и предостережение, и что-то ещё… надежду?       — Если папа не будет против и если будет удобно, — осторожно сказала я, оставляя решение за ним.       — Конечно, не против, — быстро сказал Леша, его голос прозвучал чуть резковато. Он вытер руки полотенцем. — Но это… как договоримся. Взрослые сначала должны договориться.       — Как вы вчера договорились про мороженое? — уточнила Алиса.       Мы с Лешей переглянулись, и я увидела, как по его лицу пробегает тень той же неловкости и удивления, что чувствовала я. Дети всё видят и всё складывают в свою, прямолинейную картину мира.       — Примерно так, — улыбнулась я. — Только про мороженое договориться проще.       Я помогла убрать со стола, потом собралась. Мои вещи были уже сухими и аккуратными. Леша проводил меня до двери, пока Алиса смотрела мультики в гостиной.       В прихожей было тесно. Мы стояли друг напротив друга, и внезапная тишина после утренней суеты снова стала наэлектризованной.       — Спасибо, — сказал он первым. — За всё. Ты была… великолепна с ней.       — Она замечательная, — ответила я искренне. — И ты… хороший папа.       Он кивнул, глядя куда-то мимо моего плеча. Потом его взгляд вернулся ко мне.       — У тебя важные дела? Раз так спешишь? — спрашивает он.       — Мне нужно встретить Машу и Рому из аэропорта, машина Ромы в ремонте и я еще до их полета обещала встретить их, — тихо говорю я.       — Понятно, — кивнул он. Он замолчал на секунду, как будто что-то обдумывая. — Тогда, наверное, тебе точно пора. Чтобы не опоздать.       — Да, — согласилась я, чувствуя странную неловкость. Как будто я покидала не просто квартиру, а какое-то особенное, хрупкое пространство.       Я надела куртку, наклонилась, чтобы поправить шнурки на кроссовках. Когда выпрямилась, он был совсем близко. Он не прикасался ко мне, но его близость была почти осязаемой.       — Ксю, — он произнёс моё имя тихо, почти шёпотом. — Про вчерашнее… про наш договор. Я не передумал.       — Я тоже, — выдохнула я, глядя ему в глаза. В них не было игры. Была та самая, редкая прямая искренность.       — Тогда… до связи? — спросил он, и это был настоящий вопрос. Не риторический, не формальный. Он спрашивал, хочу ли я этого продолжения.       — До связи, Леш, — улыбнулась я. — Обязательно.       Он кивнул, и на его лице на мгновение появилось выражение облегчения, которое он тут же спрятал под привычной маской сдержанности. Он открыл дверь. Я обернулась, чтобы попрощаться, и увидела, как он стоит в дверном проёме, опираясь на косяк. Свет из квартиры выхватывал его силуэт, его непокорные волосы, тень от длинных ресниц на скулах.       — Пока, Ксюша! — из глубины квартиры донёсся звонкий голосок Алисы.       — Пока, Алиска! До встречи! — крикнула я в ответ.       Леша мягко улыбнулся этому обмену репликами и махнул рукой. Потом дверь медленно закрылась, оставив меня одну в гулком лифтовом холле. Пока я ехала вниз на лифте, достала телефон. Было несколько пропущенных звонков и сообщение от Маши.       «Приземлились, ждём багаж. Где ты, дуреха?».