Маглы не в ударе

Хогвартс после войны дышал иначе. Как-то с надрывом, но с каждым вздохом восстанавливаясь, словно выравнивая дыхание. Как зверь, переживший смертельную рану и всё ещё привыкающий к собственному шраму. Который вовсе не портил его, а отпечатался как бесценный опыт. Каменные стены помнили крики, заклинания, кровь. Но теперь всё стихло. Сейчас в этих стенах, под высокими сводами эхом отдавался смех, споры, грохот шагов и совершенно неуместные, почти кощунственные всплески обычной подростковой жизни. На восьмой курс вернулись не просто ученики. А выжившие, которым вдруг снова разрешили быть юными, беззаботными. И именно поэтому происходящее в общей гостиной выпускного курса выглядело одновременно абсурдно и до боли живо. В самом центре, на столе, среди разбросанных учебников, пустых чашек от тыквенного сока и недоеденных шоколадных лягушек мерцал странный, пульсирующий синим светом артефакт. Небольшой, круглый, похожий на перевёрнутый глаз с металлическими прожилками. Из него струилось изображение — чёткое, громкое, невероятно магловское. Хоккейный матч. Рон Уизли, развалившись в кресле так, будто это был его личный трон, буквально врос взглядом в эту светящуюся картинку. Его лицо горело, уши покраснели, а руки то сжимались в кулаки, то взлетали вверх в порыве бурного восторга. — ДА МЕРЛИНОВЫ ЯЙЦА! — заорал он, вскакивая. — ДАВАЙ ЖЕ, ДАВАЙ! КАК МОЖНО ТАК ПОЗОРНО ПРОМАХНУТЬСЯ?! Чья-то чашка дрогнула. Симус громко заржал. Дин, сидящий рядом, покачал головой с видом человека, который уже смирился с безумием друга. Летом Рон вместе с Гермионой отправился в гости к ее родителям. Гермиона всё же смогла вернуть им память. И теперь они были безумно рады за дочь, которая привела в родительский дом чудесного юношу с огненными волосами, веснушками и весёлыми искорками в голубых глазах. Именно о таком зяте они и мечтали. Распивая пиво с отцом невесты, Рон открыл для себя все прелести телевидения. И вместе с ним — целый магловский мир, в котором люди носились по льду, дрались, кричали и гоняли маленькую шайбу так, будто от этого зависела их жизнь. Он смотрел игру за игрой, валяясь на диване, закидывая ноги на подлокотник и без конца комментируя каждое движение игроков. Позже, вернувшись в Нору, Рон страдал так, будто у него отняли волшебную палочку. И сие тягостное чувство было вызвано вовсе не временной разлукой с невестой. — В Хогвартсе не будет телевизора, — ныл он Фреду и Джорджу, ходя за ними по пятам, как раненый гиппогриф. Близнецы, конечно, не могли пройти мимо такой трагедии. И вот теперь в Хогвартсе у Рона был подарок из «Всевозможных волшебных вредилок» — нелегальный, хитро спаянный артефакт, способный ловить магловские телевизионные каналы. Шедевр близнецов Уизли: опасный, непредсказуемый и совершенно гениальный. — ТЫ ВИДЕЛ ЭТО?! — Рон обернулся к Гарри, который сидел на подлокотнике кресла, делая вид, что ему всё равно, но всё-таки украдкой поглядывая на матч. — ОН ДОЛЖЕН БЫЛ ЗАБИТЬ! НО ЭТОТ ОЛУХ ОПЯТЬ ПРОМАХНУЛСЯ! Гарри лишь снисходительно усмехнулся. А в это время через портрет Полной Дамы с видом мрачного недовольства в гостиную вошли слизеринцы. Да, они тоже вернулись на восьмой курс. И выглядели так, будто сам факт их присутствия здесь был вынужденным перемирием с миром. Пэнси скривила губы, окинув светящийся артефакт взглядом. — Мерлин, что за магловская мерзость, — пробормотала она еле слышно. Блейз лишь лениво прислонился к колонне, скрестив руки на груди. А Драко Малфой… Он остановился на пороге. Его взгляд задержался не на матче, не на артефакте и даже не на орущем Роне. Он смотрел на Гарри — спокойно, почти скучающе, но с той едва заметной искрой интереса, которую мог заметить только тот, кто привык считывать каждое мимолётное изменение на его лице. — Уизли, — протянул Драко холодно, — если ты собираешься и дальше вопить, как тролль, будь добр, делай это в Запретном лесу. Там хотя бы оценят. Рон тут же повернулся к нему, вспыхнув: — Малфой, заткнись, а? Это, между прочим, мировой чемпионат! Драко фыркнул. — О, поздравляю! Вижу, война действительно закончилась, и мир окончательно спасён. А все величайшие подвиги свелись к тому, что величайший герой Британии смотрит, как маглы гоняют кусок резины по льду. Гарри усмехнулся уголком губ. А матч продолжался. Свет артефакта мерцал. Рон снова заорал. Слизеринцы закатили глаза. И где-то в древних стенах Хогвартса, среди призраков прошлого, начиналась совершенно новая история.

***

Прошло уже две недели, как они вернулись в Хогвартс. И Драко Малфой ненавидел всё в этом вечере. Он ненавидел этот пульсирующий магловский артефакт, мерцающий посреди их общей гостиной, как уродливая, нелепая пародия на волшебство. Ненавидел вопли Уизли, которые резали слух хуже визга мандрагоры. Ненавидел саму мысль о том, что взрослые, разумные люди могут добровольно пялиться на кучку идиотов в нелепых доспехах, скользящих по льду и гоняющих какой-то жалкий кусок чёрного… чего-то. — Это даже не спорт, — процедил он сквозь зубы, усаживаясь рядом с Блейзом. — Это цирк для маглов, у которых слишком много свободного времени. Пэнси презрительно хмыкнула. — Отвратительно. Посмотри на них — как тупое стадо гиппогрифов, — проворчал Драко, глядя на экран. Блейз лишь лениво усмехнулся. — Ты слишком много эмоций тратишь на то, что якобы презираешь. Драко бросил на него острый взгляд. — Я не трачу. Я страдаю. И страдал он вполне искренне. Каждый крик Рона отзывался в висках. Каждое движение на экране казалось хаотичным, бессмысленным, грубым. Эти игроки носились по льду, сталкивались, падали, вставали. И всё это ради какого-то жалкого гола. — Мерлин, — пробормотал Драко, — если бы я захотел смотреть, как толпа неуклюжих идиотов калечит друг друга, я бы прогулялся в ближайшую таверну. Он поднялся с дивана, собираясь уйти, и вдруг… замер. Не потому, что хотел. Не потому, что решил дать этому безумию шанс. Просто движение на экране внезапно стало другим. Быстрее, острее, напряжённее. Игроки будто превратились из неуклюжих фигур в хищников, скользящих по льду с пугающей точностью. Шайба (да, он услышал название этой неведомой магловской нелепости) летала между ними, как заколдованная. Толпа ревела. Камера приближалась, и Драко, сам того не замечая, сделал шаг ближе. Потом ещё один. И ещё. Он встал позади Рона. Скрестив руки на груди, напряжённый, с идеально прямой спиной — воплощение слизеринской надменности. Но взгляд его… был прикован к экрану. Он наблюдал за тем, как один из игроков прорвался вперёд, обошёл соперников, развернулся почти невозможным движением. И ударил. Шайба влетела в ворота. На мгновение мир замер. А потом — взорвался. — ДА-А-А-А-А! — заорал Рон, вскакивая так резко, что едва не опрокинул кресло. И в тот же миг, прежде чем Драко успел подумать, осознать, остановить себя — из его груди вырвался низкий, хриплый крик: — ДА!!! Он сам удивился звуку своего голоса. А Рон обернулся так резко, будто его окатили ледяной водой. — ТЫ ВИДЕЛ?! — выпалил он, глаза его сияли так, будто он только что лично забил этот гол. — ТЫ ЭТО ВИДЕЛ?! Драко замер. На долю секунды, всего на один удар сердца, он мог бы отступить. Саркастично усмехнуться, бросить что-нибудь ядовитое, разрушить момент. Но вместо этого он усмехнулся — не презрительно, а почти… победно. — Я видел, — коротко бросил он. И тогда случилось то, чего не ожидал никто — ни гриффиндорцы, ни слизеринцы, ни даже сами участники этой удивительной сцены. Рон, всё ещё на адреналине, вскинул руку. И Драко, не раздумывая, ударил по ней ладонью. Резко, звонко, почти воинственно. Их ладони встретились в коротком, крепком хлопке — как у двух бойцов, только что одержавших общую победу. Этот жест был диким. Неправильным. Немыслимым. Они оба замерли, осознав, что только что сделали. Рон моргнул. Драко медленно опустил руку, будто только сейчас понял, что она вообще двигалась. В гостиной повисла короткая, оглушающая тишина. Кто-то из гриффиндорцев подавился смешком. Пэнси замерла с приоткрытым ртом. Блейз тихо прыснул, качая головой. А Гарри, сидящий чуть в стороне, наблюдал за другом и соперником с едва заметной, кривоватой улыбкой. Рон первым нарушил молчание. — Эм… ну… хороший гол был, — пробормотал он, явно не зная, как вести себя дальше. Драко вскинул подбородок, возвращая привычную маску холодного высокомерия. — Не привыкай, Уизли, — бросил он. — Это была минутная слабость. Но когда он снова перевёл взгляд на мерцающий артефакт, в его глазах уже не было прежнего презрения. Там вспыхнуло что-то другое. Интерес, азарт. И, возможно, начало совершенно неожиданной одержимости.