Грех курит «Мальборо»

Ксено вяжет чёрный платок. Ткань скрывает её длинные платиновые косы, пряча мирскую красу, и лицо под этим покровом кажется строже, старше, словно уже отмеченным печатью терпения и несения креста. Под тяжёлыми подолами чёрных ситцевых юбок, доходящих до самого пола, не видно ног. Руки облечены в такие же тёмные перчатки: негоже прикасаться к святыне голыми пальцами, запятнанными суетой, страхом и повседневным грехом. На лице её — образ тихого, выученного спокойствия, почти благочестия. И всё же грудь ходит ходуном, дыхание сбивается, а пальцы беспокойно ищут опоры: юбка, край безвкусной белой рубахи, кромка повязанного платка или выпавшая белая прядь. Лишь бы праздность не выдала её помыслов, не вскрыла череп, как просфору, и не вынула оттуда всё то, о чём она даже не успела возмолиться. А ведь могла бы. Технически — могла. Церквушка деревянная. Небольшая. Потолки высоки, фрески чудны и наивны, с ликами святых, взирающих строго и безучастно, будто им давно известно всё наперёд. Здесь стоит запах: гарь воска, терпкий ладан и тяжёлый сияж греха, будто тот, уложенный людьми вместе с молитвами, отчаянно цепляется за стены и не хочет исчезать. Грех пахнет мускусом. Персональный грех Ксено — табаком. Порохом и железом. Может, зелёным чаем. Её грех цеплялся за худые плечи так же, как этот за стены. Он стонал, скалился, рвался наружу. Он рушил её изнутри, раздвигая веру, как края свежей раны, — лишь затем, чтобы тут же слизать алое. Грех сжимал ей щёки, тянул за лицо, смотрел так прямо и бесстыдно, что подкашиваются колени и немеют икры. Уингфилд проходит к исповедальне. Там её ожидают — и Господь, и батюшка. Рука замирает в воздухе, не решаясь ни перекреститься, ни отворить створку. Каждый шаг — как малое отречение. От табачного дыма, въевшегося в лёгкие. От лязга железа, от вкуса пороха на языке. От рук, которые знали и холод стали, и тепло чужого тела. От взгляда — того самого, что всё ещё живёт где-то под рёбрами, давит изнутри, не даёт склонить голову до конца. Господь всегда рядом — так её учили. В дыхании, что рвётся из груди. В скрипе половиц под шагами. В тягучем молчании икон, что смотрят не глазами, а знанием. Он здесь — в каждом вздохе ладана, в каждом огарке, истекающем воском, как плоть кровью. Но был ли Господь рядом, когда Ксено встретила её? Когда она — греховно прекрасная, будто сошедшая не с земли, а с божественных фресок, словно ошибка в замысле Творца или дерзкое исправление — явилась перед Уингфилд. С дымящейся сигаретой, зажатой в плотно смазанных помадой губах; с блузой, вульгарно распахнутой ровно настолько, чтобы не оставлять сомнений и не давать прощения; со взглядом голубых очей — пьянящих, бездонных, просторных, как небо в полдень, и таких же опасных, как море в штиль. Был ли Господь рядом в тот миг — или отвернулся? Или, быть может, смотрел слишком пристально? Её образ впился в память, как клеймо. Не как искушение — как откровение. В ней не было стыда, не было покаянного трепета, не было нужды склонять голову. Она помогала раздавать яблоки прихожанам — красные, налитые, пахнущие летом. Она болтала с людьми и служителями, незаметно доставая из-за спины сигарету, и при этом взгляд раз за разом возвращался к Ксено, задерживался дольше дозволенного. А Ксено — пряталась за кромкой своего платка, будто за последней оградой, смущённо закусывая губу. Она маневрировала меж столов, как по наитию, как по заранее начертанному пути. Всё ближе — к Уингфилд. Ксено отходила. От стола к столу. От прихожанина к прихожанину. От яблока к яблоку. Уингфилд уходила от людских глаз — к тени деревьев, к мареву сада, где воздух гуще и тише, где ветви шепчут не молитвы, а тайны. Туда, где хозяйственные склады стоят немыми стражами, где нет икон и лампад, ни благословляющего света. Где Господь, если и смотрит, то сквозь листву — издалека. И там, впервые, с неё слетел платок. С того дня грех обрёл лицо. Он больше не был безымянным — не дымом, не железом, не пороховой гарью. Он стал плотью и голосом, стал походкой, стал тем самым взглядом, что и сейчас живёт под рёбрами, не даёт согнуться, не даёт пасть ниц до конца. Грех смотрел изнутри — и ждал. Если Господь был рядом тогда — значит, видел. Если не был — значит, молчал. А молчание, как известно, тоже ответ. Ксено заходит внутрь исповедальни.       — Что тревожит тебя, дитя моё? — слышится из-за стены. Грех курит «Мальборо». Держит в руках оружие. Красит губы в красный и заплетает короткие волосы в пучок. И нежно снимает с Ксено одежды, позволяя вдохнуть чуть глубже — и растаять в сладком стоне. Платок падает к порогу.       — Ничего, Батюшка. Её грех зовут Стэнли Шнайдер.