Боже, царя храни

(От лица Коли). Я смотрел, как Феликс садится на стул для посетителей — тот самый, жёсткий, с прямой спинкой, на котором обычно сидели просители, чиновники, иностранные послы. Он сел с той особой, аристократической грацией, которая была у него от рождения: прямая спина, чуть склонённая голова, руки, аккуратно сложенные на папке из какой-то кожи. Папка была старой, потёртой по краям, с медными застёжками, которые он щёлкнул, открывая. Я услышал этот звук — тихий, металлический, — и во рту стало сухо. Феликс поднял на меня глаза. В них не было злобы. Было спокойствие. Уверенность. И ещё что-то, чего я не мог прочитать — может быть, удовольствие от того, что он сейчас сделает. Я приготовился к худшему. — Ваше Величество. — начал он, и голос его был ровным, почти ласковым. — Я понимаю, что то, что я Вам сейчас скажу, будет для Вас тяжело, но я считаю своим долгом — как верноподданный, как человек, который любит Россию и желает ей процветания — рассказать Вам правду. Я молчал. Смотрел на его руки, которые доставали из папки бумаги. Пожелтевшие, с выцветшими чернилами. Края у некоторых были обожжены — будто их вытащили из камина. — Вот. — сказал Феликс, кладя передо мной первый лист. — Письмо вашей матери к Распутину. Оригинал. — сделал акцент он. Видимо, чтобы я осознал всю серьёзность. Я осознавал. — Я достал его из архива, когда готовился к этой встрече. Я взял письмо. Бумага была тонкой, ломкой. Почерк - нервный, с наклоном вправо, с кляксами, будто писала женщина, которая плакала или торопилась. «Мой дорогой, мой единственный друг. — читал я. — Без тебя я не могу. Ты — моя опора, моё солнце. Молись за нас. Молись за Ники. Молись за Алексея. Я верю только тебе. Только ты можешь спасти Россию». Я положил письмо на стол. Поднял глаза на Феликса. — И что? — спросил я. — Моя мать искала утешения. Она верила и продолжает верить в Бога. И в людей, которые помогали её семье. Вы прекрасно это знаете, князь. Феликс улыбнулся — той самой, тонкой улыбкой, которая не касалась глаз. — Конечно, Ваше Величество. Но дело не в одном письме. Дело в системе. В том, как Распутин использовал эту веру. Он достал следующую бумагу. Это была копия дневника — чужого, незнакомого мне почерка. — Дневник Анны Вырубовой. — пояснил Феликс. — Фрейлины Вашей матери. Ближайшей подруги. Она писала: «Григорий Ефимович приходит к императрице каждый вечер. Они молятся. Иногда до утра. Она не принимает никого без его совета. Даже министров». Я сжал край стола. — Вырубова была экзальтированной женщиной. — сказал я. — Но она никогда бы не посмела так выразиться. У неё с Распутиным не было ничего, ровно как и у него с моей матерью! — грозно сказал я, нахмурившись. — Возможно. — легко согласился Феликс. — Но вот это - не преувеличение. Он достал третью бумагу. — Назначения министров за 1915–1916 годы. — сказал он. — Я сопоставил их с визитами Распутина к императрице. Каждый раз, когда он приходил, через несколько дней менялся кто-то из ключевых фигур. Протопопов, Штюрмер, Хвостов... Вы знаете эти имена, Ваше Величество? Это люди, которых Распутин продвинул. Бездарные, продажные, ненавидимые всей страной. Именно они развалили империю. Я смотрел на список. Некоторые имена я помнил — по той жизни. Другие — нет. Но я понимал, что Феликс говорит правду. Не всю. Но часть — правда. — И что вы хотите этим сказать? — спросил я, поднимая глаза от «документов» и смотрю на него. — Что Григорий Ефимович виноват в падении монархии? — Я хочу сказать. — Феликс подался вперёд, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Что он — главный враг России. Не немцы. Не революционеры. Он. Этот мужик, который втирался в доверие к Вашей семье, который лечил Вашего брата, который молился с Вашей матерью. Он — причина того, что народ возненавидел Романовых. Он — символ разложения, коррупции, безумия, которое охватило двор. Он достал ещё одну бумагу. Фотографию. Старую, выцветшую, но я узнал людей на ней. Распутин. Григорий. Тут он ещё помоложе, в крестьянской рубахе, с бородой, с фирменным пронзительным взглядом. Рядом с ним — Аликс. Моя жена. Моя мать. Она смотрела на него с обожанием. Таким взглядом она когда-то смотрела на меня... — я сглотнул. В душе появилась толи обида, толи ревность. Хм. Нельзя так. Юсупов специально это делает. Я знаю правду. — Посмотрите, Ваше Величество. — сказал Феликс. — Посмотрите, как она на него смотрит. Это не взгляд на духовника. Это взгляд женщины, которая... которая потеряла голову. Я отодвинул фотографию. — Вы переходите границы, князь. — сказал я, и голос мой был жёстче, чем я ожидал. Феликс не смутился. Только убрал фотографию обратно в папку. — Я перехожу границы. — согласился он. — Потому что речь идёт о судьбе России. Вы молоды, Ваше Величество. Вы не знаете, что творилось при дворе Вашего... — он запнулся. Николай II никак не может считаться моим отцом. — Нашего Николая Александровича. — медленно проговорил он. — А я знаю. Я видел. Я был там. Я слышал, как ваша мать называла Распутина «Спасителем». Я видел, как министры целовали ему руки, чтобы получить место. Я знаю, что страна ненавидела его. И через него - всю Вашу семью. Он замолчал. Достал последнюю бумагу — свёрнутую в трубочку, перевязанную лентой. — Это. — сказал он. — письмо Николая II. К Вашей матери. Он пишет ей из Ставки. Цитирую: «Дорогая, умоляю тебя, будь осторожнее с нашим Другом. Люди не понимают его. Они злятся. Я боюсь, что это повредит нам всем. Пожалуйста, не принимай решений без меня». Он положил письмо передо мной. Я не стал его читать. Я знал, что там написано. Я сам писал эти строки. В той жизни. И глубоко сейчас жалел об этом. — И что Вы хотите от меня, князь? — спросил я. — Чтобы я выгнал Григория Ефимовича? Чтобы я запретил ему видеться с моей матерью? Чтобы я отрёкся от человека, который спас жизнь моему брату? Феликс посмотрел на меня долго, пристально. Потом сказал: — Я хочу, чтобы Вы задумались, Ваше Величество. Чтобы Вы перестали смотреть на Распутина как на святого. Чтобы Вы поняли — он не святой. Он — авантюрист. Шарлатан. И человек, который уничтожил Вашу семью. Грязью. Сплетнями. Тем, что народ поверил в его близость к Вашей матери. Я молчал. Смотрел на разложенные передо мной бумаги. На письма, дневники, списки. На фотографию, которую он успел убрать. И думал: он прав. Частично. Григорий был не святой. Он ошибался. Он был груб, иногда жесток. Но он любил Россию. Любил и мою семью. Он спасал Алексея. Он поддерживал Аликс в трудные минуты. Он помогал мне... В той жизни. И в этой. — Я подумаю, князь. — сказал я сухо. — Оставьте бумаги. Я изучу их. Феликс кивнул. Встал. Поклонился. — Благодарю Вас, Ваше Величество. — сказал он. — Я надеюсь, что Вы примете правильное решение. Для России. Для себя. Он вышел. Я остался один. Смотрел на папку, на эти жёлтые, ломкие листы, и чувствовал, как внутри поднимается усталость. Не от бумаг. От лжи. От правды. От того, что прошлое не отпускает. Никогда. Я взял первое письмо — Аликс к Григорию. Перечитал. Она правда так писала. Правда верила. Правда любила. И её любовь была чистой. А Феликс превратил её в грязь. Я аж скривился. Затем отложил письмо. Взял фотографию. Григорий и Аликс. Она — счастливая. Он — серьёзный. Я смотрел на них и думал: «Что бы сказала Аликс, если бы узнала, что я читаю это? Что бы сказал Гриша?» Я убрал всё в папку, застегнул застёжки. Просто отодвинул на край — подальше от себя. Верить в это? Нет. Я знал, кто я. Я знал, кто Григорий. И я знал, кто такой Феликс Феликсович Юсупов. Тот, кто замышлял убийство. Тот, кто ненавидел Распутина не за «разврат» и не за «влияние», а за то, что тот видел его насквозь. За то, что тот знал правду о нём — о том, что Юсупов прятал за маской аристократа. Феликс не догадывается, кто я. Он видит только мальчика, похожего на покойного императора. Мальчика, которого можно обмануть, запугать, склонить на свою сторону. Но не знает, что этот мальчик помнит всё. Что он был там. Что он видел его, Феликса, на балах, в театрах, в Зимнем. Что он знал его ещё тогда — молодым, красивым, опасным. Я не стану делать то, что он хочет. Не выгоню Григория. Не поверю в грязные намёки. Не предам тех, кто был со мной всю жизнь — и в той, и в этой. Я взял перо. Обмакнул в чернила. Передо мной лежали бумаги — указы, доклады, прошения. То, ради чего я здесь. То, ради чего я вернулся. Не для того, чтобы слушать Юсупова. А для того, чтобы работать. Для страны. Для них. Для себя. Папка осталась на краю стола — ненужная, чужая. Я даже не взглянул на неё больше. Просто подписывал. Строка за строкой. Буква за буквой. Потому что это моё дело. И я его сделаю. Без подсказок. Без лжи. Сам.

***

Феликс Феликсович вышел из кабинета императора. Дверь за ним закрылась с тихим, почти неслышным щелчком. Он остановился на секунду, перевёл дыхание. Всё прошло не так, как он планировал. Мальчишка не дрогнул. Не испугался. Не усомнился. По крайней мере — виду не подал. «Ничего. — подумал Феликс, поправляя пальто. — Есть и другие пути». Он повернулся к адъютанту, который всё так же сидел за столом и что-то писал. — Капитан. — окликнул его Феликс. Голос был ровным, спокойным, без тени того напряжения, что кипело внутри. Адъютант поднял голову. — Слушаю вас, князь. — Императрица сейчас во дворце? Я хотел бы её навестить. По старой памяти. Адъютант помялся. Взгляд его скользнул по лицу Феликса, потом в сторону кабинета, будто он спрашивал разрешения у кого-то невидимого. — Александра Фёдоровна в своих покоях, князь. Она принимает редко, но... — он запнулся. — Можете попробовать. Я велю доложить. — Благодарю. — кивнул Феликс и направился в ту сторону, куда указал офицер. Коридоры Кремля были длинными, пустыми. Шаги гулко отдавались от высоких сводчатых потолков. Феликс шёл и думал. О том, что скажет. О том, как начнёт. С Александрой Фёдоровной нельзя было грубо. Нельзя было давить. С ней нужно было говорить мягко, почтительно, как с женщиной, которая много потеряла и теперь боится потерять ещё больше. «Она устала. — думал Феликс. — Она стара. Она боится за сына. Может быть, она тоже видит, что Распутин — это проблема. Может быть, она хочет, чтобы Коля был свободен. Свободен от этого «старца», от его влияния, от его странных речей». Он вспомнил императрицу — какой она была раньше. Высокой, прямой, с ледяными глазами и твёрдой волей. Теперь она стала другой. Старой. Больной. Одинокой. Муж умер, сын умер, остался только приёмный мальчик, девчонки, и этот мужик из Сибири, который почему-то стал её единственной опорой. «Странно. — подумал Феликс. — Почему не прогонит? Может быть, боится?». Он подошёл к двери. Остановился. Взялся за ручку, но не открыл. Подождал. Из-за двери послышались голоса. Женские. Спокойные. О чём-то своём. Феликс постучал. Тихо. Осторожно. Дверь открыла горничная — молодая, в белом переднике, с испуганными глазами. — Князь Юсупов. — сказал он. — Я хотел бы видеть Александру Фёдоровну. Горничная исчезла. Феликс ждал. Сердце билось ровно, спокойно. Он умел ждать. Через минуту её голос — негромкий, усталый, но всё ещё с той особой, царственной ноткой: — Пусть войдёт. Феликс вошёл. Александра Фёдоровна сидела в кресле у окна. Перед ней стоял маленький столик с чашкой чая и вязанием — она всегда вязала, когда нервничала. Её пальцы, тонкие, с потемневшими венами, лежали на коленях. Она смотрела в окно, на серое московское небо. — Здравствуйте, князь. — сказала она, не оборачиваясь. — Вы хотели меня видеть? — Ваше Величество. — Феликс поклонился, хотя она не смотрела. — Простите, что беспокою. Я хотел бы поговорить с Вами. О Вашем сыне. Она повернулась. В её глазах была усталость и настороженность. И ещё что-то — что-то, чего Феликс не ожидал. Тревога. — О Коле? — спросила она, слегка начав волноваться. — Что с ним? — С ним всё хорошо, Ваше Величество. — быстро сказал Феликс. — Он здоров. Но... я хотел поговорить о людях, которые его окружают. Александра Фёдоровна молчала. Феликс выдержал паузу, потом продолжил: — О Григории Распутине. Вы знаете, кто он. Вы знаете, что было раньше. Почему Вы позволяете ему быть рядом с Вашим единственным сыном? Она долго смотрела на него. Потом сказала тихо: — Григорий Ефимович спас Алексея. Он спас Колю. Он лечил их, когда врачи были бессильны. Он молился за них. Он — друг нашей семьи. — Друг? — переспросил Феликс, и в его голосе прозвучала едва заметная ирония. — Ваше Величество, простите, но весь Петербург знал, каким «другом» он был. Сплетни, слухи, грязь... — Сплетни! — перебила она, и голос её стал жёстче. — Сплетни, князь! Которые распускали такие, как Вы! Которые ненавидели его, потому что он был ближе к трону, чем Вы. Которым он мешал. Феликс опешил. Он не ожидал такого отпора. — Ваше Величество... — начал он, но она перебила. — Я знаю, князь, что вы думаете. Я знаю, что вы чувствуете. Но Коля — мой сын. И я не позволю никому влиять на него. Ни Вам! Никому! Она встала. Подошла к окну. Спина её была прямой, как струна. — Григорий Ефимович останется. Он нужен Коле. Он нужен мне. И если Вы пришли, чтобы посеять сомнения - Вы зря потратили своё время. Феликс молчал. Он не ожидал, что она так резко ответит. Что она так защищает Распутина. — Простите, Ваше Величество. — сказал он, кланяясь. — Я не хотел Вас обидеть. — Вы не обидели, князь. — ответила она, не оборачиваясь. — Я уже не в том состоянии, чтобы спорить. Я устала. И я не хочу больше говорить об этом. Если у Вас нет других дел — прощайте. Феликс понял, что разговор окончен. Он поклонился ещё раз, извинился, повернулся и вышел. В коридоре он остановился. Сжал портфель так, что побелели пальцы. «Не вышло. — подумал он. — Ни с ним, ни с ней. Они все как один — верят этому дебоширу. Слепо. Безрассудно. Глупцы.» Он пошёл к выходу. Шаги гулко отдавались от стен. «Но я не сдамся. Я найду способ. Рано или поздно.» У ворот он сел в автомобиль. Назвал адрес — гостиница «Националь». Всю дорогу молчал, глядя на проплывающие улицы. Думал. Искал новый ход. А в голове крутилось одно: «Что он им дал, чего не могу дать я?» Ответа не было. И это начинало раздражать.