Боже, царя храни

— Ты, главное, держись. — сказал Григорий. — Он только принюхивается. Как пёс к овчарне. Вынюхивает, где слабо. Я кивнул, не поднимая глаз. Девочки за столом притихли, даже Анастасия перестала крутить ложку. Аликс сидела прямая, бледная, сжимая в руках салфетку так, что побелели костяшки. — Мам. — позвал я обеспокоенно. — Ты в порядке? — я помнил, как она отреагировала тогда когда узнала, что Феликс нетрадиционной ориентации. Плохо было. Она не ответила. Только головой покачала, будто отгоняла что-то. — Мам. — повторил я громче. — Всё хорошо, Коля. — сказала она наконец. — Просто... не ожидала. Думала, он не посмеет. — А он посмел. — буркнул Григорий. — Он всегда смел. Смелость дуракам не в зачёт, одна храбрость. А ума ни на грош. — Вам-то, барышни, чего молчать? — спросил он, глядя на девочек. — Языки проглотили? — А что говорить? — ответила Ольга. — Неприятный человек. Мы его не звали. — Вот и я о том. — кивнул Григорий. — А он пришёл. Сам. Не званый. И не прошеный. И будет ещё приходить, чует моё сердце. Я поднял голову, посмотрел на него. — Думаешь? — Знаю. — ответил он, и в голосе его зазвучала та самая, старая, железная уверенность. — Я таких насквозь вижу. Он не успокоится, пока своего не добьётся. А добьётся он чего? Не знаю. Но добра не жди. — Григорий Ефимович. — тихо сказала Аликс. — Не пугайте детей. — А я не пугаю, матушка. Я правду говорю. От правды никуда не деться, хоть в Крым беги, хоть в Сибирь. Она всяко настигнет. Он допил чай, поставил блюдце на стол. — Ладно. Пойду я. У меня там люди ждут. — Какие люди? — спросил я. Я помнил, что были к нему раньше толпы, но вопрос сам собой вырвался. Такой я человек. — Да всякие. — ответил он, поднимаясь. — Кому подсобка нужна. У кого детки хворают. У кого деньжонок нет на хлеб. Я уж запись вёл, покуда вы в Крыму прохлаждались. Сегодня трое обещались притопать. Негоже людей кидать. Вздохнул он, кафтан поправил. — Ты, Коля, с Феликсом будь осторожен. Он скользкой, как ёрш в мутной воде. Пальцем не удержишь. — Знаю. — опустив взгляд в свою чашку, ответил я. — Ну, знаешь — и ладно. А я пойду. Люди ждут. Он вышел. Девочки зашептались, задвигались. — Коля. — позвала Анастасия, подходя ко мне и садясь на подлокотник. — А ты его выгонишь, если он опять придёт? Юсупова-то? — Выгоню. — твёрдо ответил я. — Обещаешь? — спросила Татьяна. — Обещаю. — также твёрдо ответил я. Татьяна поцеловала меня в макушку и вышла из-за стола. Сёстры последовали её примеру. Я остался сидеть за столом, сжимая кружку. Чай остыл. Я поставил кружку, встал. Стул от моего движения скрипнул по мрамору, а звук отдался эхом. — Мам, я в кабинет. Бумаги ждут. — Иди, Николенька. — кивнула Аликс. — Я тут сама. Я вышел. Коридор был пуст. Я пошёл к себе, но на полпути остановился. Свернул в другую сторону — к той комнате, где Григорий принимал людей. Дверь была приоткрыта. Я заглянул. Он сидел за столом, перед ним — женщина с ребёнком на руках. Мальчик лет пяти, бледный, с синими кругами под глазами. Кашлял сухо, надрывно. Женщина плакала, вытирала слёзы краем платка. — Не плачь, мать. — говорил Григорий тихо, и голос его был совсем другим — не тем, что за столом, а мягким, убаюкивающим, с сибирской протяжкой. — Глянь-ка на меня. Глянь, говорю. Она подняла голову. Он взял ребёнка из её рук, посадил себе на колени. Провёл ладонью по голове мальчика, по груди. Глаза закрыл. Шептал что-то — не разобрать. — Ты, главное, верь. — сказал он женщине, не открывая глаз. — Верь, что выдюжит. А он выдюжит. Слышь? Я знаю. Ребёнок затих. Кашель прекратился. Мальчик открыл глаза - мутные, усталые — и посмотрел на Григория. — Дыши, милый. — сказал Григорий. — Дыши ровно. Вот так. Молодец. — подбадривал он мальчика, которому уже стало легче в разы. Распутин подержал его ещё немного, потом отдал матери. — Вот. — сказал он. — Ему надо чая заварить из трав. И желательно запаривать... Как запаривать, скажу. И деньжат дам на лекарства. Ты не отказывайся, не надо. Детю нужнее. Женщина заплакала снова, но уже тише, благодарно. Кланялась, прижимая мальчика. — Спаси Вас Христос, Григорий Ефимович. Спаси Вас... — Ладно, ладно. — отмахнулся он. — Иди уж. Завтра приходи, погляжу ещё. А сегодня покой ему дай. И себе. Она вышла, поклонившись мне на пороге. Я посторонился. Заглянул в комнату. Григорий сидел, опустив голову, тёр переносицу. — Гриш. — позвал я. Он поднял глаза. — А, Коля. Чего не в кабинете? — Зашёл проведать. Интересно стало. — ответил я, подходя к нему. — Проведал? — он усмехнулся устало. — Ну, проведал. Видишь, люди ждут. Кому помочь надо. — Я вижу. — согласно кивнул я. — Вот и ладно. Иди. У тебя дела поважнее. А я тут... по-своему. Я постоял ещё секунду, потом повернулся и пошёл. К себе. В кабинет. К бумагам, которые не ждут. Но в голове всё крутилось: его голос, его руки на голове больного ребёнка, его «верь». И я думал о том, как мало нужно человеку, чтобы спасти. Григорий это умеет.

***

Феликс Феликсович Юсупов сидел в гостинице «Националь», в номере, который снимал уже третью неделю. За окном серело московское утро, внизу шумела улица — извозчики, редкие автомобили, голоса торговок. Он не спал всю ночь. Сидел в кресле, держа в руке старую фотографию, и смотрел на неё уже который час. На снимке был Николай II. Не молодой, в белом кителе, с бородой и усами, с теми самыми усталыми, добрыми глазами. Фотография была сделана в Ливадии, в 1913 году. Феликс достал её из семейного архива перед отъездом — зачем, сам не знал. Но теперь смотрел и не мог оторваться. Сходство было разительным. Не просто «похож» — одинаков. Тот же разрез глаз, та же линия губ, та же манера держать фуражку чуть набок. Феликс видел молодого императора — Коля Романов сидел напротив него за завтраком, и у Феликса перехватило дыхание. Он сдержался, улыбнулся, сказал что-то вежливое. Но внутри всё похолодело. «Не может быть. — подумал он тогда. — Просто совпадение. Случайность. Мало ли похожих людей на Земле». Но теперь, глядя на фотографию, он понимал — это не просто совпадение. Это что-то другое. Что-то, что не укладывалось в голове. Он отложил снимок, встал, подошёл к окну. Москва просыпалась. Где-то в Кремле, в своих покоях, сейчас вставал этот мальчик — император, который выглядел как покойный царь. Рядом с ним был Распутин. Феликс стиснул подоконник. Распутин. Тот самый мужик, которого он… нет. Не успел. Жаль. Он готовил убийство. Долго, тщательно. Пирожные с цианидом, револьвер, а там, что-нибудь придумал бы. Тело ведь надо убрать. Всё было продумано. Но в последний момент что-то пошло не так. Распутин не приехал. Сказался больным. А через неделю грянула революция, и стало не до того. Феликс тогда уехал за границу, а когда приехал, всё устаканилось, царь умер не пойми от чего. Бежать пытался, дурак, на трон взошёл его сын Алексей — болезненный, слабый, но живой наследник. Феликс не искал встречи с Распутиным. Думал, тот умер. Или забыт. Но он не умер. Он был здесь. При новом императоре. Снова влиял, снова лечил, снова говорил свои странные речи. «Что он такое? — думал Феликс. — Колдун? Бессмертный? Или…». Или он действительно тот, кем кажется? Тот, кто помогает царской семье не по приказу, а по зову сердца? Феликс отбросил эту мысль, как муху. Не мог он в это поверить. Не хотел. Слишком бредово. Но сходство Коли с Николаем II не давало покоя. Феликс начал копать. Тихо, осторожно, через старых знакомых, через архивы, через случайных людей. Выяснил, что Коля — приёмный сын Александры Фёдоровны, взятый из детдома в Тобольске. Что его настоящее происхождение неизвестно. Что он родился как раз в тот год, когда в подвале Ипатьева смертельно ранили царя и тот скоропостижно скончался, пытаясь бежать. «Совпадение? — думал Феликс. — Что происходит в этой чёртовой стране!?» Он не знал. Но решил, что должен выяснить. Любой ценой. Сегодня он снова поедет в Кремль. Попросит аудиенции у императора. Будет говорить о делах, о помощи, о финансах. Но на самом деле - будет смотреть. Искать. Проверять. Феликс усмехнулся, отошёл от окна. Взял с тумбочки старый, потрёпанный блокнот - он вёл его ещё в Петербурге, когда готовил убийство. Перелистал страницы, нашёл запись: «Распутин — тварь. Уничтожить». «А что теперь? — подумал он. — Теперь он - друг императора. Теперь эта собака чуть ли не член семьи. И я ничего не могу сделать. Пока». Он подло улыбнулся и закрыл блокнот, спрятав на дно ящика и прикрыв сверху газетами. Оделся, привёл себя в порядок. В зеркале отражался элегантный мужчина с острым, цепким взглядом — таким же, как при настоящем императоре. — Посмотрим, Григорий Ефимович. — сказал он тихо. — Посмотрим, кто кого. С этими словами Юсупов вышел из номера. Шаги затихли в коридоре. А на столе, осталась лежать старая фотография — Николай II смотрел в объектив усталыми, добрыми глазами. И улыбался. Как будто знал что-то, чего не знал Феликс.

***

Юсупов вернулся в гостиницу «Националь» после второй встречи с императором. Та прошла ещё более странно, чем первая. Коля Романов - молодой, бледный, с усталыми глазами — принял его холодно, но вежливо. Выслушал предложения о финансовой помощи, о поддержке старых аристократических родов, о «консолидации сил вокруг трона». И отказал. Снова. Тихо, но твёрдо. — Князь. — сказал Романов, глядя ему прямо в глаза. — Я ценю Ваше желание помочь. Но Россия не нуждается в помощи тех, кто ждёт от неё выгоды. Если вы хотите служить — служите. Без условий. С гарантией. Иначе — не надо. Феликс сдержал улыбку. Поклонился. Вышел. А в душе закипело. «Как он смеет? — думал он, шагая по коридорам Кремля. — Мальчишка, приёмыш, выскочка. И смеет учить меня, князя Феликса Юсупова, как служить России? Вздор!» Он сел в автомобиль, приказал везти себя в гостиницу. Всю дорогу молчал, сжимая трость. В голове крутилось одно: «Распутин. Это он. Этот пьяница. Он его настраивает. Он его учит. Он им управляет». Феликс знал Распутина. Знал его способность влиять на людей, особенно на женщин. Но чтобы мужчина — император — поддался его влиянию? Это было что-то новое. И пугающее. В номере он сбросил пальто, налил коньяку, выпил залпом. Сел в кресло, закрыл глаза. Думал. «Нужно действовать иначе. Не через помощь — через страх. Или через сомнение». Он вспомнил слова, которые когда-то сказал Николай ll: «Чтобы победить врага, нужно не убить его. Нужно заставить его союзников отвернуться от него». «Кто союзники Распутина? — подумал Феликс. — Император. Императрица-мать. Девицы. Все они верят ему. Но… почему? Почему этот мужик так им дорог?» Ответ напрашивался сам собой. Он видел, как Григорий смотрит на Колю. Не как слуга, не как лекарь. Как отец. Как защитник. И Коля отвечает тем же. Они были связаны чем-то, чего Феликс не понимал. Он встал, и направился к окну. Москва шумела. «Этого не должно быть. — подумал Феликс. — Я должен его убрать. Не физически — не получилось тогда, не получится и сейчас. Но мора-а-а-ально. Дискредитировать. Оттолкнуть от императора. Заставить усомниться». Он начал обдумывать план. У него были старые связи - люди, которые помнили Распутина по Петербургу. Которые знали его репутацию. Которые могли рассказать «правду» — ту, которую Феликс сам придумает или приукрасит. Он достал блокнот, начал писать. Имена. Факты. Слухи. Всё, что могло скомпрометировать Григория в глазах молодого императора. Особенно — слухи о его близости с императрицей Александрой Фёдоровной. Это было больное место. Феликс знал. «Расскажу Коле. — думал он. — Расскажу, как Распутин входил в спальню к его матери. Как они «молились» ночами. Как она называла его «Мой друг». Как он влиял на назначения министров. Как страна ненавидела его. Как из-за него рухнула монархия». Феликс усмехнулся. Он не верил в это сам. Но Коля - молодой, доверчивый, не знающий прошлого - мог поверить. А если он усомнится в Григории… тогда Феликс сможет войти в его доверие. Стать советником. Другом. И тогда… тогда он поведёт Россию туда, куда нужно. Без Распутина. Без этих странных, мистических связей. Он писал до вечера. Потом отложил перо, перечитал написанное. В блокноте были имена: Вырубова, министры, великие князья. Свидетельства, дневники, письма. Феликс знал, что не все они правдивы. Но правда была не важна. Важен был результат. Затем закрыв блокнот, спрятал в сейф. Завтра он поедет в Кремль снова. Не к императору — к императрице-матери. Попробует поговорить с ней. Узнать, что она думает о Григории сейчас. Может, она тоже устала от его влияния? Может, она тоже хочет свободы для сына? Князь вспомнил свои встречи с Распутиным. Тот, бородатый, с всевидящими глазами. Как он смотрел на Феликса - будто знал что-то. Будто читал его мысли. Тогда, в 1916-м, Феликс боялся его. Не физической расправы — другой, более тонкой. Боялся, что Распутин расскажет всем о его тайне. О той, которую он прятал глубоко внутри, но о которой знал весь Петербург. Но Распутин молчал. Не рассказал. Или не знал. Или знал, но не счёл нужным. Феликс так и не понял. Но теперь, спустя столько лет, он снова чувствовал этот холодный, пронизывающий взгляд. Даже когда Григорий не смотрел на него, Феликс знал — он всё видит. Феликс лёг спать. Снился ему Распутин. Он стоял на берегу Невы и смотрел на Феликса. Не говорил ни слова. Просто смотрел... и жутко улыбался. Феликс проснулся в холодном поту. За окном было темно. Он не стал зажигать свет. Сидел в кресле до утра, глядя в темноту, и думал о том, как победить того, кого, кажется, нельзя победить. Или можно. Но не так, как раньше. По-другому. Тонко. Как он умел.

***

Феликс Феликсович подъехал к кремлёвским воротам ровно в полдень. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжёлым, будто нависло над Москвой, готовясь упасть. Автомобиль остановился у ворот. Швейцар открыл дверцу. Феликс вышел, поправил пальто, взял портфель — тот самый, чёрный, с медными застёжками, в котором лежали его бумаги. Письма. Дневники. Копии. То, что должно было сработать. Он прошёл через ворота, мимо охраны, которая уже знала его в лицо. Молодой офицер козырнул, Феликс кивнул в ответ — вежливо, холодно, как и подобает аристократу, который разговаривает с прислугой. Шаги его гулко отдавались по каменным плитам. Он не торопился. У него было время. И план. В приёмной было тихо. Несколько человек сидели на стульях вдоль стены — просители, чиновники, военные. Они подняли головы, когда Феликс вошёл, но тут же опустили — фигура слишком значительная, чтобы пялиться. Адъютант, молодой капитан с аккуратной бородкой, сидел за столом и что-то писал. Увидев Юсупова, он отложил перо и поднялся. — Князь Юсупов. — сказал он нейтрально. — Государь вас не назначал. — Знаю. — ответил Феликс, останавливаясь перед столом. — Передайте, что я прошу аудиенции. Дело важное. Личное. — Государь занят, князь. У него совещание с министрами. — Я подожду. — вежливо отозвался Юсупов. Адъютант помялся. Феликс смотрел на него спокойно, чуть прищурившись. Взгляд у него был такой, что возражать не хотелось. — Я доложу. — сказал адъютант и вышел. Феликс остался стоять. Не сел. Не положил портфель. Просто ждал, глядя на дверь кабинета, за которой, он знал, сейчас сидел молодой император - тот, кто выглядел как Николай II, тот, кого растил и лечил Распутин, тот, кто смотрел на Феликса чужими глазами, но так знакомо. «Это просто мальчишка. — думал Феликс. — Сопляк. Думает, что всё знает. Что он умнее всех. Что его «старцу» можно верить.» Он вспомнил утро. Свой номер в «Национале". Фотографию на столе — Николай II в Ливадии, 1913 год. Он смотрел на неё до рассвета, пытаясь понять, как такое возможно. Не нашёл ответа. И решил - не искать. Просто действовать. Вернулся адъютант. — Государь примет Вас, князь. Через пятнадцать минут. Феликс кивнул. Сел на стул, положил портфель на колени. Достал папку — ту самую, с письмами. Перелистал. Всё на месте. Доказательства. Компромат. То, что должно было открыть глаза. «Главное — не давить. — подумал он. — Говорить спокойно, уверенно. Как человек, который знает правду. И который хочет помочь. Не навредить». Через пятнадцать минут дверь открылась. — Вас ждут, князь. Феликс встал. Поправил галстук. Вошёл. Кабинет был большим, светлым. Коля сидел за столом, перед ним — стопка бумаг. Он поднял голову, посмотрел на Феликса. Взгляд — усталый, спокойный, но с лёгкой настороженностью. — Здравствуйте, князь. — сказал он. — Вы хотели меня видеть? По какому вопросу? Феликс поклонился. — Ваше Величество. — сказал он. — Я пришёл поговорить о человеке, который находится рядом с Вами. О Григории Распутине. Коля отложил перо. Откинулся на спинку кресла. — О Григории Ефимовиче? — переспросил он. — Что вы хотите о нём сказать? — Правду, Ваше Величество. — ответил Феликс, кладя папку на край стола. — Всю правду. Кем он был. Что делал. Как погубил нашего глубокоуважаемого Николая Александровича. И как теперь пытается погубить вас. Коля не изменился в лице. Только руки, лежавшие на столе, чуть сжались. — Садитесь, князь. — сказал он. — Я слушаю. Феликс сел. Открыл папку. И начал.