Боже, царя храни

Началось всё незаметно. Слухи. Сначала в московских гостиных, потом в Петрограде, потом — по телеграфу — и в других городах. Шептались. Перешёптывались. — Слышали? При дворе снова этот мужик. Распутин. И новый император его слушает. Как Николай Александрович когда-то, Боже, царя храни. — мужчина перекрестился. — И императрица. Вся семья! Уму не постижимо! — Говорят, он царицу в спальне принимает. Непристойностями занимаются, что аж на нижних этажах слышно. Молится с ней ночами. Пф! Как же! — А мальчишка-император — он вылитый Николай II. Вы видели его? А я видел! Тот же взгляд! Та же походка! Даже голос! Не к добру это. Кто пустил эти слухи — никто не знал. Но догадаться было нетрудно.

***

Феликс Юсупов вернулся в Москву через три дня после своего визита в Кремль. Он не был в гостинице «Националь» — слишком много народу, слишком много глаз. Снял небольшую квартирку в Замоскворечье, у старой купчихи, которая сдавала комнаты тихим постояльцам без лишних вопросов. Платёж за полгода вперёд — и хозяйка забыла, как его зовут. В первой же комнате, которую он занял под кабинет, Феликс разложил на столе карту Москвы. Отметил Кремль в кружок. Отметил дом, где жила дальняя родственница одной из фрейлин. Отметил казармы, где стоял полк, верный старой гвардии. Потом достал блокнот — тот самый, с пожелтевшими страницами, исписанный мелким, аккуратным почерком. Улыбнулся и начал действовать.

***

Частный сыщик появился через неделю. Его звали Пётр Иванович Замятин. Бывший жандармский ротмистр, уволенный за «излишнее усердие» — на самом деле за то, что слишком много знал о делах, которые не следовало знать никому. Он был невысок, плотен, с водянистыми глазами и сильными, жилистыми руками. Говорил тихо, ходил почти бесшумно. В совершенстве владел искусством быть незаметным. Феликс нанял его через подставное лицо — булочника из Лефортова, который был должен Замятину старый карточный долг. Встреча состоялась в трактире на окраине города, куда Феликс приехал в пролётке, сменив два извозчика по дороге. — Мне нужно знать о нём всё. — сказал Феликс, глядя на сыщика из-под полей шляпы. — Кто он? Откуда взялся? Кто его настоящие родители? Почему императрица взяла его из детдома? И что за человек этот Распутин? Где он пропадал все эти годы? Чем занимался? С кем встречался? Замятин слушал, кивая. Иногда задавал уточняющие вопросы — короткие, по делу. Ничего лишнего. Феликс отвечал. Потом протянул конверт — толстый, увесистый. — Задаток. Половина. Остальное — когда увижу результат. — жёстко сказал он сыщику. Замятин взял конверт, не пересчитывая. Сунул во внутренний карман поношенного сюртука. — Срок? — Две недели. Но чем раньше — тем лучше. Замятин кивнул, встал, поклонился и вышел. Запахло табаком. Феликс остался один. Допив остывший чай, он усмехнулся и тихо сказал сам себе: — Теперь, Григорий Ефимович, мы посмотрим, что Вы скрываете.

***

В Кремле, тем временем, Феликс начал действовать через третьих лиц. У него были старые связи. Люди, которые помнили Распутина. Которые ненавидели его. Которые боялись его. Которые хотели отомстить — за унижение, за ссылку, за то, что их карьеры рухнули в 1917-м и не восстановились. Одним из них был бывший флигель-адъютант, которого уволили после революции. Другим — старая графиня, потерявшая всё имущество и теперь доживавшая свой век в маленькой комнатке на окраине Москвы. Третьим - мелкий чиновник из Министерства двора, который знал все ходы и выходы, все сплетни и тайны, и был готов поделиться ими за небольшую плату. Феликс встречался с ними по отдельности. В трактирах, на вокзалах, в случайных пролётках. Говорил тихо, убедительно, почти ласково. Объяснял, что речь идёт о благе России. О спасении молодого императора от тлетворного влияния. О том, что им — тем, кто знает правду — нужно объединиться. — Вы помните, — говорил он, глядя в глаза собеседнику. — как страна ненавидела этого человека? Как народ проклинал его? Как армия отказывалась подчиняться приказам, зная, кто их отдаёт? Всё это было из-за него. Он — причина падения монархии. И сейчас он снова у трона. Молодой император слеп. Императрица слепа. Только мы, народ, можем их спасти. Собеседники кивали. Соглашались. Обещали помочь. Кто-то действительно верил. Кто-то соглашался из страха. Кто-то — из любви к деньгам. Феликс не разбирал мотивы. Ему был важен результат.

***

Подкуп людей из Кремля — следующая часть плана — оказалась сложнее. Прислуга была предана. Охрана — обучена не брать взяток. Но Феликс знал — у каждого есть слабое место. У кого-то больная мать, которой нужны дорогие лекарства. У кого-то сын, которому нужно устроиться на хорошую должность. У кого-то — долги, карточные или любовные. Он начал с мелких. Горничная, которая приносила завтрак в покои Александры Фёдоровны. Женщина лет сорока, худая, с вечно опущенными глазами. Её муж работал на заводе и сильно пил. Денег не хватало на еду. Феликс узнал об этом от старой графини, у которой эта горничная когда-то служила. Он встретился с ней на нейтральной территории — в маленькой чайной, где она иногда завтракала после утренней смены. Представился другом семьи. Сказал, что беспокоится о здоровье императрицы. Попросил... ничего особенного. Просто присматривать. Замечать. Запоминать. Кто приходит. О чём говорят. В каком настроении государь. В каком настроении её величество. — Я не прошу вас делать ничего противозаконного. — говорил Феликс, положив на стол конверт. — Просто наблюдайте. Записывайте. Раз в неделю — передавайте записку через булочную на углу. И Вы получите ещё столько же. Горничная колебалась недолго. Взяла конверт. Сунула его в карман передника. Не обернулась, выходя.

***

Сплетни, которые Феликс запустил через своих людей, начали приносить потихоньку плоды. В гостиной одной из великих княгинь, в Петрограде, за вечерним чаем зашёл разговор о молодом императоре. Кто-то сказал, что он слишком бледен. Кто-то — что он слишком замкнут. Кто-то — что он слишком похож на Николая Романова. — А вы знаете, — сказала вдова старого генерала, понижая голос до шёпота. — что он — вылитый Николай Александрович? Те же глаза. Те же жесты. Даже голос. Моя покойная сестра, которая была фрейлиной, говорила — такие совпадения не случайны. — Что вы имеете в виду? — спросила молодая княгиня, округлив глаза. — Ничего. — ответила вдова, отхлёбывая чай. — Просто... странно очень. И этот Распутин... Снова рядом! Снова у трона! Не кажется ли вам, что история повторяется? Разговор перешёл на другие темы. Но осадок остался. Сплетня ползла дальше.

***

Влияние на девочек Феликс начал через их знакомых. У Ольги была подруга, с которой она переписывалась с детства — дочь отставного генерала, жившая теперь в Москве. Подруга получила от кого-то «достоверные сведения» о Распутине и в письме к Ольге делилась ими, как бы между прочим. «Ты только представь, Оленька, — писала она. — этот человек, который сейчас у Вас во дворце, раньше был главной причиной ненависти к Вашей семье. Народ проклинал его. И Вас через него. Неужели ты не боишься? Неужели не помните? Неужто твой брат ничего не знает?» Ольга прочитала письмо, побледнела, но ничего не сказала. Только убрала его в ящик стола. У Татьяны был другой подход — через благотворительность. Эту знакомую даму, которая жертвовала деньги на госпитали, Татьяна уважала. И эта дама однажды за обедом сказала, как бы невзначай: — Вы знаете, Татьяна Николаевна, я слышала странные вещи. Говорят, что Григорий Ефимович — не тот, за кого себя выдаёт. Что при старой власти он был... — она замялась. — ну, Вы сами знаете. И что сейчас он снова пытается влиять на императора. Не кажется ли Вам это опасным? Татьяна промолчала. Но слова запали в душу. Марию и Анастасию Феликс решил трогать пока не стал. Они были слишком молоды, слишком непосредственны. Могли проговориться. Могли сказать что-то лишнее. Феликс предпочитал действовать через старших — осторожно, мягко, как бы невзначай.

***

Григорий, конечно, чувствовал эти удары. Он видел — по тому, как косились на него в коридорах, как шептались за спиной, как отводили глаза. — Псы. — буркнул он однажды, проходя мимо кучки придворных, которые тут же замолчали и разошлись. — Кто? — спросил я, вышедший из кабинета и заставший эту сцену. — Враги, Никола. Враги. — Григорий вздохнул, поправил кафтан. — Юсупов раскинул сети. Теперь кусают со всех сторон. И не узнаешь, кто - друг, кто — враг. — Что делать? — спросил я. — А ничего. Пока что — ничего. — ответил Григорий. — Жить. Работать. Не поддаваться. Они ждут, когда мы испугаемся. Не будем бояться — ничего у него не получится. Я кивнул. Но в душе поселилась тревога. Та самая, которую я знал по прошлой жизни. Которая начиналась с шёпота. А заканчивалась всегда одинаково. Плохо.

***

Вечером того же дня в Кремле был небольшой праздник. У Марии день рождения. Исполнилось двадцать три — или уже двадцать четыре, она сама сбилась со счёта и отшучивалась. Гостей набралось немного: несколько старых друзей семьи, пара генералов, министр двора, его помощник, да ещё две пожилые дамы из тех, что помнили ещё ту, прежнюю жизнь. Аликс настояла — нельзя же совсем без людей. Мария сначала стеснялась, потом согласилась. Стол накрыли в малой столовой. Не в парадной — там слишком гулко, слишком пусто для такого вечера. Здесь, в тесноватой, но уютной комнате, горели свечи, пахло цветами. Мария выбрала их сама — белые розы, как в Ливадии когда-то. Я пришёл пораньше, помогал расставлять приборы, спорил с лакеями, куда поставить графин. Григорий же заранее сказал: — Ты, Коля, гостей принимай, а я на кухне посижу. Не надо мне лишних взглядов и поджатых губ. — Гриш... — начал было Коля, но он только рукой махнул. — Сказал — не надо. Люди придут, начнут шептаться: «Распутин за столом, Распутин с императором, опять всё по-старому». — зло сказал он. — Мне Ваши праздники без надобности. Ты иди, веселись. А я чайку попью, с поварихой поболтаю. Она, может, пирог испекла. И ушёл. В гостиную не заглядывал, в столовую — тем более. Сидел на кухне. Пил чай из блюдечка. Беседовал с прислугой. А я пошёл к гостям.

***

Девочки были в светлых платьях — Мария в голубом, Ольга в розовом, Татьяна в нежно-зелёном, Анастасия в сиреневом. Когда они входили в столовую, под руку с матерью, гости вставали. Генерал с нашивками за ранения козырял. Министр двора кланялся, чуть сгибаясь в пояснице. Дамы приседали, кто умел, кто — нет. Мария смущалась. Она всегда смущалась в дни Рождения, когда внимание приковано к ней. Но держалась ровно. — Благодарю Вас, господа. — сказала она, садясь во главе стола рядом со мною (я был на стороне гостей). — Прошу, не церемоньтесь. Я смотрел на неё и думал: «Какая она взрослая. Какая красивая. И какая чужая теперь — и родная одновременно». Аликс села напротив меня. Дамы и генералы по обе стороны. Было тесно, шумно, весело. Подавали стерлядь, потом рябчиков, потом какое-то желе, которое, по словам повара, готовилось два дня. Мария то и дело смеялась, косилась на меня, переглядывалась с сёстрами. Генерал Ермолов, старый, грузный, с багровыми щеками, вдруг поднял рюмку и провозгласил: — За здоровье именинницы! И за здоровье Государя императора! Многая лета! — Многая лета. — поддержал министр двора. — Многая лета. — прошептали дамы. Мария покраснела. Поднесла к губам бокал с шампанским, отхлебнула маленький глоток. Я поднял свой. — Благодарю Вас. — сказал он. — За Марию Николаевну. За её терпение, за её доброту, за то, что она есть. Мария посмотрела на меня. Глаза у неё были влажные. Я чуть коснулся её локтя. — Давай. — сказал тихо, чтобы слышала только она. — Улыбнись. Им нужна твоя улыбка. Ну? — подбодрил я её. Она улыбнулась. Разговор за столом шёл, как водится, о разном. Сначала о погоде — весна запаздывала, снег не таял, дороги развезло. Потом о здоровье — у генерала подагра, у министра бессонница. Потом — осторожно — о политике. — Ваше величество, — начал министр двора, тонко улыбаясь. — позвольте спросить... как обстоят дела с земельной реформой? Ходят разные слухи... — Слухи всегда ходят. — перебил я его, не поднимая глаз от тарелки, продолжая разрезать рыбу ножом. — А реформа идёт. Медленно. Но идёт. — И когда же мы увидим результаты? — поинтересовался он. — Когда они будут. Не раньше. — в таком же тоне ответил я. Министр замолчал. Генерал кашлянул в кулак. Дамы переглянулись. — Государь. — подал голос помощник министра, молодой, с острыми, цепкими глазами. — А правда ли, что Вы намерены ограничить власть крупных землевладельцев? Я отложил вилку. Посмотрел на него. Взгляд был спокойный, но собеседник смутился, отвёл глаза. — Правда. — ответил я. — Земля должна принадлежать тем, кто её обрабатывает. Я так считаю. — Но, Ваше величество. — вмешался генерал. — Это же разорит дворянство! Это же... — Это спасёт Россию. — перебил Коля. — Я так считаю. — и снова взял вилку. — К столу, Господа. Еда стынет. — перевёл я тему. Министры замолчали. Дамы — тоже. Мария под столом сжала мою руку, показала большим пальцем другой — одобряю. Я чуть улыбнулся. Анастасия, сидевшая напротив, вдруг спросила: — А где Григорий Ефимович? Почему он не с нами? Все переглянулись. Мария опустила взгляд. Ольга чуть покачала головой — мол, не надо. Но Анастасия не унималась. Она наклонилась ко мне, и шёпотом спросила: — Коля, где Григорий Ефимович? Мы его приглашали? — Приглашали. — ответил я также тихо, чтобы никто не слышал. — Он отказался. Сказал, что ему на кухне лучше. — Почему? — спросила она. — Потому что не любит шума. — придумал я отговорку. — А мне кажется... — начала Анастасия, но Ольга её перебила. — Настя, не сейчас. Потом спросишь. — шикнула она ей. Анастасия надулась, но замолчала. Гости сделали вид, что ничего не слышали в начале. Этот то разговор они не могли расслышать, а первый вопрос расслышали очень хороло и каждый сделал свой вывод. Генерал налил себе водки, выпил, поморщился. Дамы заговорили о бальных платьях, которых давно уже не носили. После ужина был кофе. В гостиной девочки сели на диван, гости — в кресла вокруг. Марию поздравляли, дарили подарки — кто брошь, кто книгу, кто щенка, кто просто доброе слово. Мария смущалась, краснела, благодарила. Я стоял у окна, смотрел на тёмные стены Кремля. Думал о своём. О Григории, который на кухне сидит. О слухах, которые вползают в столовую вместе с гостями. О том, что эти генералы и министры смотрят на меня и видят — кого? Императора? Или мальчика, который играет во взрослые игры? — Ваше величество. — подошёл помощник министра. — Простите, если мой вопрос показался неуместным. — Забудьте. — ответил я, не поворачиваясь. — Я просто... беспокоюсь о России. Как и Вы. — Будет и Вам, и России. — сказал я, также не глядя. — Было бы терпение. Помощник поклонился и отошёл. Гости разъехались к полуночи. Стало тихо. Мария прошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. — Коля. — позвала она тихо. — Ты думаешь, они нас ненавидят? Те, кто сегодня был? — она не оборачивалась. — Они смотрели на нас и видели... — она не снала, как продолжить. — ...Старых барышень, у которых нет будущего? Или... — Не думай о них. — сказал я, подходя. — Они не стоят твоих мыслей. — Ты меня жалеешь? — слегка согнув бровь в неверии, спросила она. — Я тебя люблю. Это разные вещи. — спокойно сказал я. Мария взяла меня за руку. — И я тебя люблю, папа. — прошептала она. — Только ты молчи. Никому не говори. Это наша тайна. Я прижал её к себе. — Никому. — сказал в макушку. — Наша. Если бы она знала, сколько раз в той моей жизни они меня просили о таком, и каждой из них я отвечал одинаково. Они мои дети, даже если им будет по пятьдесят лет.

***

Внизу, на кухне, Григорий сидел за столом, доедал остывший пирог и прихлёбывал чай из чашки. Рядом, на лавке, дремал кот. — Ну что. — сказал он коту. — Отгуляли именины? Машка довольна? Кот мурлыкнул. Не то одобрительно, не то просто так. — И то хлеб. — вздохнул Григорий, вытирая усы от чая рукой. — А ты, Ваше Сиятельство, пойдём-ка спать. Завтра новый день. Новые заботы. И новые враги. Кот спрыгнул с лавки, потянулся и пошёл за ним. Григорий поднялся, перекрестился на образ в углу и вышел в коридор. Там было тихо. Только часы где-то вдалеке пробили полночь. — Григорий Ефимович. — окликнула его горничная. — Вас Государь ищет. — А пусть ищет. — буркнул Григорий. — Я спать пошёл. Устал. Не до него. Но всё равно пошёл в сторону гостиной.