Боже, царя храни

Пока заговорщики сидели в камерах, ожидая суда, в их квартирах, особняках и загородных домах шли обыски. Я отдал приказ — провести тщательно, без шума, но с полной выкладкой. Григорий сам следил за этим, хотя я и не просил. Он сказал: «Я хочу знать, что они там прячут. Мне это важно». Через два дня мне доложили. И то, что нашли, заставило меня надолго замолчать и впасть в шок. В особняке Юсупова, в тайнике за книжным шкафом, обнаружили арсенал: несколько револьверов, патроны с экспансивными пулями. Рядом лежали флаконы с ядами: цианистый калий, стрихнин, ещё что-то, названия я не запомнил. Были и письма — старые, пожелтевшие, Датированные ещё тысяча девятьсот шестнадцатым годом. В них Юсупов, Дмитрий Павлович и Владимир Пурешкевич обсуждали план убийства Григория Распутина. Детали: пирожные с ядом, револьвер, прорубь на Неве. Те самые планы, которые не сбылись только потому, что Григорий не пришёл в тот вечер. Но это было не всё. Были и новые письма — свежие, датированные этим годом. В них обсуждалась попытка убийства Григория уже сейчас, после того как они поняли, что он снова у трона. Были и намёки на то, что я тоже должен быть устранён — как «ненужный элемент», судя по записям. Я читал эти строки и чувствовал холод в груди. Дмитрий Павлович хранил свои записи в потайном сейфе. Там были дневники, в которых он описывал своё желание участвовать в заговоре, свои сомнения и свою ненависть к Распутину. А также — карта Москвы с пометками, где можно укрыться в случае провала. Пурешкевич был наименее осторожен, что удивительно. Видимо не знал, что дела обстоят настолько плохо. У него в кабинете, в ящике стола, нашли папку с надписью: «Операция „Чистка“». Внутри — списки людей, которых нужно было убрать после моего устранения. Затем Григорий, несколько министров, и даже двое из моих адъютантов. — Ну что, Никола. — сказал Григорий, когда я дочитал последнюю бумагу. — Видишь, какие они? Не толлко враги, а убийцы с подготовоенным планом. Они хотели посадить на твоё место своего удобного, им, человека. Я сжал бумаги в руке и долго смотрел в окно. Потом сказал: — Я принесу эти бумаги в суд. Враои должны быть наказаны.

***

Суд над Юсуповым, Романовым и Пурешкевичем был назначен на 15 марта 1937 года. Я не хотел затягивать. Чем дольше они сидят в камерах, тем больше слухов, тем больше недоверия к власти. Я решил: процесс будет открытым. Пусть все видят. Пусть знают, что правосудие есть и оно свершится. Мне разрешили объединить два заседание в одно. Утром суда я оделся особенно тщательно, но не как император на парад. Простой тёмный костюм, белая рубашка, без орденов и регалий. Только императорский знак на лацкане. За завтраком Аликс смотрела на меня с беспокойством. — Ты уверен, что хочешь быть там? — спросила она, наливая мне чай. — Я должен. — ответил я, беря чашку и размешивая чай ложкой. Затем, дзынькнул ложкой о борт сервиза и положил на блюдце, с характерным звуком. — Это мой долг. И мой выбор. — Я поеду с тобой. — сказала она твёрдо. — Нет. — я покачал головой, хмурясь. — Это будет тяжело. Я не хочу, чтобы ты это видела. — Ники, я сильная. И я хочу быть рядом. — упёрлась она. — Знаю. — я улыбнулся и поцеловал её в щёку. — Но я должен сделать это сам. Как император. Как глава семьи. Пожалуйста, останься здесь. Присмотри за нашими дочками. Она помолчала, потом кивнула. — Хорошо. Но если что-то пойдёт не так... — Я пришлю Григория. — успокоил я и положил поверх её руки свою руку. Григорий, сидевший в углу, хмыкнул: — Я и так буду там, Коля. В зале. Как зритель. Чтоб глазами посмотреть на этих гадов. — Только без драк. — улыбнулся я и посмотрел на него. — Обещать не могу. — усмехнулся он мне.

***

Зал суда был переполнен. Журналисты, представители общественности, старые аристократы, несколько офицеров, простые люди — все хотели видеть, как будут судить тех, кто пытался убить императора. Но они не знали многого. Я сидел на специальном возвышении, чуть выше судейского стола. Я не вмешивался в процесс. Я был свидетелем. Но моё присутствие давило на всех. И на обвиняемых, и на защиту, и на публику. Юсупов сидел на скамье подсудимых. Он был бледен, под глазами синяки, нос ещё не до конца зажил. Но держался он прямо, даже с каким-то вызовом. Дмитрий Павлович выглядел растерянным, то и дело оглядывался на выход. Пурешкевич сидел мрачный, сжав зубы, и смотрел в пол. Судья — Агафон Витальевич Демьянов, пожилой, с седой бородой, в чёрной мантии — открыл заседание. — Слушается дело о государственной измене, покушении на жизнь Государя Императора и его приближённых, и организации антигосударственного заговора. Подсудимые: князь Феликс Феликсович Юсупов, Великий князь Дмитрий Павлович Романов, Владимир Митрофанович Пурешкевич. — он посмотрел на них. — Подсудимые, признаёте ли Вы свою вину? Юсупов поднял голову. Встал со скамьи, отряхнул одежду, будто она испачкана, и с отточенной, спокойной до невозможности манерой речи стал говорить: — Я не признаю себя виновным в покушении на Государя. Я действовал во благо России, пытаясь остановить влияние Григория Распутина, который, по моему мнению, угрожал монархии. — он оглядел зал. — Я стою здесь не как убийца, а как человек, желающий совершить свой долг перед Россией. Я могу рассказать достоверную информацию об этом человеке. Я обвиняю Григория Распутина в том, что он, прикидываясь святым старцем, является самым гнусным лицемером и развратником, каких только знала и знает история. Его похождения с женщинами — и в столице, и в родной деревне — не были тайной для всего Петербурга; он пользуется своим положением, чтобы удовлетворять свою похоть, и при этом продолжал называть себя Божьим человеком. Я обвиняю его в пьянстве, в бесстыдных дебошах в ресторанах и публичных домах, где он позорил не только своё имя, но и имя нашего Великого Государя, — Юсупов показал на меня взглядом. Я сжал зубы, но сохранял спокойствие. — чьим доверием проходимец так нагло злоупотребляет. Я обвиняю его в том, что он был вором и конокрадом ещё до своего возвышения — это известно из документов, и он сам не отрицал своих прежних преступлений, хотя позже старался представить их как наветы врагов. Я обвиняю его в принадлежности к хлыстовской секте, в том, что он практиковал радения и выдавал свои бесноватые припадки за пророчества, обманывая и царскую семью, и простой народ. Но главное, господа, я обвиняю его в том, что этот неграмотный мужик захватил власть над императрицей и через неё управляет всей Россией. Он назначает и смещает министров и по сей день. Он диктует военные решения. Он толкал нашу армию к поражениям, и каждый его совет приносит новые жертвы. Он сознательно действует на руку врагам Отечества — есть сведения, что он является агентом немецкой разведки, а если и нет, — Юсупов улыбнулся нервно. — то его влияние было столь же гибельным, как и прямое предательство. Он разрушает монархию изнутри, он сеет хаос и разложение, и все его чудеса — лишь обман, прикрывающий корысть и жажду власти. Я, Феликс Феликсович Юсупов, не мог больше смотреть, как этот авантюрист губит Россию. И я сделал то, что должен был сделать каждый, — я хотел избавить нашу страну от этой чумы. И я не раскаиваюсь, ибо спасение Отечества было выше любого закона. — Юсупов отдышался и сел на своё место, заложив ногу на ногу и отряхнув с брюк невидимую грязь. В зале воцарилась тишина. Все переваривали сказанное. Затем послышались выкрики. Люди орали про гнусную ложь, про казнь Юсупова. Другие же поддержали его и требовали нового суда. Судья застучал молотком. — Тихо, господа! Тихо, прошу вас! Успокойтесь! — все замолчали. Затем судья посмотрел на Дмитрия Павловича и поинтересовался его намерениями. Тот, запинаясь, сказал: — Я не хотел убивать Государя. Я хотел только удалить Распутина. Я... — Вы стреляли в Государя? — перебил судья. — Нет, но я знал о плане... и не помешал. Я сожалею. Пурешкевич поднял голову и выкрикнул: — Я НЕ ЖАЛЕЮ! Я СЧИТАЛ И СЧИТАЮ, ЧТО РАСПУТИН — УГРОЗА РОССИИ! И если бы я знал, что он воскресил покойного императора... Это колдовство! Это безумие! Наш Государь — не тот, за кого себя выдаёт! Зал загудел. Я поднял руку. Тишина. — Господин Пурешкевич, — сказал я, и голос мой прозвучал спокойно, но жёстко. — Вы имеете право на своё мнение. Но я здесь не для того, чтобы доказывать, кто я. Я здесь, чтобы ответить на обвинения в покушении. Я жив. И Вы ответите за то, что пытались меня убить. Пурешкевич хотел что-то сказать, но судья остановил его: — В суде говорят по очереди. Прокурор стал зачитал обвинение: предумышленное покушение на жизнь императора, организация заговора, подкуп должностных лиц, распространение ложных сведений, попытка бегства из страны и это только малая часть того, что Вы сотворили. Свидетели: швейцар, горничная, врач, который осматривал князя Юсупова. Все подтвердили, что видели, как господин Юсупов выбегал из номера, весь в крови, как увозил Государя. Но Григорий, который стоял в углу зала, рядом со мною, покачал головой. — Они врут, Коля. Убийцы. — шепнул он мне на ухо, когда я обернулся на него. — Аккуратнее с ними. — я кивнул. Я знал. На втором заседании суда прокурор поднялся и объявил: — Ваша честь, в ходе обысков, проведённых в жилищах подсудимых, обнаружены вещественные доказательства, которые проливают свет на всю глубину их преступного замысла. Он начал перечислять. В зале повисла тишина. Когда он достал экспансивные пули и флаконы с ядом, кто-то ахнул. Когда зачитал письма тясяча девятьсот шестнадцатого года — с планами убить Григория Распутина — зал загудел. Когда объявил, что были найдены и новые планы убийства — уже в этом году — раздались возгласы ужаса и негодования. — Среди прочего. — продолжал прокурор. — была обнаружена папка с планом физического устранения более десяти высокопоставленных лиц, включая Григория Ефимовича Распутина, двух министров и адъютантов Его Величества. — ЭТО КЛЕВЕТА! — закричал Пурешкевич, вскакивая. Лицо его было багровым от злости. — ПОДДЕЛКА! МЕНЯ ПОДСТАВЛЯЮТ! — конвойные усадили его обратно. Судья взглянул на улики, на письма, на пули. Попросил передать ему на стол. — У нас есть экспертиза почерка. Подписи подтверждены. Это не подделка. — сказал он, получая вещи убийц. Юсупов сидел молча. Я видел, как побелели его костяшки, когда он сжал пальцы. Дмитрий Павлович опустил голову — он не мог отрицать, потому что его собственные дневники лежали перед судьёй. — Я не знал, что они планируют убить Государя. — тихо сказал он. — Я хотел только убрать Распутина... — Вы лжёте! — прокурор развернул письмо. — Вот Ваша подпись под планом операции «Чистка». Вы обсуждали устранение Николая Николаевича. Дмитрий Павлович побледнел и замолчал. Когда подошла моя очередь давать показания, я встал. Зал затих. — Я не буду говорить о том, кто я. — начал я. — Я не буду говорить о чудесах. Я расскажу, что произошло в ту ночь в гостинице «Националь». Я пришёл по вызову князя Юсупова. — я указал на него рукой. Теперь была его очередь смотреть на меня ненавидяще и слушать. — Он показал мне письма, якобы изобличающие Григория Ефимовича. Я отказался верить. Тогда он предложил мне сделку: я убираю Григория Ефимовича и делаю его, князя, своим советником. Я отказался. Тогда он напал на меня. Он сломал мне руки, выстрелил в ногу, потом в живот. Я прилагаю суду медицинские осведетельствования. — я замолчал, давая словам осесть. Я просил одного из своих врачей помочь мне оформить бумагу. Это было взаправду, просто, сейчас этого не было видно. — Я был на волосок от смерти. Но Григорий Ефимович спас меня. Он вытащил меня из гостиницы, оказав помощь и привёз в Кремль. Князь Юсупов был заперт в своём номере, в целях безопасности и исключения очередного нападения. — зал ахнул. — ЭТО ЛОЖЬ! — закричал Юсупов. — ЧИСТЕЙШЕЙ ВОДЫ ВРАНЬЁ! — Тишина! — ударил молотком Агафон Витальевич. Юсупов попытался встать, но конвойные удержали его. — Я не лгу и не стал бы. — сказал я. — В первую очередь, я представляю лицо нашей страны, а во-вторую: у меня есть доказательства: письмо Феликса Феликсовича, следы крови, которые Вы видели на месте, и свидетели. Я жив и требую справедливости по закону. Защита Юсупова пыталась строить линию: «Государь не является настоящим государем, он самозванец, Распутин его подставил». Но судья пресёк это. — Вопрос о личности Государя не входит в компетенцию данного суда. Мы рассматриваем покушения. Факты: Юсупов, Дмитрий Павлович и Пурешкевич участвовали в заговоре с целью устранения действующего императора и его товарища — Григория Ефимовича Распутина, обвинений к которому не доказано, а выдумано с целью дискредитации власти монархии. Доказательства по попытке покушения на вышестоящего и Государя имеются в полной мере. Прошу всех встать. Заседание окончено и перенесено на трт дня, с целью обдумывания сроков для подсудимых. Мы встали и вышли. Убийц вели другой стороной, чтобы они не пересекались со мной и гражданами. Григорий шёл рядом со мной. — Я не думаю, что суд смягчит им приговор. — сказал я, садясь в машину. — Не волнуйтесь, Ваше Величество, не смягчит. Я вижу. — сказал мне Григорий. — Садитесь. Вместе проедем до Кремля. — предложил я ему, не закрывая дверь и отодвигаясь на правое сиденье. — Спасибо, Государь, но я пройдуся пешком. Подумать хочется. — вежливо отказался он. Я кивнул и закрыл дверь. — В Кремль. — тихо сказал я шофёру, смотря в окно. Машина тронулась. Люди, идущие мимо, стали мелькать перед глазами от набиравшего скорости автомобиля.

***

Через три дня, после всех допросов и свидетельств, судья огласил приговор. — Князь Феликс Феликсович Юсупов — признан виновным в государственной измене, покушении на жизнь Государя Императора и Григория Распутина, и организации заговора. Приговаривается к пожизненной ссылке в Сибирь, в посёлок Туруханск, без права переписки и выезда. Любые попытки избежать наказания будут жёстко пресечены. — Юсупов сжал зубы и уже не скрывал своих чувств. Он губами сказал мне: «Сдохни». Я не стал заострять своё внимание на этом. Григорий показал ему кулак. Люди в зале, увидевшие этот жест стали улыбаться. Юсупов хотел было встать, но его удержали на месте. — Великий князь Дмитрий Павлович Романов — признан виновным в соучастии. Приговаривается к пятнадцати годам тюремного заключения. — Дмитрий в шоке посмотрел на судью и Феликса. Феликс посмотрел на него ненавидяще. Дмитрий нахмурился, что-то про себя подумал, кивнул еле заметно, и отвернулся к Пуришкевичу, чей приговор был озвучен в ту же секунду. — Владимир Митрофанович Пурешкевич — также признан виновным в соучастии и распространении ложных сведений. Приговаривается к двадцати годам тюремного заключения. — Пурешкевич ударил по столу с такой силой, что я почувствовал эту волну, исходящую из пола. Дмитрий вздрогнул. Феликс улыбнулся такой реакции любовника, да и в целом ситуации. Его всё забавляло. Зал охнул от удара. Некоторые, сидящие сзади, стали потихоньку собирать свои вещи и уходить. Они послушали всё, что было нужно. Я посмотрел на Григория, тот лишь кивнул мне.

***

После суда я сидел в кабинете Кремля, глядя в окно. Григорий поставил на стол принесённые две фарфоровые чашки и тарелку печенья, от которого немного шёл пар. — Ну что, Царь. — сказал он, беря и кусая печенье. — Свершилось. Ты их не убил, ты их отправил подальше. Это мудро. — Ссылка в Туруханск. — задумчиво сказал я, смотря на карту и вспоминая это место. — М-м-м... Это почти смертный приговор. Там холодно, голодно, дико. Я не хочу, чтобы он умер. Но я не могу оставить его на свободе. Он должен отвечать за свои действия. — медленно и тихо сказал я, смотря на карту. — А ты и не оставил. — ответил Григорий, отпивая чай. — Он будет жить... Долго... И каждый день будет вспоминать, что он не смог тебя убить. Я считаю это победой. Я кивнул. Потом спросил: — А Дмитрий? Он же мой родственник... Я сомневаюсь, что... — Он знал, что творил, и не пытался исправить это. Он заслужил эти пятнадцать лет. А там — может, помилуешь, если покажет себя с хорошей стороны. У него есть возможности измениться. У таких как он. Уж поверь. Он не до конца поехавший. — Григорий взял с моего стола фотограыию в золотистой рамке. Там были изображены мои жена и все дети, когда я ещё был собой. Это бвл зимний период. Алёша лет девяти сидит боком на своём пони, подаренном моей мамой на его День Рождение. Аликс обнимает его со спины. Он улыбается той лучезарной улыбкой, что я очень ценил в минуты того счастья, потому как во время болезни его было почти невозможно развеселить. Девочки сидят в линию перед пони и кривляются. Аликс улыбается той уставшей улыбкой манери, которая воспитывает пятерых, но она спокойна, ведь все живы и здоровы. На перчатках и одежде у всех налип снег, но это не мешало в тот день никому рано уходить домой. Григорий посмотрел задумчиво на фото, перекрестил их и аккуратно поставил на место, будто боялся уронить. — А Пурешкевич? — не отводя взгляда от фото, которое он ко мне повернул ровно также, как оно стояло, но затем глянув на него, спросил я. — Он слишком опасен, чтобы быть на свободе. Двадцать лет — это справедливо. — сибирским говором сказал он. Я кивнул. Этого было достаточно.

***

Через несколько дней мне пришло письмо из тюрьмы. От Юсупова. Он просил встречи перед отправкой в ссылку. Я долго думал, но согласился. Даже морально подготовился. Мало ли, какой от него можно ожидать сюрприз. Я не планировал подходить к нему слишком близко. Мы встретились в его камере. Он сидел на скамье. Осунувшийся ещё сильнее, но всё ещё с тем же вызовом в глазах. — Зачем ты позвал меня? — спросил я, смотря в его глаза. За моей спиной закрылась дверь. — Чтобы сказать, что я не жалею о том, что сделал. — сказал он с напыжженной улыбкой. — Я жалею, что не смог тебя убить. Ты — угроза. Тебя воскресили. Ты не должен был вернуться. — А я вернулся. — тихо ответил я и оглянулся. Рядом никого. — И это — моя судьба. А твоя судьба — жить в ссылке и думать о том, что ты хотел сделать и сделал. Ты стал врагом для этой страны, и я не желаю тебя видеть на этих землях. Он невесело усмехнулся. — Ты прав. Но я всё равно не сдамся. Я верю, что Россия будет свободна от таких, как ты и этого чёртового пьяницы. — Как я? — спросил я медленно. — От тех, кто любит её? От тех, кто хочет её спасти? Боже, Феликс, когда ты таким стал? Я не узнаю тебя. — выдохнул я. — От тех, кто не должен быть на троне. — продолжил он. — И стал я тем, кем всегда был. Ты просто этого не видел. — грубо дополнил князь. — Прощай. Надеюсь, ты найдёшь покой в Сибири. — грустно сказал я и вышел. Дверь за мной захлопнулась.

***

В поездку на вокзал я не поехал. Поехал Григорий. Он хотел увидеть, как их увозят. Вернувшись, он сказал: — Юсупов не смотрел на народ даже. Только на небо. И крестился, бкдто ему Господь простит все грехи. Дмитрий плакал, Пурешкевич проклинал всех. Но они уехали. — я благодарно кивнул. — Теперь мы можем не беспокоиться за наши жизни. — сказал я. Григорий посмотрел на меня, но одновременно его взгляд скользнул мне за спину, сквозь, нахмурился и кивнул. Я тоже нахмурился с его непорятной реакции, но спрашивать не стал. Мало ли, что он вспомнил. Будь что-то важное, сказал бы. Значит, что-то его. Пусть. Он пошёл в сторону машины. Я обернулся. Сзади никого не было. Я был почти один, не считая людей в разных местах, стоящих небольшими группками и болтающих. Вздрогнув, я погладил себя быстро по плечу и оглянулся, чтобы этот нервный жест никто не жаметил. Сердце чуть быстрее стало биться, но я успокоил себя мыслью, что заработался, а ведь сегодня ещё бумаг 30 на подписание и совещание с министрами в девять вечера. Я пошёл в сторону дворца, где уже здороваясь кивнули гвардейцы.

***

Через месяц я получил письмо из Туруханска. Короткое: «Я не намереваюсь извиняться, но должен сказать, что, пересмотрев все свои взгляды на Распутина — я изменю своё мнение. Это не значит, что я приму Вашу позицию, Вашего Величество. Можете не беспокоиться за меня. Приношу свои соболезнования по поводу той ссоры, что между нами произошла. Князь Ф. Ю. Девятнадцатое апреля, тысяча девятьсот тридцать седьмой год, Туруханск». Я прочитал его дважды, потом убрал в ящик. Написал ответ: «Живите. И, если сможете, будете полезны даже там. Возможно, это Ваше искупление. Император Всероссийский, Николай III Николаевич Романов.».

***

Два года пролетели незаметно. Я подписал больше указов, чем за предыдущий год. Не нужны ошибки прошлого. Не хочу ждать. Не хосу надеяться, что кто-то сделает за меня. Я помнил ошибки и действовал иначе. Земли я отдал крестьянам. То, что обещал, и что входило в наш уговор. Не в аренду, не в долг, а по-настоящему. Я подписал указ, который позволял выкупать участки за символическую плату. Крестьяне плакали, когда узнали. Я видел их слёзы — и в них не было горечи. Только надежда. Школ открыл столько, сколько мог. Не только в городах — в деревнях, в сёлах, в самых глухих местностях. Учителей готовили мои профессора, приглашали, я платил учттелям так, чтобы они не уходили в другие места от нехватки жалования. Дети учились читать, писать, считать. Это потихоньку становилось нормально. Да. При мне тогда и так было построенно более пятидесяти тысяч школ, но надо развиваться дальше. Пятьдесят тысяч — это очень мало на нашу прекрасную и широкую страну. Девочки учились наравне с мальчиками. Бесплатно. Я сделал так, что если раньше учились только до четвёртого класса, а дальше они платили за своё обучение, то теперь было одиннадцать классов. Всё было очень организовано. Дети, буквально вчера сидящие на пне и кидающие в речку камни, потому что об их селе почти никто не знал, сегодня с невероятной тягой желали познавать грамоту в шестидесяти метрах от дома. Но один бы я не справился. Аликс, моя замечательная жена, помогала мне с этим. Она сидела над списками вместе со мной до глубокой ночи и проверяла, чтобы ни одна деревня не осталась без школы. Мы даже сделали школы для взрослых. От восемнадцати до семидесяти лет, также на бесплатной основе. Классы подразделялись, как и детишек. От восемнадцати до двадцати пяти в одном классе, от двадцати пяти до тридцати пяти в другом, от тридцати пяти до сорока. Пяти в третьем, от сорока пяти до пятидесяти пяти в четвёртом, от пятидесяти пять до шестидесяти пяти в пятом и от шестидесяти пяти до семидесяти в шестом. Разные темы разговоров, окружение: всё учитывалось. Также мы построили новые больницы и обновили старые. Я помнил, как в той жизни люди умирали отбанальной простуды, потому как не было лекарств, или были, но денег на них не было. Теперь лекарства были, как и очень хорошие врачи. Я разрешил из-за границы приезжать, платил им хорошо, давал жильё. Они ехали. Лечили они на бесплатной основе. Не было смысла просить с пациента, если гоударство дополнительно платило к их основной зарплате. Ещё я не забыл, как в Тобольске мы увязали в грязи. Теперь дороги строили везде. Не для парадов, а для жизни. Крестьяне могли вывозить урожай, купцы — свои товары. Деньги шли хорошо. Я видел, как люди меняются. Их лица становятся другими. Не такими, как в той жизни — испуганными, затравленными. А спокойными, даже счастливыми. Я не был уверен, что заслуживаю их доверия. Но я знал — они дают мне шанс. Второй. Григорий всё ещё был рядом. Старше, седее, но всё такой же — с хриплым голосом, с этим взглядом. Он не лез в мои дела, но я знал — он следит. Он всегда следил. Однажды мы сидели в моём кабинете. Вечер, за окном темнело. Я сидел за столом, перебирал бумаги на столе, Григорий — в кресле у камина, в котором горел огонь. — Гриш. — сказал я, не отрываясь от бумаг. — Я всё сделал правильно? Как считаешь? Он не ответил сразу. Почесал бороду, помолчал. — А ты как думаешь, Царь? — спросил он, отрывая взгляд от газеты, которую читал. Девочки от него не отставали. Были учителями похуже, чем те, кто научили его на начальном этапе читать в монастыре. Заставили читать, вот и читает. — Я думаю, что сделал много. Но не знаю, хватит ли на долго. — Хва-а-атит. — сказал он. — Или нет. Время покажет. Но ты сделал больше, чем мог. И это важно. — Я исправил ошибки? — спросил я. — Те, что мог... — ответил он, смотря мне в глаза. — Ты не сможешь изменить прошлое. Это не под силу ни одному человеку. Но ты изменил будущее для многих. Для них. — он кивнул в сторону окна. — Для тех, кто живёт сейчас. И для тех, кто ещё родится. — я кивнул. Он был прав. — А ты доволен? — поинтересовался я. Он усмехнулся. — Доволен. — прогундел он. — Ты не поверишь, Коля, но я горжусь тобой. Вот зуб ставлю. Хошь? Я улыбнулся. — Ты редко говоришь такие слова. — Зато в тебя верю также, как во Всевышнего. — ответил он мне и перекрестился на икону Николая Чудотворца, висящую в углу моего кабинета. — Ты стал другим, Никола. Не таким, каким был. И это хорошо. Ты был очень добра, а сейчас пытаешься заставить их слушаться. Так и надо. Русским нужна крепкая рука, иначе обленятся. — Кнут и пряник? — с ухмылкой спросил я. — Может быть и это... — загадочно протянул сибирским говором он мне, и также улыбнулся, что аж глаза заблестели. Мы помолчали. За окном сгущались сумерки. — А ты? — спросил я. — Ты счастлив? Он посмотрел на меня. В его глазах была та же усталость, что и всегда. Но и что-то новое. — Я счастлив, когда вижу, что вы все живы, здоровы. — признался он. — Что вы не голодаете, не боитесь, не прячетесь. Я счастлив, когда ты улыбаешься. Када девочки смеются. Када Александра Фёдоровна поёт старые песни... Какой у неё чудесный голос. — он помолчал. Я улыбнулся и кивнул. — Это и есть счастье, Никол. Не в том, чтобы что-то иметь. А в том, чтобы видеть, что твои близкие живы и тебе больше ничего от жизни не надо. Я хотел ответить на это благодарными словами, но в дверь постучали. Вошёл адъютант. — Ваше Величество, Григорий Ефимович. — сказал он, покланившись поочереди нам. — Внизу люди. Из деревни, что за рекой. Говорят, хотят поблагодарить. Человек тридцать, не меньше. Я удивился. — Они что-то просили? — Нет, Ваше Величество. Они просто пришли. Говорят, хотят сказать «спасибо». Лично. Я посмотрел на Григория. — Что думаешь? — Иди. — сказал он, не двигаясь с места. — Они ждут. Я тут посижу. — Ты не пойдёшь? — нахмурив брови, спросил я. — Не. — он махнул рукой. — Они не ко мне пришли. Они к тебе пришли. Иди. Я пока тут. Я встал, поправил мундир, спустился по лестнице. В холле действительно стояли люди. Я на мгновение замер — такая толпа в моём доме, без предупреждения, это было неожиданно. Даже испугался слегка. Воспоминания о той жизни, о толпах, которые кричали проклятия, — они не уходили. Но я взял себя в руки. Они стояли нестройно, но спокойно. Мужики в простых рубахах и брюках, женщины в платках, ребятишки жались к матерям. В руках — кто с узелком, кто с караваем хлеба, кто с кувшином молока. Увидев меня, зашевелились, закрестились, закланялись. Я подошёл ближе. Глянул на них — на эти лица. Суровые, обветренные, но в глазах не злоба, а благодарность. Я облегчённо вздохнул. — Здравствуйте. — сказал я и покланился. Они заговорили. Нестройно, перебивая друг друга. Но я разобрал главное — они пришли благодарить. Старый мужик, видно старший среди них, шагнул вперёд, снял шапку — лысый уже почти, но глаза ясные. — Ваше Величество. — сказал он, и голос его дрожал. — Простите, что без спросу. Мы из Ольхово, что за рекой. Деревня наша — сто двадцать дворов. Мы пришли... Земля у нас теперь своя, батюшка. Настоящая. Мы такого отродясь не знали. Спасибо. — я хотел ответить, но он поднял руку, не давая перебить. — Погоди, царь-батюшка. Дай слово сказать. Мы не избыли отродясь. Не умеем говорить красиво, как Ваши министры. Мы по-простому скажем. — он перевёл дыхание. — Вот. Сын мой старший в школу ходит. Учится читать. Говорит, может, в город поедет, учителем будет. Мы и не чаяли, а он вон... — мужик поморщился и сглотнул. — Больница у нас теперь. И фельдшер свой. Не надо в город ехать, когда дитё захворает. Дорогу сделали — теперь телега идёт, не вязнет. Товар возим. Жить легче стало. — он обернулся на своих. Те загудели согласно. — Мы не знаем, как и благодарить. — закончил он, сжимая в рвках шапку. — Не царское это дело — с мужиками речь вести. Но мы пришли. Чтоб Вы знали — не зря стараетесь. Ой не зря. Мы видим. Он хотел поклониться, но я подошёл и взял его за руку. — Встаньте. — сказал я спокойно. — Не надо кланяться. — он поднял голову. Глаза влажные, но улыбается. — Идите, садитесь, — я кивнул на лавки у стен. — Вы с дороги, устали. Они переглянулись — будто не ждали такого. Потом задвигались, сели кто куда. Я сел рядом с ними, на простую лавку. Бабы вытирали глаза. Старик протянул мне узелок: — Вот. Яйца. Свежие. И сало. Сами коптили. Не побрезгуй, царь-батюшка. Я взял узелок, передал адъютанту. — Спасибо. — сказал я. — На кухню. — сказал я подбежавшему адъютанту. Старик снова заговорил: — Мы сначала боялись, батюшка. Думали — опять обманут. Как при царе-то было старом — земля есть, а ты как батрак на ней сидишь. А тут... — он развёл руками. — Бумагу дали. С печатью. Читать я не умею, но сын прочитал. Честно теперь. — и добавил тише, почти шёпотом: — Ты, слышь, Государь, бают, ты — тот самый. Что тогда помер. И вернулся. Это правда? Я посмотрел на него. В его глазах не было страха, но вопрос прозвучал — и я почувствовал, как внутри всё напряглось. Я не мог сказать правду. Не ему. Не сейчас. Не всем сразу. Это было слишком, слишком рано и слишком опасно. — Слухи. — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я поудобнее сел на стуле. — Враги специально сеют панику. Хотят народ смутить, чтобы я ослаб. Не верьте. Я — тот, кого Вы видите. Просто человек, который старается сделать страну лучше. Вот и всё. Старик помолчал. Потом кивнул, но в глазах его я видел — он не до конца поверил. Или не хотел поверить. Но он кивнул. — Слухи, значит. — задумчиво сказал он. — Ну, слухи и есть слухи. А мы вот приходим, видим — дела. Не слова, а дела. За это тебе, Государь, от души спасибо. — он положил руку на сердце. Я кивнул, облегчённо выдохнув. — Спасибо, что верите. — сказал я ему. — И что пришли. Я не подведу. Старик ещё раз поклонился и отошёл к своим, которые стояли у двери. Остальные тоже повторно поблагодарили и ушли. Я остался один со своими мыслями.