Боже, царя храни

(От лица Коли. Март 1937 года. Утро после драки). Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в плечо. Ровно, тепло, спокойно. Я не сразу открыл глаза. Боялся спугнуть это чувство. Тело было лёгким, нигде не болело. Григорий сделал своё дело. Я был жив и здоров. Открыв глаза, я оглядел комнату. Она была залита утренним светом. Солнце пробивалось сквозь шторы, золотило стены, играло на полированной мебели. За окном уже шумела Москва — далеко, приглушённо, будто в другой жизни. А здесь, в спальне, было тихо. Только наше дыхание. Аликс спала. Она лежала рядом, уткнувшись носом мне в плечо, одна её рука лежала у меня на груди, другая — под моей головой. Волосы рассыпались по подушке, седые, но всё ещё густые. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд. Морщины, складки у губ, тени под глазами: но она всё равно была красивой. Самой красивой. Я вспомнил вчерашнюю ночь. Наш разговор. Слёзы. Её голос, когда она сказала: «Я знаю». И потом — долгое молчание, когда мы просто сидели рядом, держась за руки. Потом она устала, прилегла, не уходя. Я не прогонял. И вот уже наступило утро. Она ещё спала. Я осторожно обнял её, боясь пошевелиться лишний раз. Прижал к себе, как когда-то, в той жизни, когда она была моей женой, а не матерью. Она вздохнула во сне, придвинулась ближе, и я замер. А потом я задумался. 1917 год. Ей было сорок шесть. Красивая, статная, с гордой осанкой и ледяными глазами, которые теплели только для меня и наших детей. А сейчас ей сколько уже? Шестьдесят шесть? Да. Двадцать лет прошло. Двадцать лет, которых я не видел, потому что был сначала мёртв, потом маленьким, теперь тем, кем стал. А она жила. Старела. Теряла. Ждала. Мне двадцать. Только двадцать. Вся жизнь впереди. А она... она уже на склоне. Я буду жить, а она уйдёт. Рано или поздно. И я останусь один... Хотя как один? Дочки будут со мной, Григорий тоже, но уже не будет тех разговоров наедине у костра. Тех прогулок по мостовой в Ливадии. Танцев, смеха. Станет также пусто, как и после смерти Алёши. Тогда было невыносимо, а если и она уйдёт... Я просто не смогу жить. Я никогда не задумывался о самоубийстве. Не с теми качествами, которые заложили во мне родители, но боль будет такая, что как бы я не начал пить... От этой мысли стало грустно. Не так, как от боли или страха — по-другому. Тихо, щемяще, безнадёжно. Я сжал её чуть крепче в обьятии, но не больно. Будто мог удержать, отогнать смерть, забрать себе её годы. Но не мог. Никто не мог. Я чуть удобнее устроился на подушке и прижался щекой к её макушке. Пахло от неё лавандой и ещё чем-то старым, тёплым, домашним. «Прости. — подумал я, смотря на её спокойное лицо. — Прости, что я такой молодой. Прости, что ты ты давно не девочка, которую я впервые когда-то увидел и влюбился сразу. Прости, что я не успел. И что не успею никогда сказать тебе так многого». Она пошевелилась. Вздохнула. Я замер, боясь, что проснётся. Но она только прижалась ближе и затихла. Я закрыл глаза и вдохнул её запах. Потом я ещё поразмышлял и понял, что она будет со мной. Ещё долго. Может, лет тридцать, или сорок, если Бог даст, а я очень на это расчитываю. Не потому что я эгоист, а потому что привык к ней и не представляю без неё этот мир, но сейчас она со мной. Прям в этот самый момент. Она не болеет, она радуется, смеётся, живёт. И... нет у неё этих мыслей, которые приходят ко мне. Мы просто есть друг у друга. В эту самую минуту. Я закрыл глаза и улыбнулся. Грустно, но тепло. Потому что она здесь. И я здесь. И этого никто не может отнять. Но вот она шевельнулась. Я замер. Веки её дрогнули, она вздохнула глубже, потом открыла глаза. Сначала мутные, спросонья, потом - ясные, узнающие, тёплые, в которые я был готов смотреть всю вечность. — Ники... — прошептала она сонно и улыбнулась мне. — Я здесь. — ответил я, улыбаясь в ответ, и немного убрал в сторону прядь её воло с лица. — Я никуда не ушёл. Она провела пальцами по моему лицу. По лбу, по щеке, по губам. Я не отстранялся. Мне всегда нравились её прикосновения. — А я боялась. — тихо призналась она и посмотрела мне куда-то в область груди. — Что проснусь, а тебя нет. Что это был сон. — Не выдумала. — я накрыл её руку своей. — Я здесь. И теперь навсегда. Я не собираюсь умирать из-за чьих-то глупостей. Она улыбнулась, прижалась щекой к моему плечу. Мы помолчали. Дышали в унисон, как тогда, в той жизни. Затем она спросила. — Что теперь будет? — смотря мне в глаза. — Жизнь. — просто ответил я. — Просто жизнь. Как раньше. Только теперь - без тайн. Я не хочу повторять прошлое, но и не хочу, чтобы наше будущее пошло под откос. Я постараюсь быть лучшим правителем для них, по сравнению с собой тем... Может... — я сзал зубы и замолчал. — Может... Тогда они меня примут? Она кивнула и понимающе погладила меня по щеке. — Ники. — позвала тихо. — Да? — отозвался я. — Скажи, тебе не странно? Что я — твоя мать и твоя жена одновременно? — Странно. Очень. — честно ответил я, улыбаясь. — Но я привык. Странности — это моя жизнь. Да и твоя теперь тоже. Она снова улыбнулась. Мы помолчали ещё немного. — Ну что, вставай. — сказала она наконец. — Мне нужно к себе, привести себя в порядок. А ты одевайся. — она оглянула мой оголённый торс. — Хорошо. — чуть смущённо улыбнулся я и кивнул, поправляю одеяло. Она встала, подошла к двери, обернулась. — Ники... — позвала ещё раз. — Да? — спросил я. — Спасибо, что вернулся. — поблагодарила она — Спасибо Григорию. — ответил я. — И Богу. — она кивнула и перекрестилась. Я следом за ней. Она вышла. Я остался один. Посмотрел в окно на светлеющее небо. Потом встал, потянулся и с мыслью «в шкафу была чистая одежда», прошёл по паркету босиком, открыл дверь. Одежды много. Конечно, куда же без этого? Я выбрал тёмно-синие брюки. Натянул их на ноги. Затем рубашка. Взял белую. Надел и застегнул все пуговицы. Теперь носки. Я присел на корточки и отодвинул на себя ящик. Выбрал белые и сел на пуфик рядом, надел. Затем прошёл к кровати, надел ботинки. Да. Сапоги можно не носить. Я давно заметил, что мода слегка другая уже. Да и тем более, в лакированных ботинках даже удобнее. Не жарко, как раньше. Обувшись, я пошёл в смежную ванну. Включил свет, закрыл дверь. Стал приводить себя в порядок. Причесался, умылся, почистил зубы. Нужно встречать новый день, а кто же его будет встречать в пижаме? Не успел я закончить, как в дверь комнаты постучали негромко, но настойчиво. — Войдите! — крикнул я, поправляя воротник и выйдя из ванны, закрыв дверь, направился к двери комнаты. Дверь открылась, и вошли девочки. Все четверо. Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Они были уже одеты, причёсаны, но в их глазах я видел тревогу. И в руках у них были газеты. Две штуки. Свежие, ещё пахнущие типографской краской. Раньше они не приносили. Мне газет, ведь знали, что когда я приду в свой кабинет, там уже всё будет подготовлено. Видимо, оттуда забрали. — Папа. — начала Ольга, закрывая за собой дверь. — Ты не поверишь, что утром принесли... — Григорий Ефимович сказал. — перебила её Анастасия. — что на улице творится что-то страшное. Люди читают эти газеты, спорят, кричат... Потом мы сами прочитали... — она тоже не договорила. Перебили. — А потом он вызвал офицеров. — стала говорить Мария. — Сказал, чтобы убрали газеты из киосков. Чтобы никто не читал этого. — Что там такого написано? — хмуро спросил я, с недоверием глядя на газеты в их руках. Из-за газет так волноваться? Я последний раз так волновался, когда без моего ведома стали стрелять по людям. Теперь тот день называют Ходынкой и Кровавым воскресеньем, но я был не виноват. Я и десяти минут не пробыл тогда в гостях. Меня не было во дворце. Я не знал. Мне не докладывали. Мы буквально тогда только пришли и мне в какой-то момент сообщили, что были убиты люди. Я в тот же час мигом вернулся с семьёй обратно. Тот шок что был... Его не описать словами. Люди стали говорить, что я развёл пир во время массового убийства, но это не так. Меня не осведомляли о том, что планировалось. Неправильно поняли вышедших, мои люди. Я уже чуть позже заметил, что без моего ведома, они могут делать многое, как и отдать приказ. — Там... — Татьяна запнулась. — Там про тебя. Про то, что ты... — она запнулась. — Император Николай Второй. Что ты вернулся. Что Григорий тебя воскресил. Я вздохнул. Вот оно что. То, чего я боялся. Правда вырвалась наружу. Не так, как я хотел, не тогда, когда я был готов. Но она вырвалась. В этот момент дверь открылась и зашла Аликс. Она успела привести себя в порядок, переодеться. Оглядела нас всех, поздоровалась с дочерьми. Затем прошла к моему стулу. Собрала окровавленную рубашку и брюки — те, что с ночи. Сложила рубашку в брюки так, чтобы не было видно крови на одежде. Повернулась и посмотрела на нас всех опять. Заметила в руках девочек газеты. Не придала значение. Я понял, что она ещё не видела, как, и в прочем, я сам. — Я сейчас скажу, чтобы застирали. — сказала она спокойно, кивая на одежду. — Ни к чему, чтобы это видели посторонние. Девочки молчали, глядя то на неё, то на меня. Потом Ольга спросила: — Мама... ты знаешь? — спросила она. — Всё знаю. — ответила Аликс, смотря на меня. — Мы говорили всю ночь. Теперь никаких тайн. — Это замечательно. — поддержали её остальные. – Но, мам, газеты... — Оля показала газету про меня. Алекс изменилась во взгляде и со словами «позже поговорим об этом», вышла, унося мою одежду. Она никогда не любила плохих новостей, и я могу её понять. Я посмотрел на девочек. На их встревоженные, даже заплаканные лица. Улыбнулся — как мог, тепло, ободряюще. — Всё правильно. — сказал я. — Она теперь знает. И Вы все знаете, кто я такой. Ничего больше не нужно скрывать. Про газеты поговорим обязательно. Ольга подошла ближе, взяла меня за руку. — Папа. — сказала она, заметив. — А что случилось? Почему одежда в крови? Почему эти газеты? Почему Григорий Ефимович вызывал офицеров? Я поднял руку, останавливая её. — Офицеров? — непонимающе спросил я. Они кивнули. — Я не знаю... Куда вызывал?... Я расскажу всё после завтрака. Про сегодняшнюю ночь. Не будем портить утро. Но могу сказать одно — сейчас со мной всё хорошо. Григорий меня спас. — Как спас? — спросила Анастасия, округлив глаза. — Что случилось? Тебя ранили? — Настя. — мягко сказала Татьяна. — Дай папе сказать. — Всё после завтрака. — повторил я. — Обещаю. А сейчас — пойдёмте есть. Я голоден, как волк. — я посмотрел на них и добавил: — Обещаю, мы со всем разберёмся. Девочки переглянулись, но спорить не стали. Они знали меня - если я сказал «после завтрака» значит, после завтрака. — Хорошо, папа. — кивнула Ольга, открывая дверь в коридор. — Но ты обещал. — Обещал. — подтвердил я серьёзно. Мы вышли из комнаты. Аликс уже ждала нас, поправляя платье и причёску. Она взяла меня под руку, и мы пошли к лестнице. Девочки - следом, взволнованные, но успокоевшиеся. — Ты как? — тихо спросила Аликс меня. Затем оглянулась назад, на детей, и опять посмотрела на меня. — Нормально. — ответил я, тоже оглянувшись назад. — А ты? — Я — с тобой. — сказала она, смотря вперёд, будто мы ждём гостей. — Значит, тоже нормально. — я кивнул. Внизу, в столовой, уже накрывали стол. Григорий сидел на своём обычном месте, пил чай и хмуро смотрел в окно. Услышав наши шаги, он повернулся. — Ну что. — сказал он. — Всех с добрым утром. Проснулись? А я уж думал, Вы до обеда проспите. — Доброе утро, Григорий Ефимович. — ответила Аликс, садясь за стол. — Доброе, матушка. — кивнул он. — Только утро нынче не очень хорошее. Газеты эти... — он махнул рукой. — Чёрт знает что. — Мы знаем. — сказал я, садясь напротив. — Девочки рассказали. — И что делать будем? — спросил Григорий. — Сейчас надо поесть, а потом придумаем. — ответил я. — Вместе. — Ладно. — вздохнул он. — Как скажешь. Мы начали есть. Молча, сосредоточенно. Каждый думал о своём. Но мы были вместе. И это было главным.

***

После еды горничные унесли тарелки, и я попросил их выйти. Они поклонились, и дверь за ними закрылась. В столовой остались только мы - я, Аликс, девочки и Григорий. Тишина стояла такая, что слышно было, как за окном чирикают воробьи. Я обвёл всех взглядом. Моя семья. Самая странная, самая нелепая, самая дорогая. Все знали, кто я. Все приняли. Теперь нужно было рассказать о том, что случилось ночью. Не всё — слишком жестоко для них, особенно для девочек. Но достаточно, чтобы они поняли, почему я вернулся в крови. И ещё надо не забыть почему Григория спросить про вызов офицеров. — Значит так. — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Я взял вилку и поставил на стол, держа в руке так, чтобы остриё шло вверх. — Все за этим столом знают, кто я на самом деле. — я стукнул концом вилки и стол слегка. — Почему я умер. — опять стукнул. — Как я тут появился. — я помедлил, собираясь с мыслями. Девочки смотрели на меня, не отрываясь. Я опять стукнул, чтобы сконцентрироваться на мысли. — Сегодня ночью я ездил на встречу с Феликсом Юсуповым. — сказал я на одном дыхании. — С тем самым? — спросила Ольга, бледнея. — С тем самым. — кивнул я. — Он вызвал меня письмом. Грозился рассказать всему миру мою тайну, если я не приду. Я поехал. Один. Выбора не было. — Зачем? — прошептала Анастасия и переглянулась с мамой. — Зачем ты поехал один, папа? — Потому что он так просил. И я думал, что смогу договориться. Но он хотел другого. Он сказал, чтобы я отказался от реформ, которые хочу скоро ввести для граждан, убрал Григория Ефимовича, — я ткнул вилкой в его сторону. Он смотрел и я понимал, что он знает чуть больше. — чтобы я сделал Юсупова своим главным советником. Я отказался от этого всего. — И что было? — спросила Татьяна. — Он напал. — сказал я и опустил взгляд в скатерть, вспоминая. — Мы дрались. У него был револьвер. Он стрелял в меня. Анастасия охнула. Мария обняла её. — Я... Я был сильно ранен. — продолжал я. — Думал, что умру. Но Григорий успел. Он прибежал, вынес меня, и в машине, пока мы ехали в Кремль, он... — голос сел. — ...он вылечил меня. — Как? — прошептала Мария. — Молитвой. — ответил Григорий просто и посмотрел на неё. — Бог услышал. Не всё мне одному под силу, барышни. Я только попросил — а Он дал. Уж так я умею. Не выбирал. — он грустно посмотрел на меня. Я чуть свёл на лбу брови и отвёл взгляд. Помнил разговор. Девочки перекрестились. Я посмотрел на Григория — он сидел, опустив глаза, и крутил в руках пустую чашку. В этот момент мой взгляд упал на две газеты, которые лежали на краю стола — те самые, что девочки принесли утром. Я потянулся к ним. — Дай-ка посмотреть. — мягко сказал я, беря верхнюю. Развернул. И замер. Заголовки кричали. «ЧУДОВИЩНОЕ ПОКУШЕНИЕ НА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА!» «РАСПУТИН — УБИЙЦА!» — это была одна газета. Я отложил её, взял вторую. «СЕНСАЦИЯ! ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ II И НЫНЕШНИЙ ГОСУДАРЬ — ОДНО ЛИЦО!» «ЧУДО ВОСКРЕШЕНИЯ! РАСПУТИН ВЕРНУЛ ЦАРЯ ИЗ МЁРТВЫХ!». Я читал, и кровь отливала от лица. В голове шумело. Эти слова, эти заголовки... они знали. Они всё знали. И говорили всем. Я вчитывался в каждую строчку текста. Как хватили убийц, особенно Юсупова. Как он бедный и несчастный был ранен Григорием. Тут и правда, и неправда. Всё настолько смешано и перефразированно, что поверит любой, кто не живёт в этой стране. Но к моему ужасу, верят как раз те, кто тут живёт всю жизнь. — Что... — выдохнул я, поднимая глаза на Григория. — Откуда? Кто это напечатал? Григорий вздохнул, поставил чашку на стол. — Юсупов, Коля. Он и его люди. Они успели раньше нас. Я отложил газеты, провёл рукой по лицу. Потом посмотрел на Ольгу. Потом опять на меня. — Я позвонил коменданту. Сказал, чтобы убрали эти газеты из киосков. Я ж знал это ещё с ночи. Что напечатают бесы. Попросил, чтоб конфисковали, сожгли, к чёртовой матери эту бумагу. Потому что если народ прочитает, то начнётся такое, что не расхлебаешь. Люди не дураки. Они увидят, что власть паникует, и сами запаникуют. А паника - она хуже бунта, Коля. — И что? — спросил я. — Убрали? — Убрали. — кивнул Григорий, но голос звучал грустно. — Но поздно. Часть уже разошлась. По рукам пошла. Москва гудит, Коля. Народ спорит, крестится, ругается. Одни верят, другие - нет. Но все знают. — И что теперь будет? — спросила Аликс, бледная. — А теперь, матушка, — Григорий посмотрел на неё. — будем жить дальше. Как жили. Только теперь без тайн. Ваши все уже знают. А чужие... чужие пусть думают что хотят. Наше дело — не паниковать. Держаться вместе. — А если народ взбунтуется? — спросила Татьяна. — Не взбунтуется. — твёрдо сказал Григорий, но я видел, что в его лице мелькнуло сомнение. Впервые. — Народ устал от бунтов. Им нужен мир. И хлеб. И Царь, который не врёт. А ты, Коля, — он посмотрел на меня. — не врёшь. Это они чуют. Потому и бесятся. Я кивнул. Григорий, как всегда, прав. — Папа. — позвала Мария. — А тебе сейчас больно? Где тебя ранили? Можешь показать? — Уже не больно. — ответил я, улыбнувшись. — Григорий всё залечил. Даже шрамов нет. Показывать нечего. — Чудо. — прошептала Татьяна восторженно. — Чудо. — согласился я с улыбкой. — Но Григорий просил никому не рассказывать. Вы же умеете хранить тайны? — обратился я к девочкам. — Умеем. — ответила Ольга. — Мы уже столько лет хранили самую главную. — Вот и молодцы. — улыбнулся я, вспомнив Алёшку. — Но... Что делать-то теперь? — спросил я, глядя на Григория. — Газеты разошлись, народ волнуется. Юсупов где-то прячется. Григорий помолчал. Потом поднял на меня глаза — тяжёлые, усталые, но с тем самым огоньком, который я знал с первой нашей встречи. — А ты думаешь, Никола, я просто так офицеров вызывал твоих? — спросил он. — Я ж не только газеты закрывать. Я и другое видел. Ночью, пока ты спал, я не спал. Сидел, думал. И увидел. — Что Вы увидел? — спросила Аликс тревожно. Я слегка сжал её запястье, лежащее на столе. — Дмитрия Павловича и Владимира Пурешкевича, матушка. — ответил Григорий ей. — Они сейчас вместе. В одном доме на окраине. Обсуждают, как бы им ноги унести, пока не поздно. Потому что поняли — их план провалился. Император жив, я не арестован, народ хоть и на их стороне, но они как псы боятся. Вот и думают, как бы свалить, пока их не взяли. — А Юсупов? — спросил я с ненавистью. Григорий усмехнулся. Невесело. — А Юсупов, Коля, умнее оказался. Он уже собрался. Заранее. Документы подделал, вещи сложил. Завтра на рассвете он попытается пересечь границу. Уедет насовсем. Там у него дом, деньги, друзья. И будет оттуда гадить нам, как умеет. — Не уедет. — твёрдо сказал я. — Я не позволю такой наглости. — А ты как запретишь? — спросил Григорий. Глаза его горели хитрым огоньком. — Он же не спросит. Он просто возьмёт и уедет. И никто не узнает, если ты не помешаешь. — я посмотрел на него. — Что нужно сделать? — спросил у него. Григорий подался вперёд, положил локти на стол. — Первое — закрыть границу. Немедля. На всех постах. Чтобы никто, даже с самыми лучшими документами, не выехал без твоего личного разрешения. У нас же есть телеграф, есть городовые. Отдай приказ. — Я отдам. — кивнул я твёрдо. — Сейчас! — Второе. — продолжал Григорий спокойно. — Объявить в розыск Дмитрия Павловича и Пурешкевича. За государственную измену. За участие в заговоре. Они помогали Юсупову, они знали, что он задумал. И они покрывали его. — А если они скажут, что не виноваты? — спросила Ольга осторожно. — А ты спроси у них, солнышко, — ответил Григорий. — почему они в час ночи были в гостинице? Почему бегали по типографиям? Почему прячутся сейчас, а не приходят к Государю с повинной? — он махнул рукой. — Они сами себя выдали. — А Юсупов? — спросила Татьяна. — Его тоже объявить в розыск? — Его — в первую очередь. — ответил Григорий хмуро. — Но он хитрее. Он не будет прятаться в Москве. Он попытается уйти. Поездом, машиной, может, даже подводами. Но границу перейти захочет. Поэтому, Коля, — он посмотрел на меня. — пограничникам приказ нужен срочно. И фотографии всем разослать. Не пожалей денег на телеграммы, очень прошу. — Сделаю. — сказал я. — А если его поймают? Что с ним делать? Григорий помолчал. Пожевал губами. — Судить, Коля. Ты ведь сам понимаешь. Открытым судом. Чтобы все видели. Но не самосуд. Не в коем случае. Иначе опустишься до его уровня. Надо так, чтобы знали — этот человек стрелял в Государя, пытался его убить, подкупал типографии, врал народу. Пусть ответит по закону. А Бог его потом рассудит. — А те двое? — спросил я. — Их тоже судить. — ответил Григорий. — Они не стреляли, но они соучастники. Это по закону — одно наказание. Ты должен знать это, лучше меня. Не расстрел, может, но ссылка. Или тюрьма. Это будет человечно с нашей стороны. Но они должны ответить. Иначе в следующий раз кто-нибудь ещё попробует, а я не хочу, чтобы на тебя или твою семью покушались. Я кивнул. Встал из-за стола. Руки чуть дрожали. Сердце забилось быстрее. Почему я так волнуюсь? — Я сейчас отдам распоряжения. О границе, о розыске. — Ты бы поел ещё немного. — попросила меня Аликс. — Ты же толком ничего не ел. — Потом. — отмахнулся от предложения я. — Сначала — дело. Я вышел из столовой. За мной - Григорий. В коридоре он догнал меня, положил руку на плечо. Я вздрогнул. — Никол. — сказал он так, что мне стало спокойно на душе и не хотелось больше мельтишить. — Ты не бойся. Всё правильно делаешь. А мы... мы с тобой. До конца. Не о чём не волнуйся. Будет ещё. Ты не один, пойми это. Как друга прошу. Я посмотрел ему в глаза. Взгляд, лицо: выражали доброту, сострадание и безоговорочную преданность. — Спасибо, Гриша. Я... — я облизнул губы бвстро и посмотрел в сторону, собираясь с мыслями. — ...Мне это нужно было. — я опять посмотрел на него. — Я просто неуверен бываю в своих действиях и не хочу сделать всё ещё хуже. — Не надо этого. Не кори себя. Ты делаешь всё правильно. — ответил он мягко. — Я знаю, какого тебе приходилось тогда, а теперь, и как сейчас. Я просто прошу внимательно к ним относится. У нас в Покровском за такие вещи по-хорошему пинком под зад вышвыривали на веки вечные. Бывало и били, но там было незначительно. С этими же... — он потрогал свою бороду. — ... с ними совсем по другому надобно. Аристократия говоришь? Ничё. Разберёмся. Иди. А я пока к офицерам схожу. Потороплю их. А то они у нас иногда медленные. Он повернулся и пошёл в другую сторону. Я — к кабинету. Нужно писать приказы. И времени на раздумья не было. Я зашёл в кабинет, закрыл дверь. Подошёл к столу, сел. Передо мной лежали чистые листы бумаги, чернильница, перо. Я взял перо, обмакнул в чернила. Мысли метались. Границу закрыть. Объявить в розыск. Это просто слова. А за ними - судьбы людей, полиция, телеграфы. Я должен написать так, чтобы меня поняли. Чтобы выполнили. Я начал писать. Первый приказ — начальнику пограничной стражи. «Немедленно прекратить пропуск лиц через государственную границу. Всем, кто пытается выехать, отказывать без моего личного разрешения. Особое внимание уделить князю Феликсу Юсупову, Великому князю Дмитрию Павловичу и депутату государственной Думы Владимиру Пурешкевичу. Задержать и доставить в Москву. В случае попытки к бегству — применить силу». Я перечитал. Сухо, официально. Но так и нужно. Это будет честно. Второй приказ — министру внутренних дел. «Объявить в розыск вышеуказанных лиц. Предоставить мне доклад о ходе розыска каждые четыре часа. Задержание произвести в кратчайшие сроки». Я подписал оба. Поставил дату, время. Положил в конверт. Позвонил в колокольчик. Вошёл адъютант. — Немедленно отправить. В пограничную стражу и министру внутренних дел. С нарочным. И проследить, чтобы выполнили. — я поочереди показал на каждый конверт. — Слушаюсь, Ваше Величество. — адъютант взял бумаги и вышел. Я откинулся на спинку кресла. В голове шумело. Всё это — границы, розыски, приказы... Это неправильно. Не для того я вернулся, чтобы ловить заговорщиков и закрывать границы. Я вернулся, чтобы жить. С ними. Но, видно, судьба такая - даже во второй жизни нет покоя. В дверь постучали. Я не успел ответить, как она открылась. Вошёл Григорий. Тяжёлый, усталый, но спокойный. — Отправил? — спросил он, закрывая дверь и подходя ко мне. — Отправил. — кивнул я, откинувшись в кресле. — Молодец. — он сел на стул напротив. — Теперь ждать остаётся. — А если не поймают? — спросил я устало и потёр веки. — Пойма-а-ают. — протянул Григорий. — Я их вижу. Они сейчас мечутся, как крысы. — он скривился. — Не знают, куда бежать. Дмитрий хочет в Киев, Пурешкевич этот — в Одессу. А Юсупов — в Финляндию. Но границу закроют и они и не сунутся. Будут прятаться. А там их и возьмут. — Откуда ты знаешь, куда они хотят? — спросил я закрыв глаза. Григорий усмехнулся. Я услышал. — А я же говорил, Никол. Вижу. Не всё, но многое. Мысли их читаю, когда сильно волнуются. А они сейчас волнуются, будь здоров. — И что они думают? — спросил я у него, не открывая глаза. Устал. — Да то же. Побег. И чтобы их не нашли. Юсупов уже пожалел, что связался с этой авантюрой. Дмитрий — трусит. Пурешкевич — злится. Но все они понимают — проиграли. Это я те точно говорю. Я помолчал. Потом спросил: — Гриш, а что будет дальше? После того, как их поймают? После суда? Григорий посмотрел на меня долго, пристально. — А дальше, Коля, всё будет зависеть от тебя. Если ты сможешь удержать страну, если народ поверит тебе, если реформы пойдут — тогда будет мир. А если нет... — он замолчал. — Что? — спросил я, открыв глаза. — Если нет, тогда будет то, что я видел. Революция. Кровь. И нам конец. — его лицо выражало как обычно полную серьёзность, без намёка на шутку. Я сжал кулаки под столом. — Не будет никакой революции. Я не позволю. — Молодец. — сказал Григорий. — Так и держись. А теперь — пойдём. Ты обещал девочкам чай. И самому не мешало бы поесть. Силы нужны. Вона какой худющий. — я усмехнулся и встал с кресла. Мы вышли в коридор. Я закрыл дверь кабинета. Григорий пошёл вперёд, а я следом. — Гриш. — позвал я. Он обернулся. — Спасибо, что ты есть. Он усмехнулся. — Не за что, царь. Идём.

***

Я сидел в кабинете, разбирал бумаги — те, что не успел вчера. За окном было серое утро, моросил дождь. В дверь постучали. — Войдите. — громко сказал я, не отрываясь от своего дела. Адъютант вошёл, вытянулся. — Ваше Величество, докладываю: князь Юсупов, Великий князь Дмитрий Павлович и господин Пурешкевич задержаны. Все трое. Я отложил перо. — Где? — спросил быстро, но коротко. Спина была прямой. — Феликс Феликсович пытался пересечь границу с Финляндией. Был задержан на станции Белоостров. Документы у него были поддельные, но его узнал жандармский офицер, служивший раньше в Петрограде. — А двое других? — Дмитрий Павлович задержан в Киеве, на вокзале. Пытался уехать в Одессу. Владимир Митрофанович — в Москве, на квартире у знакомого. Его взяли сегодня ночью. — Они сопротивлялись? — поинтересовался я. — Нет, Ваше Величество. Все трое сдались без боя. Князь Юсупов был бледен, но держался. Дмитрий Павлович просил передать, что он не хотел убивать Вас, только господина Распутина. Пурешкевич не прокомментировал случившееся. — Где они сейчас? — спросил я, беря лист и перо. — В тюрьме, Ваше Величество. Отдельно друг от друга. Ждут Вашего решения. — Спасибо. — поблагодарил я. — Можете идти. — Слушаюсь. — с этими словами адъютант вышел. Я остался один. Повернулся к окну. Там капал дождь. Затем я встал, поправил мундир. Вышел в коридор. Надо было к своим. Они звали меня в гостиную — Аликс, девочки, Григорий. Просто пообщаться. Девочки предлагали сыграть партию в шахматы. Я никогда не отказывал. Но сейчас было не до партий. Я хотел рассказать им всем об этой новости. Я прошёл по коридору, открыл дверь. Они сидели на диванах, переговаривались тихо. Увидели меня — замерли. — Поймали. — сказал я, входя. — Всех троих. Анастасия охнула. Ольга выдохнула. Григорий кивнул - он знал, конечно, он всегда знал. — Юсупова на границе словили. — продолжал я. — Дмитрия в Киеве, Владимира в Москве. Все живы, все здоровы. Ждут суда. Думаю, я могу на это повлиять. Аликс встала, попровила белоснежное платье. Подошла ко мне. Посмотрела в глаза - долго, внимательно. Потом обняла. Крепко, по-настоящему, как в той жизни, когда мы были молоды и не знали, что нас ждёт впереди. Я почувствовал тепло её тела, запах лаванды, знакомый до боли. Её руки сомкнулись у меня за спиной. Голову она положила мне на плечо. Затем она поцеловала меня в щёку, близко к уголку губ. Я не отстранился. Обнял её в ответ также крепко. Поцеловал тоже в щёку, потом в губы. Легко, почти невесомо, как тогда, в Ливадии, под шум моря. Чувства были странные. Я будто вернулся на много лет назад, когда она была просто моей женой. Когда мы целовались тайком от детей и министров. Когда мир был другим — проще, светлее, без крови и подвалов. Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Она улыбалась — грустно, но тепло. Зато у меня чуть не подкосились ноги от её взгляда. Я слегка сжал зубы, чувствуя изменения. — Спасибо, Ники. — прошептала она. — За что? — спросил я хрипло. — Что они пойманы. Что ты жив. Что ты здесь. Я сжал её руку. — Я всегда здесь. Теперь - всегда. Девочки смотрели на нас, не скрывая улыбок. Переговаривались. Григорий отвернулся к окну, будто увлечённо рассматривал что-то очень важное на улице. — Ну что. — сказал я, отпуская Аликс и кладя руку на уровне талии, как бы невзначай. — Будем жить дальше. — А с ними что? — спросила Ольга. — Суд. — ответил я просто, хоть это было и не просто. — А потом ‐ ссылка. В Сибирь. Навсегда. — Без казни? — спросила Мария удивлённо. — Без казни. — твёрдо сказал я. — Я не хочу начинать с крови. Я не убийца. — Ты прав, папа. — сказала Татьяна. Аликс взяла меня под руку. Под ту, что была свободна. Ох. Спасибо ей. — Пойдём чай пить. Ты заслужил отдых. — она многозначительно на меня посмотрела. — Пойдём. — ответил я еле тихо.