Балансируя на лезвии, провоцируй пламя

Антон проснулся от боли. Она накрыла сразу, без предупреждения — тупая, вязкая, расползающаяся по всему телу. Голова гудела так, будто внутри кто-то методично бил по металлу. Во рту было сухо и горько, язык едва слушался. Ноги вновь болезненно пульсировали и боль отдавала четко в голову, а при попытке пошевеливаться в висках вспыхнуло так ярко, что он застонал вслух. Парень перевел взгляд на настольные часы, которые заприметил еще вчера на столике возле него, было только полшестого утра. Тот незнакомец, видимо, еще спал, ведь в квартире было тихо, и никто не принёс таблетки. А пора бы, ведь боль в ногах проходить сама собой далеко не собиралась. Будить мужчину скулежом было уже страшно, пришлось терпеть и ждать его. Дверь была закрыта, выходить было явно плохой идеей. Антон попытался осторожно пошевелить ногами, но боль пронзила снова, словно удар током. В голове были одни вопросы. Почему я вообще здесь? Мысль сама возникла, хотя ответ был очевиден - он стал свидетелем того, чего не должен был видеть. Первые лучи солнца пробивались сквозь занавески, и мир за стеклом казался далеким, чужим. Даже мысль о том, чтобы просто встать, казалась подвигом. Шатен медленно попытался опереться на локти, прислушиваясь к квартире. Все оставалось тихо. Ни шагов, ни дыхания, ни малейшего шороха. Только его собственные стоны и пульсирующая боль, которую никак нельзя было игнорировать. Он расслабил локти и упал обратно, тяжело вздыхая и пытаясь просто перетерпеть. Время тянулось медленно, каждая минута казалась часом. Шастун стискивал зубы и пытался найти хоть что-то, что можно контролировать, хотя бы положение тела, хотя бы дыхание. Но чувство беспомощности не отпускало, и страх постепенно накатывал, как холодная волна, медленно проникая в каждый мускул. Он сейчас не может сделать абсолютно ничего, и это жутко угнетает. Антон закрыл глаза, пытаясь нащупать внутреннюю точку опоры. Он вспомнил, как иногда дома, будучи ребёнком, находил «спокойное место» в комнате, где можно было спрятаться от проблем. Тут такого места не было, но он попытался создать его внутри себя. Маленький островок тишины среди боли и тревоги. Мужчина не появлялся, наверняка решил выспаться, но если он захочет проспать до обеда, то не выйдет. Парень явно собирался добираться до него любыми путями, лишь бы ему помогли заглушить боль. И уже начал собираться с мыслями, чтобы доползти до двери, но отмел этот вариант после еще одной болезненной пульсации. Как бы он ни пытался сдерживаться, боль оказалась сильнее воли. Сначала тихий скулеж вырвался из груди, потом перешел в жалобные стоны, которые эхом разносились по пустой квартире. Каждое движение ног отзывалось в висках вспышками резкой боли, словно каждую клетку тела пронизывали сотни маленьких игл. Антон сжал зубы, пытаясь не вскрикнуть, но тело предательски дрожало, руки бессильно сжимали то простыню, то волосы, будто можно было ухватиться за что-то и удержать себя. Но даже среди этой кромешной боли возникло странное ощущение - слабое, едва уловимое, но отчётливое. Оно было как искра в темноте - решимость не сдаваться. Каждый стон и скулеж, каждый рывок был одновременно признанием слабости и маленьким актом сопротивления. Он кричал и скулил не только от боли — он напоминал самому себе: я ещё здесь. Либо просто пытался себя успокаивать этими мыслями. Внезапно в коридоре послышались тяжелые шаги. Они отдавались глухим эхом по всей квартире, и Антон едва успел замереть и замолчать. Сердце будто пропустило удар. Дверь в комнату со скрипом открылась, в проеме показался мужчина с растрепанными волосами, тяжело вздыхающий. Он стоял и смотрел Антона, пытаясь успокоиться и не придушить парня прямо сейчас из за того, что он потревожил его сон. Попов понял, что зря убрал таблетки обратно, поэтому принёс их и положил на стол возле парня, и рядом оставил бутылку воды. После этого он просто ушел, ничего не комментируя, и даже не бросая ему со злости гневных слов. В квартире снова стало тихо, Арсений вновь ушел спать. Может быть это и хорошо. Легко. Без разговоров. Антон медленно протянул руку к столику. Пальцы дрожали, не столько от боли, сколько от усталости от неё. Бутылка воды оказалась холодной на ощупь, и это ощущение на секунду вернуло его в реальность. Таблетки лежали рядом. Рука дрогнула, когда он поднёс таблетки ко рту. Задержался всего на секунду, потом высыпал их на язык. Горько. Шатен тут же потянулся к воде, сделал большой глоток, затем ещё один, стараясь проглотить всё сразу. Вода пролилась по горлу, смывая неприятный привкус, но в груди всё равно осталось неприятное ощущение. Антон сглотнул несколько раз, убеждаясь, что таблетки прошли. Бутылку поставил около дивана не глядя. Он тяжело выдохнул и откинулся назад, позволяя телу снова лечь на диван. На этом всё и закончилось. Без слов, без сопротивления. Он просто лежал и ждал, когда таблетки подействуют и боль умолкнет, хотя бы на пару часов.

***

Арсений стоял на кухне и смотрел в окно, в телефоне уже шел вызов. Послышался грубый голос. —Алло? —Эд, привет, слушай. Дело есть, срочное.—начал Арсений, сдерживая раздражение от появившейся проблемы. —Натворил что? —Небольшая проблема.  —Ну? Можешь побыстрее?—торопил мужчину Выграновский. —У меня сейчас посторонний человек. Он раздражает. Самим фактом присутствия. Сам знаешь, я привык к тишине. Убивать его не хочу, молодой слишком, определить бы его куда-то. На том конце линии повисла пауза. Потом Эд тяжело выдохнул в трубку. —Можно подробнее? Свидетель? —Случайно получилось, я не стал рисковать, хотя, не думаю, что он что-то понял. Но я люблю точность, просто перестраховался.—вкратце объяснил ситуацию Попов и замолк. —Понял, мальчика надо куда-то пристроить, откуда он никуда не денется. —Именно. И побыстрее, знаешь, я могу случайно сорваться. И..пристраивать будет некого. Просто, на заметку. Чтобы побыстрее искал. —Он в порядке? —Почти. — Арсений посмотрел в сторону комнаты. — Ходить пока не может. Меня это раздражает, но исправимо. —Арс..—хотел начать Выграновский, но его успешно заткнули. —Эд, — мягко перебил он, — давай без нравоучений. Я сейчас спокоен. Но это состояние не бесконечное. И если я решу вопрос сам, ты потом будешь удивляться, почему „товар”потерял ценность, либо затерялся по пути. Снова пауза, более долгая. —Я найду вариант, постараюсь быстрее.—на другой стороне трубки снова послышался тяжелый вдох. —Хорошо. Я подожду, но не затягивай. —Ноги попробуй привести в порядок, чем скорее, тем лучше. —Разберусь. — еще пауза. Перезвони, когда будет что-то конкретное. Звонок оборвался. Арсений медленно выдохнул, будто ставя точку. В квартире стояла тишина, ровная, удобная. Обезболивающее сработало, парень уснул почти сразу, и это было к лучшему. Арсений не собирался слушать лишние звуки, шорохи или попытки напомнить о своём существовании. Будить его не хотелось. Не из жалости - из практичности. Ноги всё равно придётся обработать, иначе потом это станет проблемой. И накормить - таблетки на пустой желудок имеют дурную привычку портить планы. Убирать за пленным он не собирался. Чужая беспомощность не вызывала желания быть аккуратным. Только раздражала. Он направился в ванную. Дверь скрипнула тихо почти не слышно, когда он толкнул её плечом. Арсений взял аптечку и направился в комнату. Мужчина вошел в комнату, где царила тишина, только редкие звуки дыхания прерывали ее. Арсений опустился на оставшееся место на диване, рядом с ногами пленного, и аккуратно поставил коробку с препаратами и бинтами рядом. Он осмотрел ноги и начал работать. Каждое движение было точным, без спешки, без жалости. В его руках было не сострадание, был только порядок и контроль. Обрабатывал, бинтовал, проверял каждый участок, словно проверяя себя самого, свои границы терпения и концентрации. Когда Арс уже переходил ко второй ноге, тихий, почти неслышный вдох потревожил тишину комнаты. Антон медленно открыл глаза. Свет из окна резал взгляд, и на мгновение он забыл, где находится. Мужчина не оторвал рук от бинта и не посмотрел в глаза парню, лишь спокойно, почти механически подвинул стопу, чтобы работать дальше, не делая пауз и не обращая внимание на пробуждение пленного. Каждое движение было ровным, точным. От задетой пальцем раны Шаст дернул ногой, отчего Попов тут же остановился и злобно вздохнул, смотря ему прямо в глаза. —Очнулся, так будь добр - лучше лежи смирно, пока я не закончу.—сказал он ровно, с тихой, но ощутимой в голосе угрозой. Шастун промолчал. В глазах мелькнуло желание заерничать, сорваться, хоть как-то показать протест. Но что-то в молчаливом, холодном взгляде Арсения и точных движениях рук удерживало это желание. Пока что. Оно висело в груди, острое и почти болезненное, но не выходило наружу. Арсений закончил обработку ранки и начал накладывать бинт. Движения были ровными, точными, но когда он аккуратно начал затягивать бинт, Антон невольно вздрогнул. —Тише, — сказал брюнет ровно, без эмоций. — Будешь дергаться - будет ещё хуже. Антон стиснул зубы, но вместо того чтобы смириться и снова стерпеть, все же ответил. —Ты меньше можешь давить? Или способен только причинять боль? Арс на мгновение остановился, холодно посмотрев на него. Ни гнева, ни раздражения — только холодная, плотная тишина. Затем сжатие бинта стало чуть сильнее. —Дерзить - плохая идея. — Голос Арсения был тихим, но в нём чувствовалась угроза. —но раз уж решил, продолжай. Я давлю ровно ровно столько, сколько нужно. Остальное меня не особо волнует. Остальное - лишь твои ощущения. И, не добавив ни слова, затянул бинт чуть сильнее. Не резко. Осознанно. Как напоминание. Тишина снова сомкнулась вокруг них, плотная и тяжёлая, и в ней стало ясно: здесь боль - не цель. Она просто побочный эффект контроля. Явное напоминание, чего делать не стоит, а также обозначение границ. Арсений закончил и аккуратно убрал использованные бинты в сторону, закрыл аптечку, поставил её на пол. Движения оставались спокойными, почти бытовыми, будто происходящее не выходило за рамки обычного вечера. Попов поднялся с дивана, но не ушёл сразу. Остановился рядом, оценивающе глядя сверху вниз. —И да, Антон,— добавил он уже тише— проверять границы - тоже плохая привычка. Особенно, когда их тебе уже обозначили. После этого Арсений развернулся и отошёл, оставив за спиной тишину и ровное, тяжёлое ощущение того, что игра здесь лишь только в одном направлении.