false impression

Зарабатывать на жизнь совершая преступления — дело нелегкое. Но Дима не жаловался. Он, благо, со своей работой справлялся хорошо. Не приходилось каждый раз скрываться. Он даже задержан ни разу не был, не говоря уже о заключении. В этом, наверное плюсы обычности. Потому что Дима обычный. Среднестатистический человек, который, чисто визуально, постоянно катается по командировкам, а дома, в двушке на окраине Москвы, его ждет жена, маленький ребенок и серый полосатый кот. А на утро он пьет кофе три в одном и жует бутерброды с колбасой. Все как у всех. Но Диме нравилось производить ложное впечатление. Глядя на очередной «заказ» через оптический прицел снайперской винтовки он то и дело задумывается. Думает ли очередной зажравшийся богач о том, что прямо сейчас его тело пронзит двадцатимиллиметровая пуля? Думают ли они хоть иногда о том, что сделали не так? Дима почему-то уверен, что на их месте не смог бы спать. Большая часть его жертв отвратительные люди. Они совершают преступления и не несут за это никакой ответственности. И нет, Дима не считает себя хорошим человеком. Потому что Дима не человек. Он — оружие. Никто ведь не ругает нож, за то что он убил человека. Дима не считает себя палачом. Не считает себя санитаром леса. Он исполняет приказ. И чувства или эмоции ему здесь точно не нужны. А потом, отняв еще одну жизнь, он вернется домой. В пустую холодную квартиру. Упадет на кровать и около часа будет бесцельно смотреть в потолок. Думать о том, кем он мог стать, если бы не его нынешняя работа. Каким-нибудь скучным офисным клерком, наверняка. И вот черт знает, что из этого хуже: жить одинаковую серую жизнь или уходить из пустоты и в нее же возвращаться? Новый день. Новый город. Новая жертва. На этот раз удивительно молодая. Обычно цели, которых заказывали, были старше сорока, но этому парнишке на вид не больше двадцати. Дима никогда не задает вопросы. Ему главное, чтобы заплатили. А кого отправлять к праотцам — дело второе. Но прямо сейчас, через прицел винтовки глядя на парнишку, он невольно задумывается, чем тот так насолил заказчику. С другой стороны, в его возрасте Дима совершил первое убийство. Наверное, не ему судить. Проходит много времени, прежде чем цель выйдет на удобную позицию. Прежде чем все совпадет настолько, чтобы можно будет нажать на спусковой крючок. Но в этот самый момент он видит его карие глаза. Не должен. Он стоял спиной. Но прямо сейчас он смотрит в сторону Димы. Нет. На него. Не может такого быть. Не может он разглядеть его с такого расстояния. Не бывает такого. Но он смотрит. Холодным беспристрастным взглядом. Дима мешкается. Не стреляет. И тогда парнишка в прицеле чуть расправляет плечи и поднимает руку, пальцами касаясь уха. Его губы двигаются, очевидно что-то произнося в наушник. Блять. Дима отползает и подскакивает, торопливо собирая винтовку и убирая ее в футляр, а после спешно старается покинуть здание. Но последнее, что он видит, прежде чем потеряет сознание, это несколько вооруженных охранников. Дима с трудом приоткрывает глаза. Чувствует странную ноющую боль в висках и невольно морщится. Дергает руками, но тщетно. Отлично. Поймали, избили, связали. Что может быть лучше? Хотя теперь, похоже, еще и пытать будут, вот там уж действительно песня будет. Но комната пуста. В ней не только людей нет, но и вообще чего-либо. Пустая квадратная комната с белыми бетонными стенами. Может пытки будут не физическими? Дима, кажется слышал о таком. Музыкой людей пытают. А у Димы слух настолько чувствительный, что любые звуки громче шестидесяти децибел — это уже пытка. Он потому всегда и везде в дорогущих наушниках с хорошим шумоподавлением. Просто чтобы без ушей не остаться. И сейчас он без них. Просто ужасно. Вдруг раздается щелчок двери где-то позади. Следом еще один, когда дверь закрывается. А после тихий стук подошвы наверняка дорогих туфель. Обычно они так звучат. — Почему ты не выстрелил? — звучит голос будто прямо над ухом, но Дима не чувствует дыхания. Значит кажется. Блять, без наушников у него сейчас мозг взорвется от количества фоновых шумов. Лампы, пола, шороха одежды. — Надень наушники. Пожалуйста, — Дима шепчет. Не столько не хочет повышать голос, сколько не может. Потому что даже собственный голос ощутимо бьет по внутреннему уху. — Зачем? — звучит вполне резонный вопрос, но Дима даже не знает как на него ответить. Потому что слова «Я оглохну», наверняка породят большее количество вопросов. И Дима совсем не хочет на них отвечать. — Просто надень, я отвечу на любой твой вопрос после этого. И он даже прислушивается. Удивительно. Дима видит как он обходит, вставая прямо перед ним, а после, пошуршав в карманах пиджака, вытягивает два наушника, аккуратно вставляя их в уши Димы. И мир вновь стал нормальной громкости. Дима больше не морщится. Не мучается от невыносимого шума. Наконец поднимает взгляд и вновь встречается с его холодными карими глазами. Стоит заметить, до ужаса обворожительными. — Почему ты не выстрелил? — он вновь задает вопрос, видимо решив, что наушники в ушах далеко не такая важная деталь. — А смысл? Меня бы поймали в любом случае. — Если бы ты выстрелил до того как я поднял тревогу, то успел бы уйти до того как отцепят здание. — Все ошибаются. Соколов даже усмехается, но в глазах парнишки поддержки не находит. Как только шум затих, наглости заметно прибавилось. И Дима, улыбаяясь, откидывается на спинку стула, принимая чуть более удобное положение. А парнишка на его расслабленно расставленные ноги безразличный взгляд опускает всего на несколько секунд, но молчит, вновь поднимая взгляд на глаза. — Ты знаешь кто я? — спрашивает он, отходя на пару шагов назад и убирая руки за спину. — Понятия не имею. Мне имя говорили, но я забыл. Не запоминаю имена. — Как ты меня тогда нашел? — По фото, котенок. Ну и координатам. Это же очевидно. Твое имя у тебя на лбу не написано, а вот твое симпатичное личико вполне помогло. Парнишка поднял взгляд и нахмурился, однако ни слова не сказал. Он принялся медленно бродить из стороны в сторону, будто обдумывая, что хочет сказать, но мысли все не шли в голову. И тогда Дима сам подает голос: — Слушай, как тебя там? — Мирослав, — монотонно отвечает он, наконец останавливаясь на одном месте и переводя взгляд на Диму. — Отлично. Мирослав, нам надо что-то решать. Я, видишь ли, сегодня умирать не планировал. Нет в расписании времени, понимаешь? — Дима улыбается, старается звучать дружелюбно, насколько только это возможно. Но взгляд Мирослава по-прежнему оставался холоден. — Я заплачу тебе в два раза больше, чем тебе заплатили, чтобы ты больше никогда не брал на меня заказ. Дима подвисает. Хмурится. Поднимает не совсем понимающий взгляд на Мирослава и заглядывает прямо в его прекрасные карие глаза. Надеется найти в них хоть какой-то ответ. Хоть что-то. Но не получается. — Погоди, ты не собираешься меня убивать? — Мой отец часто пользуется твоими услугами. Это нерационально. — Зачем меня тогда схватили? Еще и отпиздили? — с нотками недовольства спрашивает Дима, наблюдая за парнишкой. — Для профилактики. Он, сука, издевается? Еще и улыбнулся, крысеныш. Но Дима не озвучивает мысли. Он лишь кивает, произнося тихое: «Хорошо». Тогда Мирослав достает из кармана пиджака нож и, обойдя стул, разрезает веревку. Дима наконец-то спокойно выдыхает, притягивая руки и потирая травмированные веревкой запястья. Необычный исход его первого задержания, стоит заметить. Крайне необычный. — Пойдем, я проведу тебя, чтобы вопросов не было. Дима кивает, но в тот же момент в голове всплывает мысль. Столь же необычная. И Дима тут же поддается ей. Чуть спустив рукав куртки он вынимает оттуда спрятанный складной нож и, сократив расстояние, приставляет острое лезвие к горлу Мирослава. — Херово твои охранники людей обыскивают. Дима забирает из его карманов нож и вообще все, что может стать проблемой, а после тянет Мирослава назад, вскоре обходя и приказывая сесть на тот стул, где прежде сидел сам. И наконец видит в глазах Мирослава эмоции. Хотя бы злости для начала было вполне достаточно. Дима подходит вплотную. Склоняется, свободной рукой упираясь в спинку стула, а второй, плоской стороной ножа приподнимает голову Мирослава. — Ты же не думал, что я просто уйду, после всего этого? — Соколов улыбается, острием лезвия совсем легко ведя по его подбородку, чтобы случайно не порезать. — Нет, котенок. Заказ есть заказ. И деньги твоего папашки это ведь не самое важное. — И что ты тогда хочешь? — в голосе Мирослава наконец слышится пусть и слабая, но дрожь, а его кадык нервно дергается. Забавно. — Можем начать с взятки в виде твоего тела, а там уже решим. По Мирославу видно, что он начинает нервничать. Что происходящее его не то что не радует, скорее пугает. Но он молчит. Хищными глазами смотрит на Диму, наверняка мечтая сейчас повернуть время вспять. Чтобы прирезать наемника прежде чем он освободится. — Пообещай, что не будешь делать глупостей. Я и без ножа с тобой справлюсь, не смотря на то, что ты выше. Мирослав кивает. Едва ли боится. Скорее «это нерационально». Если Дима правильно понимает чей он сын, то его папаша немало денег выкинул, чтобы устранить конкурентов. В большом бизнесе такая грязь не редкость. Кого-то ловили с наркотиками в машине. Кого-то на растлении несовершеннолетних. А с кем-то не заморачивались, вынося смертный приговор в лице Дмитрия Соколова. И вот теперь ему решили отомстить через его сына. Интересная развязка истории. Но Мирослава убивать было жалко. Молоденький совсем. Дима лишь хочет получить какую-то выгоду, раз уж денег он все равно не получит. Нож скоро исчезает в рукаве, а Дима выпрямляется. Тянется руками вниз, к ремню на собственных джинсах. И видеть то, как сменяются эмоции в глазах Мирослава — до ужаса приятное удовольствие. Потому что его глаза вдруг забегали. То поднимаясь в глаза Димы, то опускаясь на расстегнутый ремень. Но он все еще не просит прекратить. Даже когда замок на ширинке опускается, а после Дима спускает джинсы и белье. Мирослав не воротит нос. Не пытается отстраниться. Он покорно поддается ближе. Пальцами обхватывает твердеющий член, медленно ведя ими по всей длине. И Дима видит как он поджимает губы. Видит сомнение в его глазах. Тогда он аккуратно кладет руку ему на голову, пальцами зарываясь в волосы и ненавязчиво притягивает его ближе. Совсем слабо, чтобы не спугнуть парнишку. И это действительно помогает. Потому что сперва Мирослав приоткрыв рот, неуверенно скользит языком по головке, а после и вовсе смыкает губы вокруг нее. И Дима, честное слово, готов кончить прямо сейчас. От вида такого невинного и растерянного создания перед собой. Потому что вся холодность и серьезность улетучились в момент, оставляя перед ним неумелого юнца, боящегося сделать что-то не так. Мирослав постепенно скользит губами дальше по длине уже твердого органа и почти сразу начинает двигать головой. Медленно неумело, но так старательно, что Дима едва сдерживает стоны. — Хороший мальчик, — шепчет Дима, аккуратно перебирая короткие прядки его волос. И от взгляда черных глаз не ускользает то, как Мирослав вздрагивает. Похоже, кто-то не слышал прежде слов похвалы. Как мило. И тогда, чем увереннее и быстрее начинает двигать головой Мирослав, тем чаще с губ Димы слетают то стоны, то слова похвалы. О том, как Мирослав старается. О том, какой он молодец. Много. Наверное даже слишком много таких слов. Потому что щеки Мирослава очень скоро приобретают розоватый оттенок. И пусть он ничего не говорит, но, кажется, старается все больше. Берет член все глубже. Все быстрее. До тех пор, пока Дима сам не останавливает его и с тихим протяжным стоном не кончает в его рот. — Думаю с этого тебе и стоило начать, котенок, — Дима усмехается, застегивая брюки и делает пару шагов назад, все еще глядя на по-прежнему растерянного Мирослава. — Номер счета, куда перевести деньги, у отца спросишь. — Деньги? — будто оживает наконец Мирослав, рукавом пиджака вытирая мокрые губы. — Ну ты ведь все еще жив, верно? — пожимая плечами, Дима разворачивается и направляется к двери, вскоре исчезая в полутьме коридора. А Мирослав остается там. В полном одиночестве. Все еще чувствуя пальцы в волосах. И слыша приятный голос, что шепчет ужасно возбуждающие словечки. Если это было какое-то странное состязание, то Мирослав однозначно проиграл. И от этого проигрыша в его груди не было привычного липкого ощущения разочарования. Диме проигрывать было… приятно. И он не прочь проиграть еще раз.