Black and yellow

Ты лежишь в гостиничном номере, Хорнер, и смотришь в перфорированный потолок, будто это карта небес, на которой не обозначена твоя звезда. Кондиционер шумит, как циркулярная пила в соседней комнате, перемалывающая время. Сон — это бракованная деталь, её не поставишь на болид. Тело — это просто мясной мешок, набитый усталостью, адреналином и спермой, которую некуда деть с 2016-го, кажется. Ты думаешь о Тото Вольффе. Точнее, ты думаешь о Тото Вольффе в нижнем белье. Это не абстракция. Это конкретика, выжженная кислотой в пластинах твоей памяти. Белое, хлопковое, подчёркивающее бёдра, которые могли бы раздавить грецкий орех. Или твой череп. Верхняя часть тела — это карта сражений: прожилки, шрамы, седина на груди. Он стоял у окна в Зальцбурге, пил воду и смотрел на горы, абсолютно не осознавая, что является пейзажем, более захватывающим, чем любые Альпы. Это было когда-то. «Когда-то» — это склад устаревших деталей, где всё ещё пахнет твоим потом, его дорогим одеколоном и машинным маслом. Рука сама тянется к телефону. Ты не сопротивляешься. Сопротивление в Формуле-1 — это то, что убивает скорость. Ты набираешь сообщение. Не «привет». Не «как дела». Начинаешь с дела. С грубо рабочего. Ты: Твоя стратегия - говно. Он отвечает почти мгновенно. Его сон — тоже брак. Он: А твои расчёты, Кристиан, давно устарели. Как и ты, пожалуй. Это его язык. Ты переводишь: «Я думаю о тебе». Ты отвечаешь на его. Ты: Эти расчёты я выбросил уже давно. Угадай куда. Он: В своё эго, полагаю. Оно должно быть достаточно вместительно. Так, игра началась. Грубо рабочее трется друг о друга, искрит. Но искры — это уже почти огонь. Ты меняешь угол атаки. Переходишь на периферию зрения. Туда, где хранится память о белье. Ты: Кстати о вместительности. У тебя до сих пор то нижнее бельё? Белое. Сотрудничаешь с Calvin Klein, или это такой австрийский фетиш? Пауза. Длиннее. Ты слышишь, как на том конце света он откладывает стакан. Возможно, ставит его на стеклянный стол со слишком громким стуком. Он: У меня их двадцать семь одинаковых пар. Эффективность, Кристиан. Ты бы не понял. Твоё нижнее белье, как я полагаю, украшено карикатурами на меня самого или принтами в виде гоночных флагов. Чтобы не путаться, с какой стороны задница, а с какой хуй. Ты усмехаешься. Твоё нижнее белье теперь серое, изношенное. Но он этого не узнает. Ты создаёшь миф. Ты: Зачем карикатуры, если есть оригинал, который можно мысленно раздеть за две десятых? Эффективность, Тото. Твои двадцать семь пар — это просто двадцать семь одинаковых возможностей вспомнить, как я снял с тебя их в тот раз. Ты тогда ругался на немецком. Ещё пауза. Ты почти чувствуешь волну тепла от экрана. Его пальцы, печатающие ответ, — это поршни, сжимающие воздух. Он: Моя память выборочна. Я стёр всё, что связано с твоими «тактиками». И с твоими руками. Твои руки, Кристиан, шершавые. Всё время куда-то лезут. Ты: И находили, что искали, не так ли? Ты кряхтел, когда я царапал твою спину. Он: Ты идиот. И поэт-неудачник. Твоя спина тогда тоже была в царапинах. Ты ликуешь. Он в игре. Он не просто отвечает. Он возвращается туда. В прошлое. В «когда-то». И ты толкаешь дальше, в грубую пошлость, которая пахнет правдой сильнее, чем любая их санкционированная пресс-релизом хуйня. Ты: Блядь, Тото, у тебя тогда такой стояк был. Ты кричал на немецком, когда кончал. Ты кричал что-то нечленораздельное. Вселенское. Молчание. Ты представляешь его. Стоящим. Всё в том же белье, может, в одной из этих двадцати семи пар. Грудь поднимается. Челюсть сжата. Он ненавидит, когда теряет контроль. Ты только что напомнил ему, как он его терял. Под тобой. Над тобой. Неважно. Он: Ты сволочь. И ты одинок. И ты не спишь. И у тебя нет никого, кому можно написать, кроме меня. Это патологически грустно, Кристиан. Ты: Одинок? Я руковожу командой из семисот человек. У меня есть доступ к любым задницам в паддоке. Но я пишу тебе о твоих трусах 2016 года. Потому что патология — это когда тебе нужна не любая задница. А конкретная. Которая принадлежит человеку, который может её подставить или отставить по своей прихоти. Которая обтянута хлопком в двадцать семь раз лучше, чем шёлком. Он: Перестань. Ты: Не перестану. Ты сейчас встал. Ты сейчас ходишь по номеру. Ты не смотришь в зеркало, потому что не хочешь видеть то, что я описал. Но ты это чувствуешь. Между ног. Тупую, старую, неэффективную ностальгию. Он: Успокойся. Я заблокирую этот номер. Ты: Заблокируешь. Обязательно. Завтра. А сегодня ты просто сядешь на край кровати. Положишь телефон рядом. Будешь смотреть на стену. И твоя рука опустится вниз. Еще ниже. Пауза. Минута. Две. Нет ответа. Ты победил? Или проиграл? В этой игре грань тоньше карбонового волокна. Экран светится. Новое сообщение. Одно слово. Он: Да. И всё. Ты откидываешься назад. Победа горькая, как дизельное топливо на губах. Ты заставил его признать. Не в сексе. Не в желании. В памяти. В том, что это было. А что теперь? Теперь — тишина отеля, снова. И ты лежишь, Кристиан Хорнер, с телефоном на голой груди, как с трофеем, который нельзя никому показать. Потому что он тоже смотрит в потолок. За тысячу километров. В своих белых трусах. И его рука делает то, о чём вы не напишете уже никогда. Эффективность, блядь. Убийца всего живого. Потом приходит фото. Не сразу. Проходит время, которое можно измерить впустым пульсом в твоём виске. Десять ударов. Двадцать. Сорок семь. Экран вспыхивает. Новое сообщение. Без текста. Просто файл. Ты открываешь его. И вот он, Тото. Это не селфи. Это документальное свидетельство, снятое без эстетических претензий. Камера где-то на уровне пояса, смотрит вниз. Свет лампы отеля жёлтый, индустриальный, он отбрасывает резкие тени, будто освещает место преступления. А преступление — это его тело, разрезанное линией белого хлопка. Нижнее бельё. Те самые, может, одна из двадцати семи пар. Они сидят на нём идеально. Непозволительно плотно. Материал тонкий, он не скрывает, а подчёркивает. Обрисовывает тяжесть, форму, обещание. Тень, лёгкая и зловещая, лежит чуть ниже, там, где ткань собирается в складку напряжения. Его живот — плоский, с возрастом ставший жёстким, как кожаный ремень, не мягким, а упругим. На бёдрах тень от паха, ведущая взгляд вниз, в эпицентр. Фото обрезано чуть выше пупка. Нет лица. Только торс. Только это. Это отстранённо. Клинично. И от этого невыносимо пошло. Это не «посмотри на меня». Это «посмотри на это». На то, что было между вами. На то, что могло бы быть снова. На то, что он сейчас держит в руке, ты в этом уверен. Фото — это взведённый курок. Ты пишешь. Твои пальцы скользят по стеклу, оставляя жирные следы. Ты: Хочу приблизить. Он: Что приблизить? Забвение? Но он не отключился. Он ждёт. Он участвует в аукционе самоуничтожения. Ты увеличиваешь фото. Видишь текстуру ткани. Почти чувствуешь запах — чистого хлопка, дорогого мыла, и под ним — тёплый, едва уловимый запах его кожи, который ты ненавидел запоминать. Ты: Ткань натянута. Готова лопнуть. Ты дышишь. Я вижу, как твоя диафрагма двигается. Это уже дыхательная мастурбация. Он: Ты сводишь поэзию к физиологии. Как и всегда. Ты: Поэзия — это когда ты прислал фото своего полустояка... бывшему сопернику. Физиология — это то, что сейчас происходит у меня в штанах. Прямая, неизбежная причинно-следственная связь. Ты создал давление. Я чувствую сопротивление. Пауза. Ты лежишь на спине. Комната плывёт. Телефон в одной руке. Другая свободна. Она лежит на одеяле. Палец непроизвольно дёргается. Он: И как ты собираешься с ним бороться? С этим «сопротивлением». Ты усмехаешься. Вот и всё. Зацепка. Разрешение. Оно не прозвучало, но висит в воздухе, как запах озона перед грозой. Ты: Не бороться. Использовать. Преобразовать в тягу. В чистый, грубый, поступательный импульс. Ты медленно опускаешь руку. Ткань боксеров уже стала влажной от предвкушения. Ты не спешишь. Ты пишешь, описывая процесс. Ты: Дрочу. Он: Ты невыносим. Ты: Присоединяйся. И ты начинаешь. Медленно. Ты смотришь на его фото. Не на образ, а на деталь. На тень в складке. Ты представляешь, как твоя рука, не твоя, а та, шершавая, «плохо собранная», скользит под эту резинку. Как находит его. Как он вздрагивает. Вспоминаешь звук. Тихое шипение. Ты пишешь ему об этом. Ты: Я представляю, как резинка оттягивается. Твоя кожа там горячее. И ты уже не идеален. Ты не бог. Ты просто мужчина. С членом в руке. Он: Молчи. Ты: Не буду. Ты тоже это делаешь. Твоя левая рука держит телефон. Правая повторяет мои движения. Только ты более аккуратен. Метрономичен. Ты ускоряешься. Дыхание сбивается. Слова на экране становятся короче, рванее. Ты: Скоро. Он: Заткнись. Ты: Ещё немного. Ты больше не смотришь на экран. Ты смотришь в потолок, но видишь не его. Видишь Зальцбург. Окно. Его спину. Мышцы, играющие под кожей. Слышишь тот самый, нечленораздельный крик. Немецкий. Австрийский. Вселенский. Твоя рука работает. Это уже не ласка. Это добыча. Отвоевывание куска прошлого у настоящего. У этого отеля. У этой бессонницы. У всех этих лет вражды. Каждое движение — это плевок в лицо протоколу, пресс-релизам, холодным рукопожатиям на брифингах. Тело сжимается пружиной. Ты близко. И ты знаешь, что он тоже. Это синхронизация, достигнутая годами слежки, ненависти, восхищения, изучения. Ты можешь почувствовать его ритм через тысячи километров. Ты пишешь последнее сообщение. Одной рукой, судорожно, почти не глядя. Ты: Сейчас. И ты закрываешь глаза. И не кричишь. Ты стонешь. Тихо, как будто подавился. Это коллапс. Внутреннее обрушение. Чёрная дыра, которая засасывает всё: свет, звук, время, боль, злобу, тоску. И на миг ты не в отеле. Ты там. Ты чувствуешь не свою руку, а его тепло. Его запах. Его вес на себе. Ощущение рассеивается. Быстро, как дым из выхлопной трубы. Остаётся липкость. Холодок на животе. И дикая, всепоглощающая пустота. Ещё более глубокая, чем была до этого. Ты открываешь глаза. Экран телефона светится слепым белым светом. Ты стираешь историю переписки. Весь этот грязный, прекрасный, саморазрушительный протокол. Через минуту приходит его финальное сообщение. Одно. Последнее. Он: Спокойной ночи, Кристиан. И больше ничего. Ты знаешь, что он уже в душе. Стоит под ледяными струями, смывая с себя следы этого цифрового соития, этой виртуальной измены самому себе. Он вернётся к своей эффективности. К своим двадцати семи парам белья. К холодной стороне кровати. А ты, Кристиан Хорнер, лежишь в темноте с пустым, остывающим животом. И понимаешь, что только что проиграл самую важную гонку. Гонку на равнодушие. Потому что ты снова позволил ему пересечь финишную черту первым. И оставить тебя здесь. В одиночестве. С призраком его тепла на ладони и с горьким, металлическим привкусом поражения во рту. Завтра вы снова будете врагами. Но сегодня вы были соучастниками. В акте взаимного, блестяще спланированного, абсолютно бессмысленного самоуничтожения.