Уродец из собора Нотр-Дам

Париж. Тысяча четыреста восемьдесят второй год. Пьер проснулся в подворотне и медленно приподнялся на локтях на холодном кафеле. Голова гудела. Камзола не было, из-за чего Гренгуар был полуголым. Вот почему тот аристократишка не мог смириться с пропажей предмета одежды? Найдя какой-то мешок, Пьер проделал в нём три дырки - для рук и для шеи - и надел, после чего обвязал вокруг талии верёвку. Покопавшись ещё, Пьер нашёл потрёпанное пальтишко - с дырками, конечно, но носить можно. Это, конечно, не лучше одного-единственного камзола, но теплее, чем камзол. Выйдя на улицу, он пошагал в сторону гревской площади: там можно спрятаться среди толпы, и не будут тыкать пальцем или шептаться. Вот, уже кто-то начал. "...Какой синяк-то под глазом!" "...Чего он постоянно ворует, если знает последствия краж?" "...Бедняга! Настолько беден, что даже котту не может себе позволить!" -"Да идите вы на хрен", - подумал Пьер. - "Это не ваше дело, как я одеваюсь и почему я краду". На Гревской площади готовилось представление. В воздухе висела суета, пахнущая дешёвым вином, древесной стружкой и людским потом. На скрипящих подмостках сновали люди, таская декорации, больше смахивающие на груду старого хлама. Кто-то кричал, чтобы подавали гвозди, кто-то ругался, что опять потеряли бутафорский папский посох. Пьер прислонился к тёплому камню фонтана, наблюдая. Его взгляд, привыкший выискивать в толпе возможности, скользнул по фигуре, которая не суетилась, а командовала. Цыган. Невысокий, крепко сбитый, с волосами черными, как смола, и таким же чёрным, оценивающим взглядом, который с одного раза взвешивал и человека, и его стоимость. На нём была поношенная, но добротная куртка, и он одним движением руки направлял людей, словно расставлял фигуры на шахматной доске. -Трюмо не туда, болван! Хочешь, чтобы его сдуло первым же порывом? Сюда! И венок на колонну покрепче, а то наш "папа" снова упадёт, как в прошлый раз. Голос был хрипловатый, беззлобный, но в нём слышалась сталь. Это был Клопен Труйльфу, король двора чудес и главный распорядитель всего, что пахло бунтом и балаганом. Гренгуар почувствовал лёгкий укол профессиональной ревности. Вот оно, настоящее руководство. Не то что его собственные попытки состряпать мистерию, которые разваливались ещё на этапе замысла. Он подошёл ближе, стараясь выглядеть просто зевакой. -Эй, ты! - окликнул его Клопен, не глядя, будто видел боковым зрением. — Не прохлаждайся у фонтана. Если руки на место пришиты - тащи тот ящик. Аккуратно, там маски. Пьер, привыкший к тому, что на него не обращают внимания или гонят, на секунду опешил от прямого приказа. Но в нём была странная убедительность. Он молча подошёл к указанному ящику и взялся за ручку. -Новенький? - наконец повернулся к нему Клопен, окидывая его мешковатую одежду и синяк под глазом быстрым, как удар ножа, взглядом. Взгляд этот задержался на потрёпанном пальтишке, но не с презрением, а с холодным любопытством коллекционера людских несчастий. -Рубаху с тебя сняли, или сам проспорил? -Сняли, - буркнул Гренгуар, ставя ящик у края подмостков. -Значит, не повезло. Или недолёг оказался, - Клопен усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только констатация факта. - Здесь, на площади, сегодня можно и без рубахи. Главное - чтоб душа нараспашку и совесть в кармане лежала. А ты с какой душой пришёл? Стихи читать? Пьер нахмурился. Откуда он знает? -Вид у тебя такой, - как будто прочитав его мысли, сказал Клопен, поворачиваясь к нему спиной и снова следя за работой. - Голодный, бедный да образованный. Такие либо стихи толкут и одежду крадут, либо в доносчики метят. Ты в кого метишь? -Я… я философ, - с достоинством, на которое ещё был способен, произнёс Гренгуар. -Фи-ло-соф, - растянул Клопен, и это прозвучало как "нищеброд" или "фокусник". -Ну что ж. Философам сегодня самое место. Дураков много не бывает. Оставайся. Может, пригодишься. А может, и просто посмеёшься. За еду поработаешь - поешь. Он махнул рукой, отпуская его, и снова погрузился в крики и суету, став её неотъемлемой, спокойной осью. Гренгуар отошёл, чувствуя себя слегка ошарашенным. Его не поколотили, не выгнали, а взяли на заметку, как берут беспризорную собаку, которая может и сторожить, и просто лаять для округи. Было в этом что-то унизительное, но чертовски практичное. Он посмотрел на готовящуюся площадку. "Праздник дураков"... Может, это и есть та самая, настоящая философия? Где каждый дурак немножко король, а каждый король, если присмотреться... Да каждый король натуральный болван, просто кто-то этого не замечает, а кому-то бросается в глаза. Мысль эта, в общем-то, утешительная, но грела плохо. От фонтана тянуло сыростью. Гренгуар потер ладони, засунув их в дырявые карманы пальтишка. Вспомнились сухие, пыльные фолианты в кабинете мсье Фролло. Запах пергамента, воска и какой-то горькой травы, которую судья жевал для ясности ума. Тот кабинет был миром строгих линий и безжалостной логики, где каждая мысль должна была найти свое доказательство, как преступник — свою статью. Фролло. Судья Клод Фролло. Мурашки пробежали не от страха, а от стыда. Острого, едкого, как дым от горелого пергамента. Учитель. Тот, кто когда-то, взирая на него поверх стопки законников, сказал холодно, но без осуждения: "У вас гибкий ум, Гренгуар. Но он, как лиана, ищет, за что бы зацепиться, вместо того чтобы стать опорой. Сосредоточьтесь". А Пьер не сосредоточился. Он искал, за что зацепиться — за рифму, за образ, за благосклонность случайной красотки, за кружку вина. И сорвался вниз, в эту самую подворотню, в этот мешок с дырками. "Интересно, насколько мсье Фролло разочаруется?" — вопрос был риторическим. Разочаруется полностью. Абсолютно. Его взгляд, чистый, острый и беспристрастный, как скальпель, вскроет нынешнее состояние Пьера без всякого труда: философ-оборванец, помощник балаганщика, потенциальный воришка. И в этом взгляде не будет даже презрения — будет холодная констатация факта, как в протоколе: "Предмет деградировал. К делу не пригоден". - Эй, философ! Мечтать брось! - крикнул Клопен, проходя мимо с охапкой пестрых тряпок. - Иди помоги с балдахином для нашей "прекрасной папессы". А то она, как прошлый раз, на чью-нибудь башку свалится. Гренгуар вздрогнул и покорно поплелся к груде шестов и выцветшего бархата. Работа заглушала мысли. Физический труд, хоть и непривычный, оказывался проще, чем душевные терзания. Здесь нужно было просто тянуть, придерживать, подвязывать. Здесь были ясные последствия: не подвяжешь - упадет. В философии и в жизни последствия всегда были куда более запутанными и болезненными. С площади доносился гул пробуждающегося города. Лавки открывались, разносчики выкрикивали товар. Скоро начнут стекаться первые зеваки, потом толпа станет гуще, а к трем часам, когда солнце будет высоко и беспощадно, явятся и шишки. Аристократы в бархате, судьи в мантиях. Среди них - и он. Возможно, он даже не взглянет в эту сторону. А если взглянет… Гренгуар потуже затянул веревку на талии, будто она могла скрепить его расползающееся достоинство. -"Главное - не попадаться на глаза", - решил он. -"Переждать где-нибудь в тени, среди таких же, как я. Среди дураков. Он ведь в дураках меня не станет искать". Мысль была горькой, но практичной. Как и все в этом новом, голодном мире, в который он провалился. К двум часам площадь превратилась в кипящий котёл. Воздух гудел от смеха, споров, криков торговцев и пьяных песенок, заучиваемых на скорую руку для предстоящего действа. Запахи слились в одну густую, почти осязаемую смесь: жареные колбаски, дешёвое пиво, конский навоз, пудра и человеческое тело. Гренгуар, уставший от ношения тяжестей и беготни по указке Клопена, прислонился к грубо сколоченной трибуне для почётных гостей. Его пальтишко пропотело, мешок под ним налип на кожу. Он с тоской смотрел на торговцев жареными каштанами, и слюна предательски наполнила рот. И тут он её увидел. Она стояла чуть в стороне от основного потока, будто небольшой, тёмный и яркий островок в бурном потоке. Смуглая кожа отливала бледностью, как старый мёд, а глаза… глаза были зелёные, как молодая трава у ручья, и смотрели на оживающую площадь с насмешливым и немного отстранённым любопытством. Чёрные волосы, стянутые красной банданой, падали тяжёлой волной на плечи. Её чёрное платье было простым, но красные, пышные, как маки, рукава кричали о крови и празднике. Декольте было скромно закрыто, но эта скромность лишь подчёркивала изящество шеи и линий. Она была босая, и её тонкие, смуглые ноги уверенно стояли на пыльных камнях. В одной руке она легко держала бубен с яркими лентами. Рядом с ней, словно маленький белый страж, маячила нарядно подпоясанная козочка с умными, почти человеческими глазами. Цыганка. Танцовщица. Свободная, как ветер с её равнин. Она не просила милостыню, не заигрывала с толпой. Она просто наблюдала, и в её позе читалась привычная готовность в любой момент сорваться с места, пуститься в пляс или раствориться в переулках. Гренгуар замер. Его философский, вечно блуждающий в абстракциях ум вдруг намертво зацепился за эту конкретную, живую, поразительную деталь бытия. Весь шум площади отступил на второй план. В нем зашевелилось что-то забытое: не голод, не стыд, а чистое, бескорыстное восхищение. Красота. Дикая, неогранённая, не укладывающаяся ни в какие каноны учёных трактатов или придворной поэзии. Он даже сделал неуверенный шаг в её сторону, сам не зная зачем. Может, чтобы рассмотреть поближе? Может, спросить имя? Но в этот момент девушка повернула голову, и её зелёный взгляд скользнул по его фигуре — по мешковатому мешку, потрёпанному пальто, по лицу, на котором голод и бессонная ночь вывели свои буквы. В её взгляде не было ни отвращения, ни насмешки. Была быстрая, профессиональная оценка, словно она с одного взгляда определяла, сколько можно выручить за показ монетки у такого зрителя. Ответ, видимо, был «нисколько». Она мягко, почти незаметно, отвернулась, что-то шепнула козочке и стала пробираться сквозь толпу, ловко и бесшумно, как тень. Гренгуар остался стоять, чувствуя внезапный, новый вид опустошения. Он был не просто голоден и беден. Он был невидим для такого чуда. Невидим, как старая, стёртая монета для менялы. -Эсмеральда, - вдруг услышал он за спиной хрипловатый голос Клопена. Тот наблюдал за сценой, облокотившись на край помоста, и смотрел вслед девушке. -Красивая, да? Глаз с неё не сводит половина Парижа. Но ловкая. Как угорь. Никому не даётся в руки. Особенно вот таким просвещённым нищебродам, - он бросил на Гренгуара насмешливый, но беззлобный взгляд. - Лучше гляди в оба, философ. Скоро наши уважаемые гости подъедут. Им вид оборванцев, засматривающихся на цыганок, не по нраву. Ближе к трём часам суета перекинулась с площади в шатёр, наскоро сколоченный за подмостками. Здесь пахло пылью, потом, старыми костюмами и нервами. Участники, внезапно осознавшие, что через полчаса им выходить на потеху всему Парижу, метались, теряли детали убора, переругивались шёпотом и крепкими словечками. Актёрский состав "Праздника Дураков" был пестр: тут и бедные студенты, готовые на всё за кружку вина и миску похлёбки, и вечные пьянчуги с Моста Менял, и пара ремесленников, решивших заработать на чудачестве. Женщин было всего две. Одну, дородную торговку, от мужской части коллектива огораживала кривая доска, укреплённая двумя кирпичами по бокам. За этой ненадёжной ширмой и шла последняя подготовка. Эсмеральде помогала собираться её мать или подруга, Лачи. Женщина была тучная, с лицом, напоминавшим сморщенное печёное яблоко, но её пальцы, украшенные дешёвыми перстнями, двигались с удивительной ловкостью и скоростью. Она поправляла складки на платье дочери, ворча что-то себе под нос на цыганском. На Эсмеральде было простое, но яркое, как всполох пламени, красное платье. Полупрозрачные рукава обнажали тонкие, сильные руки, а из-под подола виднелись такие же красные, свободные штаны — чтобы двигаться было легко. На лбу сверкнула простая фероньерка, от которой зелёные глаза казались ещё глубже и загадочнее. Она стояла спокойно, позволяя Лачи её обряжать, но взгляд её был устремлён куда-то внутрь себя, будто она уже слышала музыку, под которую скоро будет танцевать. Маленькая коза, Джали, уже была готова. Её быстро вымыли до белизны, шёрстка лоснилась, а на шее красовался нарядный ошейник с дешёвым, но ярким красным камушком. Она терпеливо стояла рядом, изредка блея и бодая воздух рожками. Гренгуар, которому Клопен поручил следить, чтобы никто не утащил бутафорскую тиару "папы дураков", наблюдал за этим уголком шатра украдкой. Ему было странно и почти больно видеть Эсмеральду такой — не дикой островной птицей, а частью этого балаганного механизма. Но в её спокойствии, в этой внутренней собранности была та же сила, что и на площади. Она не растворялась в суете. Она была её центром. Внезапно у входа в шатер возник Клопен. Его чёрные волосы были взъерошены, а взгляд стал ещё острее, охотничьим. -Тише, гаврики!, - прошипел он, и в шатре мгновенно воцарилась напряжённая тишина. -Едут. Трое. Судья Асс Гондон, какой-то щеголь из дворца, и… - Клопен на секунду замолчал, и его взгляд, скользнув по бледному лицу Гренгуара, стал почти сочувственным. - И судья Клод Фролло. Так что никаких вольностей, пока они не усядутся и не клюнут на нашу удочку. Ведите себя как приличные дураки, чёрт вас побери! Имя прозвучало для Гренгуара как удар колокола по обнажённым нервам. Всё внутри сжалось. Он машинально потянулся поправить свой жалкий наряд, но рука опустилась. Бесполезно. Судья Фролло вряд ли заглянет за кулисы. Но он будет там, на трибуне. Его холодный, аналитический взгляд будет скользить по площадке. И однажды, неизбежно, он наткнётся на знакомые черты в толпе устроителей этого безумия. Эсмеральда, услышав имена, лишь слегка подняла подбородок. Её зелёные глаза метнули быстрый, ястребиный взгляд в сторону входа, будто оценивая новую переменную в уравнении предстоящего дня. Лачи перекрестилась, прошептав что-то. Джали беспокойно топнула копытцем. "Приличные дураки", - с горькой иронией повторил про себя Гренгуар. Он отошёл в самый тёмный угол шатра, подальше от щели, через которую пробивался дневной свет. Лучше всего сейчас стать тенью, частью декорации. Наблюдать, не будучи замеченным. Это был единственный доступный ему сейчас вид достоинства.

***

Три часа. Собор Нотр-Дам содрогнулся от густого, медного гула. Колокола били торжественно и тяжело, разнося весть о начале беззакония по всему Парижу. Звон, казалось, вдавливал шум площади в камень, на миг устанавливая свою власть. Именно под этот бронзовый аккомпанемент на Гревскую площадь вкатилась процессия. Знатный старик, чьё имя Гренгуар не расслышал, прибыл на паланкине, задрапированном поношенным, но всё ещё роскошным бархатом. Его лицо выражало скучающее высокомерие, смешанное с лёгкой брезгливостью. Но взгляд Гренгуара, как привязанный, приковался к двум другим фигурам. Судьи Фролло и Гондон подъехали на одном статном коне-шайре, чьи мощные ноги мерно ступали по булыжникам. Гондон, Асс Гондон, был тучен, с лицом заплывшим от вина и самоуверенности. Он оглядывал площадь с видом хозяина, прибывшего посмотреть на скот. А рядом, прямой и недвижимый, как изваяние на гробнице, сидел Клод Фролло. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд, острый и направленный внутрь, казалось, изучал невидимые чертежи в воздухе перед собой. Он был облачён в тёмную мантию. Лицо его было бледно и аскетично, нос с горбинкой, губы тонки и плотно сжаты. Ничто в нём не выдавало участия в празднике. Он был здесь, словно исполняя неприятную, но необходимую повинность. Гренгуар, затаившись за кривой деревянной колонной декорации, почувствовал, как сердце заколотилось где-то в горле. Он втянул голову в плечи, будто его жалкая фигура могла раствориться в дереве. -"Не смотри сюда, не смотри сюда", — твердил он про себя, как заклинание. Аристократы расселись на приготовленной трибуне. Представление началось. Сорок минут шума, похабных шуток, неуклюжих пантомим и фальшивого папского благословения. Сорок минут, в течение которых Гренгуар видел, как его бывший учитель ни разу не улыбнулся, не наклонился вперёд от интереса. Фролло сидел неподвижно, лишь изредка что-то тихо говоря на ухо Гондону, который кивал и хмыкал. Скука, ледяная и презрительная, веяла от него, как холод от глыбы мрамора. Гондон же, кажется, находил некоторое удовольствие в грубости зрелища, порой толкая Фролло локтем и указывая на особо уродливого "дурака". И вот настала её очередь. Барабанная дробь, отрывистая и дикая, сменила гул толпы. На помост выпорхнула Эсмеральда. Не та, что стояла в тени, а существо из огня и воздуха. Красное платье вспыхнуло на солнце. Её босые ноги отбивали стремительный, сложный ритм, а полупрозрачные рукава взметались, как крылья пойманной птицы. Бубен в её руках стал продолжением тела, звенел, стонал, вторил биению сердца. Толпа замерла, затем взорвалась восторженным рёвом. Но Гренгуар смотрел не на неё. Он смотрел на трибуну. Асс Гондон на секунду перестал жевать. Он приподнял густую, скептическую бровь, изучая танцовщицу с видом знатока, оценивающего скаковую лошадь. Но вскоре его внимание перехватила Джали, выделывавшая невероятные трюки по мановению бубна. Гондон даже фыркнул, указав на козу пальцем. Но Клод Фролло… Что-то дрогнуло в каменном лице судьи. Его неподвижность сменилась напряжённым вниманием. Он не отрывал взгляда от Эсмеральды. Его глаза, обычно узкие и прищуренные в раздумье, расширились, впитывая каждое движение, каждый изгиб её тела под тонкой тканью. В них вспыхнул не просто интерес, а жадное, почти болезненное любопытство учёного, наткнувшегося на необъяснимый феномен. В его взгляде была математика, пытающаяся просчитать траекторию её прыжка, и нечто иное, тёмное и смущённое, что эти расчёты отказывались объяснить. Эсмеральда, танцуя, метнула взгляд на трибуну. Её зелёные глаза встретились с горящим взором судьи. И тогда, с дерзкой, вызывающей улыбкой, она послала ему воздушный поцелуй. Жест был явно балаганный, насмешливый, рассчитанный на толпу. Но Клод Фролло не отвёл глаз. Он даже не моргнул. Лишь уголок его тонкого рта дрогнул, будто от лёгкого удара током. Никакой улыбки. Но в его застывшей позе, в том, как он чуть подался вперёд, читалась странная, леденящая душу польщённость. Дикарь, язычница, цыганка осмелилась бросить ему вызов — и он принял его. Принял молча, всем своим существом. Гренгуар, наблюдавший эту немую сцену из своего укрытия, почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Это было страшнее, чем если бы Фролло с презрением отвернулся. В этой молчаливой фиксации, в этом взгляде, пожирающем дикую красоту, было что-то жуткое, почти пророческое. И он, Гренгуар, бывший ученик, был свидетелем этой первой, роковой искры. Он видел, как ледник начал своё движение, подтачиваемый неведомым внутренним огнём. Когда танец Эсмеральды оборвался последним ударом бубна и огненный вихрь сменился исчезающей в толпе красной вспышкой, на лице судьи Фролло на мгновение промелькнуло что-то вроде пустоты. Словно яркий луч солнца, пробившийся в тёмную келью, вдруг погас, оставив после себя ещё более густой мрак. Взгляд его стал рассеянным, почти грустным, пока он не заставил себя снова выпрямиться и вернуть маску безразличия. Но праздник, набравший свою дурацкую инерцию, требовал продолжения. Клопен, уже в бутафорской мантии кардинала, выкатился на середину помоста и с хриплым смехом объявил о главном действе — выборах нового "Папы Шутов". Того, чьё лицо, искривлённое самой природой в самую нелепую гримасу, станет символом дня. Началась вакханалия уродства. Мужики с площади, подогретые вином и вседозволенностью, лезли на подмостки, кривлялись, выкатывали языки, закатывали глаза, растягивали рты пальцами. Получалось грубо, пьяно, но не страшно. Не то самое, первородное уродство, которое ищет народная молва. Гондон хохотал, тыча пальцем в особо усердных. Старый аристократ брезгливо морщился. А Фролло… Фролло наблюдал. Его взгляд, острый и методичный, скользил по кривляющимся физиономиям, как скальпель по слепым тканям. Он не смеялся. Он оценивал. Искал. И постепенно в его глазах, холодных и ясных, начало проступать понимание. Мысль оформилась, точная и безжалостная, как приговор. И тогда Клод Фролло улыбнулся. Это была не улыбка радости или веселья. Это был тонкий, едва заметный изгиб тонких губ, полный ледяного, почти научного удовлетворения. Он нашёл ответ на задачу. Он знал, кто в этом городе - нет, во всей вселенной - является истинным, непревзойдённым воплощением уродства. И это знание доставило ему странную, мрачную усладу. Гренгуар, всё ещё прячась за колонной, увидел эту улыбку. И у него кровь застыла в жилах. Он не видел мысли Фролло, но видел направление его взгляда - не на площадь, не на кривляющихся простофиль, а куда-то вдаль, поверх голов, туда, где в небе высились мрачные башни и галереи Собора. Туда, где в полутьме своих колоколен жило, дышало и звонило его собственное, личное, выпестованное чудовище. Его демонстрационный экспонат. Его звонарь. "Квазимодо", - пронеслось в воспалённом мозгу Гренгуара с внезапной, ослепительной ясностью. Конечно! Тот, кого прячут от глаз в камнях Нотр-Дама. Горбун, циклоп, отверженный дух колоколов. Он и есть истинный Папа Шутов, король уродов, живая икона всего, над чем сегодня смеётся и содрогается толпа. Но Фролло молчал. Он не стал выкрикивать имя. Не предложил его Клопену. Он лишь улыбнулся своей страшной, знающей улыбкой, сохранив своё открытие при себе, как алхим свою самую тёмную формулу. Это знание было его личной властью, его тайным торжеством над хаосом площади. А на помосте Клопен, отчаявшись найти достойного среди добровольцев, уже махал рукой, раздражённо крича: -Ладно-ладно! Вижу, настоящих уродин среди вас нет! Конкурс отменяется! Давайте лучше выпьем за тех, кто не уродлив снаружи, но уродлив внутри! Шум начал стихать, праздник, не найдя своей кульминации, грозил рассыпаться на пьяные перебранки и драки. Клопен уже готовился выкатить бочку с дешёвым вином, чтобы заткнуть дыру в программе. И в этот момент, когда толпа заколебалась на грани разочарования, раздался голос. Голос был негромкий, не крик, а точная, отчеканенная фраза, которая, однако, прорезала гул, как стальная спица - кожу. -Стоп. Все замерли. На трибуне поднялся судья Клод Фролло. Он стоял, прямой и чёрный, как знак препинания в середине бессвязного предложения. Его лицо было спокойно, но в глазах горел тот самый холодный, удостоверившийся огонёк. -Напрасно вы прекращаете поиски,- произнёс он, и его слова падали в наступившую тишину, как капли в колодец. -Истинного Папу Шутов вы ищете не здесь, среди тех, кто корчит рожи понарошку. Его уродство - не гримаса. Оно - суть. И оно прячется от дневного света, ибо слишком совершенно для него. Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание ошеломлённой толпы. Даже Гондон перестал жевать и уставился на коллегу с недоумением. -Я знаю, где он обитает. Я знаю его имя. Он - звонарь собора Парижской Богоматери. Его зовут Квазимодо. Имя, странное и уродливое, повисло в воздухе. Затем по толпе пробежал гул — смешанный со страхом, любопытством и внезапно вспыхнувшей жаждой зрелища. Квазимодо! Тот самый горбун, о котором ходят легенды, которого видели лишь мельком, как ночное привидение! -Сейчас он на своей башне, - продолжал Фролло, и в его голосе прозвучала металлическая нота. - И я приведу его к вам. Чтобы коронация была подлинной. Сказав это, он бесстрастно сошёл с трибуны и твёрдым шагом направился в сторону мрачных громад Нотр-Дама. На мгновение толпа застыла в нерешительности. Но затем первый человек рванулся за чёрной фигурой судьи. За ним - второй, третий. Вскоре вся пьяная, возбуждённая масса, как одно огромное существо, заколыхалась и поползла вслед за Фролло. Они понимали. Судья идёт выманивать своего зверя из каменной клетки, чтобы отдать его им на потеху. Это было страшнее и заманчивее любой бутафорской церемонии. Гренгуар, прижавшись к своей колонне, смотрел, как чёрная река людей устремляется за неподвижным стержнем в лице Фролло. В горле у него стоял ком. Он видел не справедливого судью, ведущего преступника к расплате. Он видел учёного, холодно и расчётливо подносящего редкий, уродливый экспонат под увеличительное стекло толпы. Фролло не просто выдавал Квазимодо. Он ставил эксперимент. Что сделает толпа с воплощённым уродством? Как отреагирует сам зверь, вытащенный на свет? И в этом эксперименте Гренгуар, против своей воли, стал соучастником. Он стоял здесь, он видел зарождение этой идеи в глазах Фролло, и теперь он видел её воплощение. Бежать? Но куда? Присоединиться к толпе? От одной мысли его затрясло. С площади уже доносился нарастающий, звериный гул: "Ква-зи-мо-до! Ква-зи-мо-до!". Клопен, стоявший на опустевшем помосте, смотрел вслед толпе с мрачным, неодобрительным выражением. А чёрная фигура Фролло уже растворялась в тени узкой улочки, ведущей к собору, увлекая за собой обезумевший от ожидания Париж. Представление, которое должно было закончиться фарсом, неожиданно превращалось в трагедию. И занавес только поднимался.