Уродец из собора Нотр-Дам

Горбатый звонарь сидел и делал фигурки из дерева. Это было единственное занятие Квазимодо в одиночестве, если не считать общение с горгульями. А из дерева Квазимодо делал фигурку пекаря. На столе была этакая реконструкция всего, что было на площади вокруг собора. Тут была и пекарня, и овощная лавка, и дома, и горожане. Даже была кошка. Внезапно, дверь, ведущая на колокольню, открылась. Квазимодо, полуглухой и сидящий спиной к двери, не заметил этого. В комнату вошёл судья. -"Квазимодо", - громко произнёс Клод, и горбун вздрогнул от неожиданности. -"Как твой день проходит, сын мой?" Горбун повернулся к хозяину. Фролло посмотрел на него оценивающим взглядом. Загорелая кожа, русые волосы, синяк под единственным карим глазом. Квазимодо напоминал Фролло кого-то. Цыганку какую-нибудь, возможно. -"Хороший день." - тихо сказал горбатый. Фролло кивнул и перевёл взгляд на вид снаружи. -"Сегодня ты можешь выйти на улицу." Квазимодо, казалось, не поверил своему уху. -"Правда?" -"Да, идём", - произнёс судья и повернулся, идя к лестнице. Звонарь поковылял за ним. Выйдя на улицу, слегка пьяная толпа начала приближаться к горбуну и судье. Квазимодо от страха прикрыл лицо руками. Он боялся такого количества людей. -"Не бойся" - приказно шепнул Фролло горбуну. Вскоре уродца поволокли короновать. Кто-то даже спросил у Квазимодо, сколько будет дважды два, на что звонарь ответил, что не знает. Несколько людей посмеялись. Квазимодо начали короновать как "короля дураков". Пока одна часть толпы водружала на его голову кривую жестяную корону, привязанную к папской тиаре из картона и перьев, другая, разгоряченная и жестокая в своей праздничности, уже вытаскивала краски, приготовленные для украшения праздничных знамен. Красная охра, чёрная сажа, белый мел — всё пошло в ход. Чьи-то грубые, липкие от вина пальцы вцепились в подбородок Квазимодо, заставляя его поднять изуродованное лицо. Кисти и тряпки, больше подходящие для побелки стен, прошлись по его коже. Красные полосы рассекли лоб и щёки, имитируя кровавые раны. Чёрные круги обвели единственный глаз, превратив взгляд из испуганного в демонически-пугающий. Белые точки усеяли горб, подчеркивая его выпуклость, как проказу. Он не сопротивлялся. Он замер, словно каменное изваяние, которое только что высекли из скалы и тут же осквернили. Его огромные руки беспомощно висели по бокам, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Единственный глаз, окруженный сажей, бегал по лицам, смеющимся, кричащим, улюлюкающим, но уже не видел их. Он смотрел внутрь себя, в ту темноту, где не было ни красок, ни корон, ни боли от грубых прикосновений. Фролло стоял в стороне, прислонившись к стене одного из домов. Он наблюдал. Его лицо было непроницаемо, но в глубине зрачков, сузившихся до булавочных головок, плясали отражения огней факелов и это дикое, раскрашенное существо, бывшее минуту назад его тихим звонарём. В его позе не было соучастия в жестокости, но и не было и тени заступничества. Это был анализ. Наблюдение за реакцией подопытного субъекта на экстремальный стресс. "Что он чувствует? Страх? Гнев? Или привычную покорность?" - мысленно спрашивал себя судья. Гренгуар, затерявшийся в задних рядах этой беснующейся процессии, смотрел на это действо с чувством леденящего омерзения. Ему вспомнился его собственный синяк под глазом, стыд от взглядов на его лохмотья. Но это было ничто по сравнению с публичной, ритуализированной пыткой, в которую превратили живого человека. И самое ужасное - этот человек вышел на неё по приказу того, кого считал единственным защитником. Гренгуар невольно поискал взглядом Эсмеральду, но её уже не было на площади. А толпа уже подхватила своего нового "короля" на руки. Его корона съехала набок, краска размазывалась от пота и прикосновений десятков ладоней. Его понесли по площади в триумфальном шествии, но триумф этот был похож на влечение жертвы к месту казни. Горбун качался на плечах у людей, как огромная, безвольно болтающаяся кукла. Его раскрашенное лицо было обращено к вечернему небу, и на нём не было ни злобы, ни обиды. Там читалось лишь одно - глубокая, всепоглощающая, животная растерянность. Фролло, оттолкнувшись от стены, медленно пошёл следом за процессией, растворяясь в сумерках, наступавших над Парижем. Его эксперимент продолжался. Результаты, казалось, его удовлетворяли. Когда гуляние полностью кончилось, над Парижем висел уже не вечер, а густая, пронизанная сыростью ночь. Огни погасли, площадь опустела, оставив после себя лишь вонь от разлитого вина, объедки и чувство опустошённой жестокости. Гренгуар стоял посреди этого опустения, и голод в его животе скручивался в тугой, болезненный узел. Деньги кончились ещё вчера. Крова... крова не было с тех пор, как он перестал быть студентом. Он уже готовился к очередной ночи в подворотне, когда из тени арки возникла коренастая фигура. -Что, философ, обратно к холодному кафелю собираешься?- хрипло спросил Клопен. В темноте его черные волосы и глаза сливались в одно пятно, лишь очертания были видны. - Смотрю, работать ты можешь, когда за тобой следят. И воровать, судя по всему, тоже умеешь, хоть и плохо. Гренгуар только молча пожал плечами, не зная, ждёт ли его побои или просто насмешка. -Ладно. За сегодняшнюю работу - кормить будем. И крыша над головой найдётся. Пойдём. -Куда? -буркнул Гренгуар, не веря удаче. -Туда, куда днём с огнём не суются ваши мудьи и аристократишки. Во Двор Чудес. Слова повисли в ночном воздухе. Гренгуар уставился на Клопена. Он, конечно, слышал рассказы. Легенды. Страшные сказки, которыми пугали непослушных детей и слишком любопытных горожан. Двор Чудес - пристанище воров, нищих, шулеров, бродяг, место, где законы Парижа теряли силу, а свои, дикие и странные, правила рождались и умирали каждый день. Место, которого вроде бы не должно было существовать. -Он... он правда есть?- вырвалось у Гренгуара, и в его голосе прозвучала та самая наивная интонация восемнадцатилетнего философа, всё ещё верящего, что мир устроен по книгам. Клопен фыркнул, коротко и сухо. -Всё, о чём говорят в Париже, где-то да есть. Просто не там, где ищут. Идём, пока стража не начала ночной обход. Дорога не близкая. Они двинулись через спящий город, петляя по узким, тёмным переулкам, где даже луна не решалась светить в полную силу. Вскоре в нос ударил запах сырой земли, прелых цветов и старого камня. Они вышли на кладбище Невинных. Надгробия и склепы стояли в ночи немыми стражниками, чернея на фоне чуть более светлого неба. Гренгуар невольно съёжился. Всю жизнь он думал, что "Двор Чудес" - метафора, поэтическое преувеличение. А он, выходит, начинался с самого что ни на есть реального города мёртвых. Клопен уверенно вёл его между могилами, будто шёл по улицам родного квартала. Наконец он остановился у одного из старых, полуразрушенных склепов. На его стене, в свете поднятого Клопеном фонаря, проступил мазок — кривой, небрежный, но яркий и ядовито-зелёный. Знак. Печать. -Вход, - коротко бросил Клопен и, нажав на потрескавшуюся каменную плиту, сдвинул её с едва слышным скрежетом. Открылся чёрный провал, из которого потянуло запахом плесени, сырости и чего-то ещё - густого, живого, людского. -За мной и не отставай, - добавил цыган. - Свернёшь не туда - костей не соберут. Если вообще найдут. Они спустились по скользким ступеням в кромешную тьму. Фонарь Клопена выхватывал из мрака низкие своды, груды костей, аккуратно сложенных вдоль стен, черепа, смотревшие пустыми глазницами. Это были старые катакомбы, подземные галереи, куда столетиями свозили умерших. Воздух был тяжёл и неподвижен. Гренгуар шёл, почти не дыша, прислушиваясь к эху своих шагов и далёкому, непонятному гулу, который нарастал впереди. Лабиринт казался бесконечным. Они сворачивали то вправо, то влево, проходили мимо завалов и ответвлений, уходящих в непроглядную черноту. И вот, сквозь общий гул, начали проступать отдельные звуки: смех, пьяная песня, лай собаки, звон металла. Запах плесени стал перебиваться запахом дыма, жареной пищи, дешёвого вина и немытого человеческого тела. Наконец, в конце очередного низкого коридора, замерцал свет — не ровный, а прыгающий, от костров и факелов. Клопен обернулся, и в свете фонаря его лицо озарила усмешка. -Ну, философ, добро пожаловать в реальность. В ту, что поинтереснее твоих книжек. Он шагнул вперёд, и Гренгуар, сделав глубокий, дрожащий вдох, последовал за ним, переступая порог из мира мёртвых в самое живое, самое страшное и самое настоящее место Парижа. Свет факелов оказался слепящим после тьмы катакомб. Пьер зажмурился, а когда открыл глаза, мир вокруг него словно взорвался красками, звуками и движением. Он стоял на краю огромного подземного пространства, своды которого терялись в клубах дыма. Это был не двор в привычном смысле, а скорее пещера-город. Вдоль стен ютились шатры из выцветших тканей и старых парусов, горели костры в сложенных из кирпичей очагах, на вертелах шипело мясо - Гренгуар почувствовал, как у него свело желудок от голода. Повсюду сновали люди. Цыгане - смуглые, с горящими глазами, в ярких, хоть и потрёпанных одеждах. И среди людей - звери. Две полосатые кошки, лениво растянувшиеся на теплом камне у костра, наблюдали за происходящим с царственным равнодушием. И что-то более дикое: в тени, на привязях, лежали шесть волков. Их шерсть была свалявшейся, но глаза горели спокойным, ручным умом. Они не рычали, лишь помахивали хвостами, видя Клопена. -Король вернулся! - пронеслось по толпе, и люди начали сходиться. Не в почтительном молчании, а с шутками, вопросами, жалобами. Клопен, отбросив суровость площади, отвечал хриплым смешком, шлепал кого-то по плечу, кого-то одергивал. Он был здесь своим, центром этого бурлящего муравейника. И тут Гренгуар увидел их - у самого большого костра, на импровизированных тронах из ящиков и старой резной двери, сидели двое стариков. Их лица были изрезаны морщинами, как старые дороги, а в глазах светилась усталая мудрость и явное раздражение. Они смотрели на Клопена, подошедшего к ним, без особой радости. Это были два других цыганских короля, те, кто помнил времена потише и поосновательнее. Авантюры Клопена, его выходки вроде сегодняшнего "Праздника Дураков", явно изрядно им надоели. -Опять привёл кого-то, Клопен? -процедил один из стариков, костлявый, с седой бородой. - Места и так на всех не хватает. -Это философ, - отмахнулся Клопен. - Работать может. Голодный. Без рода, без племени. -Значит, по правилам, - сказал второй, потуже закутываясь в плащ. Голос у него был глухой, как подземный гул. - Если хочет есть наш хлеб и спать под нашей крышей дольше одной ночи. Клопен обернулся к Гренгуару, и в его взгляде появилась деловая, безжалостная ясность. -Слышал, философ? У нас закон простой. Чужак может быть гостем одну ночь. Чтобы стать своим… нужно породниться. Закрепиться. Жениться. Сегодня же. Слова обрушились на Гренгуара, как удар обухом. "Жениться"? "Сегодня"? Он ошеломлённо огляделся по сторонам, и его взгляд, блуждая по лицам, вдруг наткнулся на знакомые зелёные глаза. У другого костра, ласково почёсывая за ухом одну из кошек, сидела Эсмеральда. Она уже сменила красное платье на простое тёмное, волосы были распущены. Она слышала разговор и смотрела на Гренгуара не то с насмешкой, не то с холодным любопытством. Джали дремала у её ног. -На… на ком? - выдавил Гренгуар. -На любой, кто согласится, - пожал плечами Клопен. -Но раз уж ты такой не от мира сего… может, на нашей танцовщице? Красивая, работящая. Только вряд ли захочет. Но спросить можешь. Только учти, - он наклонился ближе, и его голос стал тише, но оттого ещё весомее. -Если откажет, а другой невесты не найдёшь до полуночи… утром выпровожу тебя обратно в твои подворотни. Таков закон. Выбирай: брак или булыжник. Сердце Гренгуара упало куда-то в сапоги. Он снова посмотрел на Эсмеральду. Она поймала его взгляд и, не меняя выражения лица, медленно, выразительно покачала головой. Нет. Очевидно, ясно и безоговорочно. Цыганская принцесса не собиралась спасать нищего философа, даже ради забавы. Отчаяние, холодное и цепкое, начало подбираться к его горлу. Он стоял посреди этого кипящего, чужого мира, где правила диктовали волки и старые короли, где единственным шансом на жизнь был абсурдный, немыслимый брак с первой встречной. А первая встречная уже отказала. Где же он найдёт другую, кто согласится взять в мужья оборванца, вора и мечтателя, да ещё и в первый же вечер знакомства? Отчаяние начало смыкать вокруг его сердца холодные щупальца. Он метнул взгляд по сторонам, ища хоть какую-нибудь женскую фигуру, которая выглядела бы не так устрашающе, но везде встречал лишь равнодушные, оценивающие или насмешливые взгляды. Здесь ценили силу, ловкость, хитрость. Его учёность и поэтический взгляд на жизнь не стоили и корки хлеба. И тут к Эсмеральде, всё так же невозмутимо сидевшей у костра, подошла Лачи. Наклонившись, что-то быстро и горячо зашептала ей на ухо. Гренгуар увидел, как брови Эсмеральды чуть приподнялись, а затем плотно сомкнулись. В её зелёных глазах промелькнула целая буря эмоций: негодование, сопротивление, а затем - холодная, железная покорность необходимости. Она что-то коротко бросила в ответ Лачи, и та кивнула с видом полководца, отдавшего приказ. Эсмеральда медленно поднялась. Все присутствующие, будто почувствовав необычность момента, притихли. Даже Клопен перестал говорить со старыми королями и повернул голову, его чёрные глаза сузились от любопытства. В полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием костров, Эсмеральда подошла к Гренгуару. От неё пахло дымом, травами и дикой свободой - тем самым запахом, что сводил с ума толпу на площади. Она не смотрела ему в глаза. Её взгляд был устремлен куда-то в сторону, поверх его плеча, в темноту подземелья. Без единого слова, быстрым, почти механическим движением, она сняла с собственного пальца простое тонкое колечко - не серебро, не золото, а какой-то тёмный, потёртый металл. Взяв его заскорузлую, дрожащую от холода и волнения руку, она надела кольцо ему на палец. Не на безымянный, а на средний - оно просто не полезло дальше из-за толщины суставов. Кольцо было холодным и чужим. Затем она отпустила его руку, словно отбрасывая что-то липкое, и, не сказав ни слова, повернулась и ушла обратно к своему костру, к Лачи, к Джали. Она села, отвернувшись, всем видом показывая, что акт завершён. Наступила пауза, а потом площадь взорвалась. Кто-то засвистел, кто-то загоготал, кто-то крикнул: "Ну, поздравляю новобрачного!". Звучали шутки, чаще похабные. Кто-то из старых королей фыркнул и буркнул: "жирная опять свою политику ведёт". Но главное было сделано. Обряд, если это можно было так назвать, свершился. Факт был налицо: на пальце у чужака - кольцо цыганской танцовщицы. Клопен подошёл к Гренгуару и хлопнул его по плечу так, что тот едва устоял. -Ну вот, философ, поздравляю с законным браком! - в его голосе звучала откровенная ирония. -Теперь ты свой. Можешь есть, можешь спать. Можешь оставаться сколько угодно. Только смотри, - он наклонился, и в его глазах мелькнула сталь, - не думай, что это даёт тебе какие-то права на неё. Это формальность. Ты получил кров. Она выполнила… просьбу. Всё. Гренгуар стоял, ошеломлённый, глядя на тёмное колечко на своём грязном пальце. Он был "женат". У него была "жена" - дикая, прекрасная цыганка, которая даже смотреть на него не хотела. У него был кров над головой, пусть и подземный. Он спасён от улицы, от холода, от голодной смерти. Но в тот момент он чувствовал себя не спасённым, а проданным и купленным. Купленным за глоток похлёбки и угол у чужого костра, за кольцо, надетое на средний палец, как печать сделки с самим дьяволом, имя которому - необходимость. Он поднял глаза и увидел, как Эсмеральда, всё так же сидящая спиной к нему, резким движением поправляет платок на голове. Её плечи были напряжены. Она, как и он, стала частью этой странной, вынужденной сделки. И Гренгуар вдруг с пронзительной ясностью понял: он обрёл не дом, а новую, куда более сложную и опасную ловушку.

***

Ночь во Дворе Чудес была не тихой, а густой, наполненной храпом, скрипом, шорохами, приглушенным смехом из соседних палаток и далеким воем волков на привязи. Гренгуар лежал на грубой, пропахшей дымом и потом подстилке в углу маленькой палатки, которая служила Эсмеральде спальней. Она была застелена яркими, выцветшими тканями, и в воздухе витал её запах - дымный, с оттенком полыни и чего-то дикого, цветочного. Он лежал, не смея пошевелиться, слушая, как она сбрасывает сандалии, как шуршит её платье. Кольцо на его пальце жгло, как раскаленный уголек. Мысли путались, смешивая страх, голод, благодарность за кров и… смутное, нелепое ожидание. Они же теперь муж и жена. Пусть по странному, дикому обычаю, но факт есть факт. Супружеский долг… А она там, такая живая, такая пламенная на площади… Может быть… Он повернул голову и увидел её силуэт в полутьме. Она стояла, уже в простой сорочке, и смотрела на него. Не смущенно, не приглашающе. Её глаза в темноте блестели, как у хищной кошки. -Только попробуй, - прозвучал её голос, тихий, но четкий, как удар бубна. В её руке, выхваченная откуда-то из складок одежды, мелькнула тусклая полоска металла. Короткий, кривой, покрытый рыжей патиной клинок - древний пугио, кинжал, которым можно было резать, колоть и… ржаветь в ране. -Серьезного ранения не будет, - продолжила она с ледяной рассудительностью, - если, конечно, не всажу в глаз. Но железо старое. Грязное. Случится лихорадка, судороги… Столбняк, говорят знахари. Умирают мучительно и долго. Так что лежи смирно на своём полу и дыши тихо. Это не брак. Это формальность, которую мне велели соблюсти. Ты понял? Гренгуар понял. Понимание обрушилось на него вместе с холодным потом, выступившим на спине. Он кивнул, не в силах вымолвить слова. Все его смутные фантазии развеялись, как дым от костра. Он сжался в комок на своей подстилке, чувствуя себя не мужем, а пленником, взятым на поруки под страшный, ржавый залог. Тишина снова повисла в палатке, натянутая, как струна. Чтобы как-то её разрядить, заглушить стыд и страх, Гренгуар прошептал первое, что пришло в голову: -Ты… ты ведь принцесса цыганская, да? Из-за этого тебя заставили? - В его голосе звучала наивная надежда: если она принцесса, то всё это - часть какой-то высокой, непонятной ему церемонии. Тогда это не так унизительно. Из темноты донесся короткий, сухой, почти обидный смешок. -Принцесса? Конечно же нет. Я просто танцовщица. Дочь никому не известных людей, брошенная ребенком у этих стен. Лачи подобрала. Я здесь, потому что я умею танцевать и потому что я своя. А заставили… - она замолчала, и в паузе Гренгуар уловил горькую ноту, - потому что я молода, не замужем, и Лачи считает, что имение под рукой - даже такое, как ты - лучше, чем пустота. Страховка. Лишние руки в хозяйстве. Вот и вся моя королевская кровь, "муж". Гренгуар молчал. Его последняя, жалкая надежда разбилась о простую, жестокую правду. Он был не принцем на белом коне, а страховым полисом. Не мужем, а "лишними руками". -Спи, - резко оборвала она разговор. - Завтра найдёшь себе работу, если не хочешь, чтобы тебя выгнали на холодный камень. И помни про пугио. Она отвернулась и легла, свернувшись калачиком, подложив руку с кинжалом под голову. Гренгуар лежал, глядя в темноту свода над палаткой. Кольцо на пальце теперь казалось не символом спасения, а клеймом, кандалом. Он спасся от одиночества улицы, чтобы оказаться в ещё более одинокой клетке — браке без брака, доме без дома, рядом с женщиной, которая видела в нём лишь обузу и угрозу. И единственное, что грело в эту ночь - тусклое обещание завтрашней работы и холодный блеск ржавого лезвия, которое гарантировало ему неприкосновенность его жалкой, но всё же жизни.