Как Баратеон завоевал Вестерос через постель

Принц мерно спускался по винтовой лестнице, и с каждым витком перед ним разворачивалась панорама, от которой захватывало дух. У подножия замка, словно пестрый ковер, раскинулся Теневой город — лабиринт узких улочек и плоских крыш, прижавшихся к незыблемым стенам Солнечного Копья. Неподалеку, гордо взрезая небо, высилась Башня Солнца. Она была ниже той, где проснулся Орис, но куда массивнее, увенчанная колоссальным куполом из золоченого стекла. Это было сердце Дорна. Там, под стеклянным сводом, скрывался тронный зал, который в это время суток заливал густой, тяжелый свет. Орис знал: этот свет живет своей жизнью, меняя оттенки от ослепительно-лимонного на рассвете до зловещего, густо-кровавого на закате. Сейчас купол полыхал, точно застывший пожар. Орис ступил на плиты внутреннего двора, и подошвы его сапог коснулись влажного, блестящего мрамора. Слуги неустанно обливали камень ледяной розовой водой, которая мгновенно испарялась, создавая зыбкое марево, призванное охладить залы. Но для северянина этот воздух был не избавлением, а пыткой. Он казался слишком плотным, почти осязаемым, словно невидимая ткань, которая не хотела покидать легкие. В каждом вдохе смешивались резкие, дурманящие ароматы: соль близкого моря, сладость лимонных рощ, ночной жасмин и едкие, острые специи, которыми, казалось, были пропитаны даже сами камни цитадели. Орис чувствовал, как этот чужой, пряный мир пытается пробраться ему под кожу, одурманить и подчинить своей ленивой, опасной грации. Блуждая по лабиринтам коридоров, которые петляли и изгибались, словно живые змеи, Орис наконец вышел во внутренний сад. Здесь время словно замедлило свой бег. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и пространство заполнили густые, бархатистые сумерки, пронизанные странным, внутренним сиянием. Вместо привычной земли или холодного гравия под ногами расстилалось море из розового и лазурного мрамора. Камни были выложены в такие сложные геометрические узоры, что при взгляде на них кружилась голова — казалось, линии движутся, перетекая друг в друга. Сад опоясывали крытые галереи с изящными подковообразными арками, в тени которых, точно экзотические звери, затаились низкие диваны, утопающие в горах расшитых подушек. В самом сердце этого магического места возвышалась чаша из белого оникса, вырезанная в форме распустившегося лотоса. Вода в ней не бурлила и не била вульгарной струей, она лениво, почти мистически переливалась через край, рождая звук, похожий на шепот на забытом языке. От ониксового лотоса во все стороны разбегались узкие мраморные желоба. Прохладная влага бежала по ним беспрерывным потоком, омывая корни деревьев и возвращаясь в недра земли, создавая бесконечный цикл жизни в этом саду. Растения здесь казались плодом воображения безумного художника. Кровавые апельсины и лимоны, аккуратно подстриженные и ухоженные, таили в себе странную силу. В наступающей темноте их спелые плоды начинали едва уловимо сиять, среди темно-зеленой листвы, словно маленькие, пойманные в ловушку солнца. В дальних углах сада, окутанных густой тенью, клонились к земле ветви гранатовых деревьев. Их плоды, перезревшие и треснувшие, выставляли напоказ свои недра. Алые зерна внутри них мерцали в сумерках, как россыпи чистейших рубинов, манящих и опасных. Орису казалось, что стоит ему сорвать один такой плод — и он навсегда останется в этом сладком плену, забыв о долге, троне и «холодной» Королевской Гавани. В самом сердце этого райского сада, среди разбросанных шелковых перин и мягких матрасов, расположилась пара, чья нагота казалась естественным продолжением дорнийского зноя. Здесь, в тени Башни Солнца, никто не знал стыда. Орис замер, видя перед собой живое воплощение порочной и властной красоты. Огни факелов отражались в их глазах, словно они демона, а не люди. Мужчина был в безупречной форме. Его смуглое тело казалось вылитым из бронзы: на животе четко прорисовывались кубики пресса, а мощный торс был настолько сухим и жилистым, что под кожей угадывалась каждая нить напряженных мышц. У него было лицо хищной птицы — острое, опасное, с глубокими морщинами у глаз, которые он щурил, словно змея, греющаяся на камне. Его глаза, два черных блестящих антрацита, светились хищным умом. Иссиня-черные волосы, по цвету напоминающие вороново крыло и волосы самого Ориса, спадали на лоб острым мысом, а благородная проседь в них лишь подчеркивала его порочный авторитет. Нос, тонкий и горбатый, завершал образ ястреба, готового к броску. Рядом с ним, в полупрозрачном облаке шелка, который ничего не скрывал, а лишь дразнил, возлежала женщина. Её кожа, более темная и медовая, казалась раскаленной. Густые, иссиня-черные кудри были украшены золотыми монетами и драгоценными шпильками, которые пели тонкую, мелодичную песню при каждом её мимолетном движении. Она обладала фигурой «песочных часов» высшей пробы — зрелой, тяжелой и бесконечно манящей. Её мягкие, покатые плечи переходили в статную спину, а движения были лишены суеты; она двигалась с ленивой уверенностью хищницы, чей аппетит невозможно утолить. Несмотря на возраст, её талия оставалась тонкой, лишь сильнее подчеркивая крутой, вечный изгиб бедер. Её бедра были созданы для любви — широкие, властные, они обещали немыслимое наслаждение. Но самой выдающейся чертой была её грудь. Тяжелая, пышная и совершенно бесстыдная, она полностью вывалилась из разрезов тонкого платья, подставленная вечерней прохладе. Это была грудь зрелой женщины, полная и налитая, едва сдерживаемая невесомой тканью. Воздух вокруг них был пропитан ароматом недавней близости; казалось, они занимались сексом прямо здесь, на глазах у замерших в тенях слуг, за мгновение до того, как Орис ступил в сад. Это были Оберин Мартелл и его вечная любовница Эллария Сэнд — два пламени, которые грели Дорн своим безумием и страстью. — Вижу, ты не только выжил в шторме, Баратеон, но и сохранил способность ходить, — Оберин лениво потянулся, не скрывая своего превосходства, пока Эллария медленно, нарочито долго скользила взглядом по мускулистому телу Ориса.