Как Баратеон завоевал Вестерос через постель

Эллария Сэнд не просто не смутилась — она расцвела под взглядом принца. Её нагота стала вызовом. Тёмные соски на фоне медовой кожи вызывающе смотрели на Ориса, пока она медленно, с кошачьей грацией, поправляла свои тяжелые волосы. — Что ты сделаешь первым делом, когда на твою голову опустится золото короны, мой благородный олень? — голос Оберина был ленив, но в глазах застыло опасное ожидание. Он пригубил густое, темное вино из золотого кубка, не сводя взгляда с гостя. Орис тяжело рухнул на перины напротив них. Его движения были лишены изящества. Он потянулся к чужому, наполовину пустому бронзовому кубку с горьким элем и сделал жадный глоток. Сумерки сгустились, и теперь лишь редкие факелы выхватывали их лица из темноты. Это место больше не походило на райский сад — оно стало логовом заговорщиков. — Как только корона коснется моих волос, головы Грегора Клигана и Амори Лорха упадут с их плеч, — невозмутимо ответил Орис. Голос его звучал глухо, как рокот приближающегося оползня. — Они ответят за всё. За каждую каплю крови невинных, пролитую по их вине. Лицо Оберина в мгновение превратилось в неподвижную маску. Эллария едва заметно вздрогнула, её тело напряглось. Тишина стала настолько осязаемой, что было слышно, как трещит фитиль факела. А затем Красный Змей оскалился. Его громкий, резкий, почти безумный смех, разрезал ночную тишину. — Либо ты безумец, парень! — Оберин резко подался вперед. — Ты хочешь объявить войну собственному деду, Тайвину Ланнистеру? Человеку, в чьих жилах течет та же кровь, что и в твоих? Либо ты сейчас неудачно пошутил, и я отрежу тебе голову за оскорбление моего слуха, либо... Он весело процедил последние слова, но в его руке, скрытой в шелка и перинах, блеснуло лезвие. С лица Элларии исчезла всякая тень кокетства. Её глаза расширились от подступившего ужаса. Она знала Оберина: он был способен на всё. Если наследник престола умрет здесь, Роберт Баратеон не оставит от Дорна даже золотого песка, превратив его в кровавый, он сотрет их историю, превратив Солнечное Копье в братскую могилу. — Боюсь, я не шучу, — Орис смотрел прямо в черные провалы глаз Оберина. — Я не могу объявить войну тем, кто уже объявил войну мне, отправив почти два десятка убийц вместе со мной на одном корабле. Орис допил горький эль и, не дожидаясь приглашения, потянулся за бутылкой, чтобы наполнить кубок снова. Оберин Мартелл замолчал. Впервые в жизни он видел перед собой человека, чья жажда справедливости граничила с фанатизмом. Каждое слово Ориса было пропитано такой тяжелой, искренней правдой, что она давила сильнее, чем дорнийский зной. «Он либо станет хорошим королем, либо его труп не успеет остыть к утру после коронации», — подумал Оберин, и в его взгляде к опасности примешалось странное, жгучее уважение. — Если ты сделаешь, что ты задумал, то Дорн будет твоим самым верным союзником до твоей смерти, — сказала Эллария, желая уменьшить напряжение. Орис замолчал, глядя в бездну своего кубка, и перед его глазами поплыли призраки прошлого. Он вспомнил себя десятилетним мальчишкой, прячущимся в тенях Красного замка. Тогда мир казался ему огромной загадкой, и он, затаив дыхание, следил за двумя гвардейцами в белых плащах — сиром Боросом Блаунтом и сиром Мерином Трантом. Он ожидал услышать рассказы о доблести, но вместо этого из их уст полилась густая, зловонная грязь. Они шептались о временах, когда сам Орис еще даже не был зачат, — о падении династии Драконов. Гвардейцы вспоминали, как Тайвин Ланнистер отправил своих самых верных псов, Григора Клигана и Амори Лорха в Башню Десницы. Мерин Трант смеялся, а Блаунт скалился, когда они смаковали детали того, что эти звери сотворили с принцессой Элией Мартелл и её детьми. Маленькая принцесса Рейнис, чей возраст едва перевалил за несколько лет, в безумном ужасе забилась под кровать своего отца. Она думала, что темнота спасет её, но Амори Лорх нашел её. Орис помнил, как Трант со смешком рассказывал, что Лорх вытащил крошечную девочку за ноги, словно тушу кролика. Он не просто убил её — он нанес ей полсотни ножевых ранений. Хрупкое детское тело превратилось в кровавое месиво, пока она кричала и умоляла о пощаде, которой не существовало в сердцах людей Ланнистеров. Позже этот выродок оправдывался перед лордом Тайвином тем, что девчонка «слишком сильно брыкалась». Блаунт и Трант покатывались со смеху, вспоминая «неловкость» Лорха. Гвардейцы не умолкали, переходя к самому жуткому, к судьбе младенца Эйегона. Борос Блаунт с небольшим страхом, описывал, как Григор Клиган подошел к колыбели. Младенец даже не успел заплакать. Гора схватил крошечное создание за ноги и на глазах у обезумевшей от горя матери одним чудовищным движением размозжил его голову о каменную стену. Кровь и обрывки детской плоти забрызгали изразцы Башни. Но на этом кошмар не закончился. Гора, чьи латные рукавицы еще были покрыты теплой кровью её сына, набросился на саму принцессу Элию. Он насиловал её прямо в этой кровавой каше, пока она кричала, теряя рассудок, а затем убил, буквально разорвав её тело пополам своими стальными ручищами. Это не было войной. Это было зверское надругательство, лишенное крупицы человечности. Маленький Орис не выдержал. Он вскрикнул и бросился прочь из своего укрытия. В тот миг его сердце, еще не знавшее тяжести мира, наполнилось ядовитой яростью и жгучей, черной ненавистью. Даже тот случай, когда он выбил все молочные зубы Джоффри за мучения бедной кошки, казался теперь мелкой шалостью. Но как наказать людей, которые совершили такое? Он не знал, как жить в мире, где такое возможно. Орис забился в один из потайных туннелей Красного замка — в холодный, пыльный лаз, скрытый от глаз львов и оленей. Там он долго и тихо плакал. Орис рассказал Оберину и Элларии свои воспоминания. Позже, блуждая призраком по залам Красного замка, Орис нашел в себе силы задать вопросы тем, кто видел всё своими глазами. Первым был Варис. Мастер над шептунами не стал юлить. Его мягкий, вкрадчивый голос звучал тише обычного, когда он подтвердил, что резня в Башне Десницы была самым черным пятном на знамени восстания его отца. — То, что произошло с принцессой Элией, — прошептал евнух, и в его глазах Орис впервые увидел нечто, похожее на искренний, ледяной трепет, — показало, на какую бездонную жестокость способна человеческая природа. Это пугало даже меня, мой юный принц. А я видел немало ужасов. Затем Орис пришел в покои Великого Мейстера. Старик сидел среди своих свитков, мерно покачиваясь от дряхлости, и его цепь негромко звенела. На вопрос принца он ответил сухим, безжизненным голосом, в котором не было ни капли жалости. — Это было необходимо, — проскрежетал мейстер, даже не глядя на мальчика. — Жестоко? Несомненно. Но это было «меньшее зло». Дети Элии были наследниками крови Таргариенов. Пока они дышали, королевство было под угрозой. Чтобы спасти тысячи, иногда нужно принести в жертву двоих. Последним Орис нашел Сира Барристана Селми, своего наставника и воплощение рыцарской чести. Услышав вопрос из уст десятилетнего ребенка, старый рыцарь вздрогнул. Его суровое, иссеченное морщинами лицо исказилось от боли и стыда, который он носил в себе годами. Селми не смог скрыть эмоций — его пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели. Он отвел взгляд, не в силах смотреть в темно-синие глаза принца, и глухо произнес: — Это мой позор, который ни одна победа не сможет смыть, если бы я не был тяжело ранен на Трезубце... Если бы я был в тот день в Башне Десницы... я бы отдал свою жизнь, я бы лег костьми у того порога, но никогда бы не позволил этому случиться. Я бы защитил Элию Мартелл и ее детей, даже если бы мое тело пронзили тысячи копий. Эти слова оставили монументальный отпечаток на душе принца, который никогда уже не заживет. Печаль и желание справедливости, как болезнь, передались от одного человека к другому. От рыцаря, чья эпоха уходила, к будущему королю. Орис рассказал им и это воспоминание.