глава 7
27 июня 2026 г., 15:28
Примечания:
58 страниц😮💨 я думала что сдохну пока допишу эту главу. Надо делать главы менее объемными🙂↕️
Люмьер сидел в полумраке гостиной, закинув ногу на ногу. Одна рука лежала на подлокотнике, пальцы расслаблены. Взгляд был устремлён в одну точку, но глаза не расфокусировались, как у человека, погружённого в мысли. Он думал. Холодно. Структурированно. Как всегда.
Кто такая Фрэнсис Кель?
Вопрос, который не давал ему покоя уже несколько дней. И это раздражало. Люмьер не привык, чтобы его внимание захватывали вещи, которые он не мог контролировать. А здесь — полный ноль. Никакой информации. Никаких следов. Призрак.
Они читали книги вслух, по вечерам, в комнате Гедеона. Сначала Люмьер не придал этому значения. Обычная литература. Драма, приправленная недосказанностью. Но чем дальше они читали, тем тревожнее становилось. Готье, описанный на страницах, был слишком похож на настоящего. Его мысли, его страхи, его жесты — всё это было выписано с пугающей точностью. Гедеон — тоже. Оскар — тоже. Даже полукровка, которого они знали всего ничего, был передан так, будто автор жил с ним под одной крышей.
Имя на обложке — Фрэнсис Кель — пролетело мимо его внимания, как мелкий шрифт на этикетке. Он не придал ему значения. Мало ли авторов пишут под псевдонимами. Мало ли совпадений. Но потом заговорил Кагер.
Сказал всего пару фраз об этом имени, и Люмьер насторожился. Не из-за того, что Леон что-то знал. А из-за того, что Леон вообще обратил внимание на автора. Пока Люмьер слушал чтение, он почти не смотрел на обложку. А Кагер — посмотрел. И запомнил. Это значило, что имя имеет значение.
Люмьер начал искать. Обзвонил знакомых из прессы. Поговорил с теми, кто имел доступ к закрытым базам. Потратил несколько часов на бесполезные запросы. Итог — ноль. Фрэнсис Кель не существовала. Ни в каких реестрах. Ни в каких архивах. Ни у кого из его контактов не было даже слухов о ней. Это было… странно. Слишком странно для простого совпадения.
«Либо она профессионал высочайшего уровня, либо её действительно не существует», — подумал он, постукивая пальцем по подлокотнику. — «Но тогда кто написал книги? Готье? Исключено. Он не умеет врать. Не смог бы хранить такой секрет. Джером? Слишком занят своей карьерой, чтобы тратить время на литературные опыты. Оскар? Исключено. Он не способен на такую длительную концентрацию. Гедеон? Теоретически мог бы, но зачем ему вскрывать собственные раны?»
Он перебрал всех. Каждый вариант отверг по логическим соображениям. И в итоге пришёл к тому же выводу, что и Кагер: либо это шпион, либо кто-то из другой реальности. И второй вариант казался более вероятным. Потому что шпион — это слишком просто. Слишком приземлённо. А то, что он слушал на чтениях, было… точным. Детали, которые никто не мог знать. Мысли, которые он сам слышал в голове у Готье. Жесты, о которых сам забывал.
«Хорошая игра», — усмехнулся он про себя. — «Но я выигрываю в игры. Всегда».
Он взял телефон и открыл контакт, подписанный как «Модник». Без колебаний.
Люмьер: [17:00] Гедеон, привет.
Ответ пришёл не сразу. Люмьер ждал. Терпеливо. Он знал, что Гедеон отвечает только тогда, когда хочет, и никакие требования не ускорят его. Но уже через две минуты экран засветился.
Гедеон: [17:02] Что хотел?
Коротко. Сухо. По делу. Люмьер удовлетворённо хмыкнул. Гедеон не тратил время на пустые приветствия, и это нравилось Люмьеру. Меньше слов — больше смысла.
Люмьер: [17:03] Помнишь, мы видели автора на обложке книги? Сначала мы не обратили внимания, но сейчас я ищу любую информацию. Что ты об этом думаешь?
Пауза. Люмьер откинулся на спинку дивана и ждал. Его лицо оставалось бесстрастным, только пальцы чуть сжимали телефон. Он прокручивал в голове возможные варианты ответов, которые мог дать Гедеон. И в итоге даже не удивился, когда получил этот.
Гедеон: [17:05] Я особо не искал, но знаю то, что автор живёт точно не в Ромусе. И я думаю, что «Фрэнсис Кель» живёт вообще в другой вселенной, как и говорил Кагер.
Люмьер задумался. Гедеон говорил это как само собой разумеющееся. Без сомнений. Без колебаний. Он просто принял эту версию и двигался дальше. Люмьер не знал, восхищает его это или раздражает. С одной стороны — Гедеон всегда был прагматичен. Если ответ не влияет на его действия, он не тратит время на размышления. С другой — Люмьер не мог просто принять «другую вселенную» как ответ. Ему нужны были доказательства.
«Гедеон не сильно искал. Ему всё равно», — подумал Люмьер, закрывая чат. — «А мне — нет. Я должен знать».
Он отложил телефон и снова посмотрел в окно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в медовые тона. Люмьер чувствовал, как внутри нарастает глухое раздражение, смешанное с холодным любопытством. Ему нужно было продолжить поиски. Нужно было найти кого-то, кто думает так же, как он.
Его взгляд упал на экран телефона. Леон Кагер.
«Точно, Кагер, посмотрим, что ты думаешь на самом деле».
– А ты представляй Оливию и засыпай, – подленько захихикал Лоу.
Только представлять мне и оставалось.
– Просто заткнись, Скэр. – Я столкнул его с кровати. Падая, он потянул за собой наши одеяла.
– Не мёрзни там наверху, – сквозь смех услышал я откуда-то с пола Лоу. – Ты влюблён в Оливию уже год. И как продвинулись ваши отношения? Она хоть знает о твоём существовании?
— Я потеряла нить повествования, о ком это? — спросила Оливия.
— Это о тебе, я случайно имя твое пропустил, — ответил Оливер.
Оливия посмотрела на брата как на последнего идиота.
– Наши родители дружат, и мы с ней в одном классе. Конечно, она знает обо мне, придурок, – прошипел я, затем взял подушку, замахнулся и бросил в него.
– Ой, – издал он от внезапного удара. – Да она даже твоего имени не знает. Помнит, небось, только что ты сын мистера Хитклифа. Они с братом как приклеенные ходят. Это вообще нормально?
Оливер замер и, перечитав строки, почувствовал, как щёки начинают гореть. Оливия взглянула на брата, и в её взгляде мелькнула тревога. Они переглянулись — и оба поняли, о чём речь. И вот теперь, спустя время, оказалось, что он также думал. Оливер почувствовал, как внутри разливается неприятное послевкусие — не стыд, а скорее разочарование. Он надеялся, что Скэриал и не думал о таком. Оливия тоже выглядела растерянной — она опустила взгляд и слегка нахмурилась. Слова Скэриэла прозвучали для них как холодный душ. Оливер провёл рукой по лицу и тихо выдохнул, стараясь не показывать, насколько ему неприятно от того, что кто-то мог думать о них так, тем более Скэриал. Оливия отвела взгляд в сторону, давая понять, что ей тоже не по себе. Никто из них не проронил ни слова, но в их молчании читалось одно и то же: им было обидно.
— Отвратительно, — прокомментировал ситуацию Гедеон.
– Они близнецы. У нас нет близнецов, мы не можем осуждать их связь.
Оливер, читая, утих. Он был рад, что у него есть такой друг. Оливия мягко улыбнулась, заметив, как расслабился брат. Она не спрашивала, о чём он думает, — она и так знала. Они переглянулись, и в их взглядах мелькнула та самая безмолвная благодарность, которую не нужно выражать словами.
– Оки-доки, правильный ты наш. – Лоу залез обратно в кровать. – А теперь спать.
– Поставь будильник на восемь утра. Ты должен успеть перебежать в свою спальню до прихода Сильвии. Завтрак в десять.
– Я помню, – сонно пробубнил Скэриэл. – Не впервые у тебя ночую.
Гедеон скрипнул зубами. Он знал уже, что этот ночевал у них не раз, но как в первый раз все равно бесило.
– Зато впервые со своей кроватью.
– Что толку от неё, я всё равно здесь.
— Вот именно, у него есть своя кровать, но даже так он оказался у Готье, — вспыхнул Гедеон. — В чем проблема спать в своей комнате, когда тебе так добродушно её выделили?
— Не понимаешь ты подростков, Гедеон, — покачал головой Люмьер.
– Я тебя тут не держу, – сонно ухмыльнулся я. Кажется, и меня уже клонило в сон.
– Ты же знаешь, я не могу заснуть один. – Скэриэл по горло укрылся одеялом и через минуту засопел.
Леон заинтересованно слушал Оливера. Не потому что Оливер читал, а именно про Скэриэла. Есть ли действительно причина в том что Скэриал не может спать один? Леон задумался.
Засыпая, я подумал о том, что мне нужно будет тайно достать номер телефона Оскара и связаться с ним. Я боялся Гедеона как огня, но мне казалось, что от меня что-то скрывают. И впервые в жизни я не захотел прятать голову в песок.
— Очень надеюсь, что Готье не настолько глуп, — процедил Гедеон сквозь зубы. Голос его звучал глухо, с той самой металлической ноткой, которая появлялась, когда он пытался скрыть тревогу за братом. Он не смотрел ни на кого — просто уставился в одну точку на стене, будто надеялся увидеть там ответ.
— Я тоже надеюсь, — отозвался Оливер и с глухим стуком захлопнул книгу. Он выдохнул, будто сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и обвёл взглядом комнату. — И на этом глава закончена. Кто следующий?
Он переводил взгляд с одного на другого, явно надеясь, что эта участь достанется не ему. Последние страницы дались ему непросто, и ему хотелось немного передохнуть.
Гедеон усмехнулся, заметив облегчение на лице Брума. Он на мгновение задумался, затем его взгляд упал на Оскара, и в голосе послышалась едва заметная насмешка:
— Оскар, твой выход.
Люмьер одобрительно хмыкнул и хитро прищурился. Он явно предвкушал, как Оскар будет справляться с текстом, где речь шла о нём самом. Оскар удивлённо вскинул бровь, но не стал перечить — взял книгу из рук Оливера и уже открыл было рот, чтобы спросить, на какой странице остановились, но Оливер его опередил.
— Держи, — с явным облегчением протянул Оливер, затем тут же переключился на Леона и Оливию, начиная что-то бурно им обсуждать. Леон слушал его с лёгкой улыбкой, а Оливия качала головой, но в её глазах читалась теплота.
— Ладно, посмотрим, что там дальше, — проговорил Оскар, переводя дыхание и открывая следующую главу. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась осторожность. Он не знал, что его ждёт на этих страницах, и это одновременно пугало и заставляло любопытство перевешивать.
Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую лишь шелестом страниц и тихим голосом Оскара. В воздухе всё ещё витал лёгкий осадок от прочитанного, но что-то в этом моменте казалось почти мирным. Никто не спорил, никто не перебивал — просто слушали и ждали, что будет дальше
***
Комната Леона Кагера. 17:05. Пять часов вечера. Леон сидел за столом, устремив взгляд в окно. Учебник по истории лежал перед ним, но он не смотрел на страницы. Мысли были далеко. Солнечный свет, уже начавший приобретать медовый оттенок, лениво стелился по столу, но Леон не замечал его. Он смотрел на пылинки, танцующие в луче света, и думал о том, как много вещей люди не замечают, пока им не ткнут в них пальцем. Фрэнсис Кель. Проклятое имя, которое он пытался выкинуть из головы, но оно возвращалось снова и снова. История Октавии — бесполезная и переписанная сто раз — казалась детской сказкой по сравнению с тем, что он слышал на чтениях в комнате Гедеона. Они осилили всего несколько глав, но этого хватило, чтобы понять: автор знает их. Не как группу людей. Как персонажей. «Если бы она была просто сталкером, всё было бы проще», — думал он, машинально крутя в пальцах ручку. — «Но это не сбор данных. Это… вивисекция. Она знает, как звучит моя тишина. И я даже не появился в тексте. Но я знаю — она знает». Он отложил ручку и потёр переносицу. Глаза слезились от усталости. Он не спал уже вторую ночь. Всё прокручивал в голове услышанные строки, пытаясь найти хоть одну ошибку. Хоть одну деталь, которая не совпадала бы с реальностью. Пока безуспешно. Но они были только в начале. Впереди — ещё много глав. И, возможно, ошибка найдётся. Попутно он переписывался со Скэриэлом и Оливером. Скэриэл снова писал о его новой постановке, называл его «самым крутым балеруном в своей жизни». Леон смотрел на экран с лёгкой улыбкой, но на автомате. Скэриэл был искренним, Леон это ценил. Но его слова казались слишком лёгкими, слишком поверхностными. Скэриэл видел маску. Не его. Леон не знал, радоваться этому или огорчаться. С Оливером всё было иначе. Они болтали обо всём — история, книги, их общая реальность, даже о балете. Оливер задавал неудобные вопросы, и Леон отвечал ему с той же прямотой. Именно Оливер заставил его глубже задуматься о Фрэнсис Кель. Но Леон не хотел обсуждать это с ним. Не сейчас. Сначала он должен был разобраться сам. Размышления прервал звук уведомления. Леон взял телефон, ожидая увидеть очередное сообщение от Скэриэла. На экране высветился незнакомый номер. Леон нахмурился. Аватарки нет, но подписал себя человек, Lumiere Waldin» Он посмотрел на часы. 17:05. «Интересно, откуда у него мой номер?» — Леон поднял бровь, но лицо осталось бесстрастным. — «И зачем он пишет мне? Мы почти не общаемся. Только в общем особняке Хитклифов. Значит, что-то случилось. Или он просто хочет поговорить о том же, о чём думаю я». Он открыл чат и прочитал. Губы тронула лёгкая усмешка. Люмьер был прямолинеен. Это нравилось Леону. Меньше слов — больше смысла. Люмьер: [17:05] Пытаешься делать вид, что грызёшь гранит науки? Спорим, ты сейчас думаешь не об уроках или истории любимой Октавии, а о нашей общей знакомой Фрэнсис. «Попал в точку, как обычно», — Леон вздохнул, отодвигая учебник. — «Люмьер чувствует это напряжение не хуже меня. Но ему нужно, чтобы кто-то другой облёк его в слова. Чтобы подтвердил: ему не кажется». Леон: [17:06] Ты прав, Люмьер. Спрятаться за учебниками не получается. История кажется слишком простой по сравнению с той головоломкой, которую подкинула нам эта Кель. Мы прочитали всего несколько глав, но этого хватило, чтобы понять - она знает нас лучше, чем мы сами. Он бросил телефон на стол и снова посмотрел в окно. Ждал ответа. Леон знал, что Люмьер не будет тянуть. Люмьер прочитал сообщение и удовлетворённо кивнул. «Простым, значит? Ты попробуй разобраться в этой заварухе. Ужас. Ну да, для Леона даже квантовая физика — просто чья-то небрежная диссертация. Но Кель его задела. Виду это по тому, как он начал строить предложения. Как он перестал быть самим собой и превратился в… в такого же одержимого, как я, или это уже кажется?». Люмьер: [17:08] Я недавно переписывался с Гедеоном. Он там мечет громы и молнии, хочет выследить её и устроить очную ставку. Но ты у нас человек логики. Что твой анализ говорит об этом авторе? Гедеон сказал, что она живёт в другой вселенной. Я думал, он шутит, но он был серьёзен. Леон нахмурился. Мысль о Гедеоне, пытающемся «выследить» призрака, вызывала у него глухую тревогу. «Гедеон хочет ударить по врагу, у которого нет плоти. Это опасно. Он может ударить по самому себе, пытаясь достать её в своей голове. Бить по тени — значит, бить по воздуху». Леон: [17:10] Знаешь, когда изучаешь текст, всегда видишь автора. Фрэнсис Кель пишет о нас так, будто она — это мы сами, только с другого ракурса. У неё нет «внешнего» взгляда шпиона или сталкера. Она описывает наши внутренние порывы с такой точностью, что это граничит с телепатией. И мы только в начале книги. Если она так точно описала Готье и Гедеона за несколько глав — что будет дальше? Люмьер задумчиво побарабанил пальцами по столу. «Телепатия… Или что-то более фундаментальное. Будто она — сценарист, который пересматривает старые дубли и решает, что в финале мы должны заплатить за каждый из них». Люмьер: [17:12] Согласен. Это не похоже на обычный сбор компромата. Слишком много деталей, которые не зафиксирует ни одна камера. Но зачем ей это? Зачем превращать наши жизни в сериал, который мы же и обязаны смотреть? Это жестоко. Или это предупреждение? Леон посмотрел на своё отражение в стекле. «Зачем? Чтобы лишить нас выбора. Если ты знаешь, что каждое твоё действие уже записано в книге, ты перестаёшь бороться. Ты просто ждёшь следующей страницы». Леон: [17:14] Может быть, это способ заставить нас увидеть правду друг о друге? В группах всегда есть недосказанность, а эти книги её уничтожают. Но меня пугает другое: если она знает наше прошлое и настоящее до таких мелочей уже в первых главах, значит, финал уже тоже написан. И он ей известен. Мы думаем, что выбираем, а на самом деле просто читаем текст, который уже написан. И это страшнее любых угроз. Люмьер почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Леон не боится. Он анализирует. Но если он начал говорить о предрешённом финале — значит, ситуация действительно дрянь. Он всегда ищет лазейку. По крайней мере, я надеюсь». Люмьер: [17:15] Ты думаешь, мы просто актёры, которые читают свой сценарий с опозданием в одну главу? Что мы не можем ничего изменить? Даже если знаем, что будет дальше? «Актёры без права на импровизацию», — Леон прикусил губу. — «Но в любом языке есть исключения. Аномалии. Ошибки, которые становятся правилами. Я должен найти эту ошибку. Я должен доказать, что она не всесильна». Леон: [17:17] Я надеюсь, что нет. В любом языке есть исключения из правил. Я хочу найти это «исключение» в её книгах. Я попробую ещё что-то узнать от дяди. И тот момент, где она приписала нам мысли или поступки, которых не было. Мы только начали читать, и я уже ищу. Завтра на чтении буду следить за каждым словом. Если мы найдём хоть одну фактическую ошибку — значит, она не всесильна. Значит, мы можем свернуть с её рельсов. Даже если она знает нас лучше, чем мы сами, она не может знать всё. Никто не может. Люмьер улыбнулся. «Искать баги в системе. Старый добрый метод. Если Фрэнсис Кель существует, она должна была где-то оступиться. Никто не может знать нас на все сто процентов». Люмьер: [17:19] Хитрый план. Будем искать баги в матрице Фрэнсис Кель? Только не говори Гедеону. Он не поймёт. Он хочет действовать — бить, ломать, уничтожать. А мы будем искать ошибки. Как программисты. Или как библиотекари, которые нашли книгу с опечаткой. Леон закрыл учебник. Хватит на сегодня императоров и революций. Пора переходить к изъявительному. Леон: [17:21] Именно. Завтра на чтении я буду следить за каждым словом. Нам нужно понять, где заканчивается реальность и начинается её фантазия. Если она вообще есть. Я хочу найти одно слово. Одно неверное слово, которое разрушит всю её иллюзию. Люмьер: [17:23] Ок, детектив. Не буду мешать. Удачи в поисках багов. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. Леон: [17:24] До завтра. Если найду что-то, я напишу. Люмьер: [17:25] До завтра. Попробуй не сойти с ума от теорий. И не забудь поесть. Ты выглядишь так, будто не ел неделю. Леон усмехнулся и отложил телефон. «Какой-то он сегодня… необычный. Но Люмьеру было важно сохранить эту лёгкость. Хотя бы в сообщениях». Он встал и подошёл к окну. Пять часов вечера, но темнело уже раньше. На город опускались сумерки, а вместе с ними — ожидание новой главы, которая завтра снова вывернет их души наизнанку.***
Гостиная Люмьера. 21:00. Люмьер сидел в полумраке гостиной, глядя на тёмное небо за окном. Прошло уже несколько часов с его разговора с Леоном. Он перечитал их переписку дважды. Каждое слово. Каждый ответ. Леон был прав — они искали ошибки. И они их не находили. Но они были только в начале. Он взял телефон и написал Гедеону коротко: Люмьер: [21:00] Кагер тоже думает, что она из другой реальности. Он ищет ошибки в тексте. Мы только начали читать, но он уже насторожился. Ответ пришёл почти сразу: Гедеон: [21:01] Он умный. Но он не найдёт ошибок. Я проверял первые главы. Всё чисто. Люмьер усмехнулся и убрал телефон. «Гедеон проверял. Конечно проверял. И ничего не нашёл. Но мы всё равно будем искать. Потому что мы не сдаёмся». Он опустил шторы и погасил свет. Завтра будет новая глава. И он будет слушать.***
В просторной комнате Гедеона Хитклифа царил тот особенный полумрак, который бывает лишь поздними осенними вечерами. За высокими стрельчатыми окнами опускалась густая темнота, и стекла превращались в черные зеркала, в которых отражался теплый свет нескольких старых бронзовых ламп с пожелтевшими от времени абажурами. Их мягкое золотистое сияние ложилось на отполированный дубовый стол, скользило по тяжелым книжным шкафам, поднимавшимся почти до самого потолка, цеплялось за старинные гобелены на стенах и растворялось в тенях, плясавших по комнате. В большом камине неторопливо потрескивали поленья. Иногда одно из них раскалывалось с сухим щелчком, осыпая решетку россыпью ярких искр. Воздух был наполнен приятным запахом нагретого дерева, легким ароматом воска и едва уловимыми ванильными нотками свечей, которые совсем недавно принесла Оливия в подарок Гедеону. В доме было тепло, спокойно и уютно, однако настроение собравшихся совершенно не соответствовало этой уютной атмосфере. В кресле возле камина сидел Гедеон Хитклиф. Высокая спинка кресла лишь подчеркивала его безупречно прямую осанку. Даже дома он выглядел так, словно готовился принять важных гостей: движения оставались сдержанными, взгляд — холодным и внимательным, а выражение лица почти не менялось. Только мягкий кардиган и домашние тапочки выдавали, что сегодняшний вечер не был официальным. Правая рука спокойно лежала на резном подлокотнике, пальцы левой слегка касались виска. Со стороны могло показаться, что он просто задумался, но те, кто хорошо его знал, без труда заметили бы напряжение, скрывавшееся за этой внешней невозмутимостью. Линия плеч стала чуть жестче обычного, между бровями появилась едва заметная складка, а взгляд серых глаз то и дело возвращался к двери. Каждые несколько секунд он невольно прислушивался к звукам за пределами комнаты. Скрип половиц. Завывание ветра за окнами. Далекий шум дождя, начинавшего барабанить по крыше. Но ни один из этих звуков не был тем, которого он ждал. Не хватало только одного человека. Люмьера Уолдина. Без него компания казалась какой-то странно неполной. Казалось бы, именно он был главным источником хаоса: перебивал, отпускал нелепые шутки, смеялся в самые неподходящие моменты, бесцеремонно вмешивался в чужие разговоры и никогда не понимал, что такое личные границы. Он мог одним словом превратить серьезное обсуждение в настоящий цирк, а потом совершенно искренне удивляться, почему все смотрят на него так, будто готовы придушить. Но именно поэтому его отсутствие ощущалось слишком сильно. Комната стала непривычно тихой. Даже слишком тихой. Каждый из присутствующих словно ждал, что дверь вот-вот распахнется, и в комнату ворвется этот неисправимый идиот с очередной нелепой историей, громким смехом и абсолютно невозмутимым видом человека, который искренне не понимает, почему все опять недовольны. Гедеон чувствовал, как раздражение постепенно накапливается внутри. Он не любил ждать. Особенно тех, кто совершенно не ценил чужое время. «Неужели настолько сложно приехать вовремя хотя бы один раз?» Нет. Если речь шла о Люмьере — невозможно. Он наверняка сейчас совершенно спокойно где-нибудь болтает с первым встречным, покупает себе кофе или спорит с продавцом из-за какой-нибудь ерунды, совершенно забыв, что его вообще-то ждут. И как он с такой пунктуальностью жил в кадетском корпусе?! И хуже всего было то, что он прекрасно понимал, какую реакцию вызывает своим поведением. Ему это нравилось. Люмьер словно коллекционировал чужое раздражение. Чем сильнее кто-то выходил из себя, тем веселее становилось ему самому. Гедеон едва заметно сжал челюсти. «Когда-нибудь я все-таки его убью.» Напротив него сидел Оскар Вотермил. Он уже несколько минут без остановки постукивал пальцами по своему колену, даже не замечая этого. Нога слегка покачивалась, взгляд то и дело возвращался к двери. Усидеть спокойно он явно не мог. — Где Уолдин? — наконец нарушил он затянувшуюся тишину. Голос прозвучал спокойно, но в нем уже отчетливо слышались усталость и раздражение. Гедеон медленно поднял взгляд. — Сам не представляю. Ответ получился гораздо резче, чем он собирался. В комнате снова стало тихо. Оскар слегка вздрогнул. Совсем незаметно, но Гедеон это увидел. «Опять.» Это раздражало его самого не меньше. Он прекрасно понимал, что Оскар не виноват. Более того, тот сейчас раздражался почти так же сильно, как и он сам. Но почему-то именно ему чаще всего доставались последствия чужих поступков. Оскар отвел взгляд, стараясь не показывать неловкости. «Ну вот. Опять попал под горячую руку.» Он давно привык, что Гедеон в моменты раздражения становится особенно резким. Разумом Оскар понимал, что злость адресована вовсе не ему, однако от этого легче не становилось. Несколько секунд он даже хотел что-нибудь ответить. Например, что Люмьер никогда не отличался пунктуальностью, при том учась в кадетском корпусе. Или что злиться сейчас совершенно бессмысленно. Но вовремя передумал. Любое лишнее слово могло окончательно испортить настроение вечера. Гедеон тоже понял, что перегнул. Он молча отвернулся к окну, делая вид, будто наблюдает за тем, как ветер качает ветви старого дуба во дворе. На самом деле он ни на что не смотрел. «Стоило извиниться.» Мысль была правильной. Но слова так и не появились. Извинения никогда не давались ему легко. Каждый раз они словно застревали где-то между гордостью и привычкой всегда сохранять лицо. Поэтому он просто продолжал молчать. Леон Кагер, сидевший немного в стороне, спокойно наблюдал за происходящим. Откинувшись на спинку кресла, он лениво перебирал пальцами край пледа, лежавшего рядом. Его взгляд медленно переходил от одного человека к другому, отмечая каждую мелочь. Гедеон снова мрачнее тучи. Оскар уже чувствует себя виноватым неизвестно в чем. Оливия явно пытается придумать, как разрядить обстановку. И всё это из-за одного человека, который решил опоздать. «Поразительно.» «Люмьера даже нет в комнате, а он уже умудрился испортить всем настроение.» Эта мысль невольно вызвала у Леона короткую усмешку. Он покачал головой и, слегка подавшись вперед, указал взглядом на телефон, лежавший среди нескольких раскрытых книг. — Может, просто позвоним ему? — спокойно предложил он. — Вместо того чтобы строить догадки, можно узнать напрямую, где он сейчас. Так будет быстрее. Оливия сразу кивнула. — Согласна. Мы уже столько времени сидим и только гадаем. Один звонок — и всё станет понятно. Она аккуратно убрала за ухо выбившуюся прядь волос и перевела взгляд на Гедеона. Тот несколько секунд молчал. В конце концов он нехотя потянулся к телефону. Экран загорелся холодным белым светом. Прокручивая список контактов, Гедеон машинально остановился на имени, под которым был записан Люмьер. «Подлиза.» Уголок его губ едва заметно дернулся. Это прозвище появилось несколько лет назад совершенно случайно, когда Люмьер в очередной раз пытался добиться от него какого-то разрешения, рассыпаясь в настолько нелепых комплиментах, что даже сам не смог удержаться от смеха. С тех пор контакт так и остался подписан. Самое смешное заключалось в том, что Люмьер прекрасно знал об этом. Более того, именно он однажды увидел эту запись и, вместо того чтобы обидеться, громко рассмеялся. — Мог бы и похуже придумать, — заявил он тогда совершенно серьезно. — Если когда-нибудь переименуешь меня в «величайшего человека на свете», обязательно покажи. После этих слов смеяться пришлось уже всем, кроме самого Гедеона. Вспомнив тот разговор, он невольно выдохнул через нос. — Невозможный человек… — тихо пробормотал он себе под нос и нажал кнопку вызова. В комнате снова воцарилась тишина. Все невольно прислушались к длинным гудкам, ожидая, что на другом конце наконец раздастся знакомый голос.***
Люмьер Уолдин уверенно вел машину по почти пустым ночным улицам города. Темный седан легко скользил по влажному после вечернего дождя асфальту, а яркие огни витрин и светофоров отражались в лобовом стекле, превращаясь в длинные цветные полосы. Приоткрытое окно впускало прохладный ветер, который трепал его светлые волосы и приятно освежал лицо. На панели негромко играла музыка, но он почти не слушал ее — мысли были заняты совсем другим. Переговоры затянулись куда сильнее, чем он рассчитывал. Сначала один партнер решил обсудить детали договора, потом второй внезапно вспомнил еще несколько условий, затем разговор вообще плавно перетек в обсуждение новых проектов. Отказываться было нельзя — такие знакомства открывали слишком много возможностей. Время пролетело незаметно. И только взглянув на часы, Люмьер понял, насколько сильно опаздывает. — Вот же черт… — тихо усмехнулся он себе под нос, совсем не выглядя расстроенным. Нет, чувство вины где-то глубоко внутри присутствовало. Совсем немного. Но его почти полностью перекрывало другое чувство. Гедеон сейчас наверняка ходит по комнате с таким выражением лица, будто собирается кого-нибудь казнить. Эта мысль сама по себе заставила Люмьера улыбнуться. Он слишком хорошо представлял эту картину. Каменное лицо. Руки сложены за спиной. Холодный взгляд, которым можно было заморозить половину дома. И постоянные взгляды на часы. Если Оскар опять начнет хаять за его отсутствие, Гедеон наверняка сорвется именно на нем. Как обычно. — Бедный Оскар… — пробормотал Люмьер. — Опять попадет под раздачу. Он тихо рассмеялся. Иногда ему казалось, что раздражать Гедеона стало их своеобразной традицией. Причем совершенно непонятно, кто получал от этого больше удовольствия. Один неизменно опаздывал, шутил и вел себя так, словно вообще не существовало понятия дисциплины. Второй неизменно выходил из себя, хотя каждый раз обещал самому себе оставаться спокойным. И ведь каждый раз история повторялась. Телефон на пассажирском сиденье внезапно завибрировал. Люмьер мельком посмотрел на экран. «Модник». Он сам когда-то так записал контакт Гедеона, а потом категорически отказался менять название, несмотря на все возмущения владельца этого имени. — Ну наконец-то… — довольно протянул он и, подключив вызов через гарнитуру, нажал кнопку ответа. Несколько секунд в трубке было тихо. Слишком тихо. — Даже здороваться не будешь? — первым нарушил молчание Люмьер с улыбкой. В ответ раздался спокойный голос Гедеона. Слишком спокойный. — Где ты? Всего два слова. Без приветствия. Без привычных замечаний. Именно поэтому они звучали особенно опасно. Люмьер невольно улыбнулся шире. О, вот это уже интересно. Когда Гедеон говорил настолько спокойно, значит, внутри у него уже буквально кипело раздражение. — Еду, — непринужденно ответил Люмьер, перестраиваясь в соседнюю полосу. — Осталось совсем немного. — “Немного” — это сколько? — Минут… Он специально сделал небольшую паузу, будто действительно считал. — …десять. — Ты сказал так же двадцать минут назад. Люмьер негромко прыснул со смеху. — Правда? Неужели? — Не прикидывайся. В машине снова повисла короткая тишина. Гедеон явно сдерживал желание сказать гораздо больше. Люмьер буквально представлял, как тот сейчас медленно массирует переносицу и считает про себя до десяти. И это было невероятно забавно. — Прости, переговоры затянулись, — уже чуть серьезнее сказал он. — Один вопрос тянул за собой второй, второй — третий. Сам понимаешь. — Нет. Короткий ответ прозвучал настолько сухо, что Люмьер снова улыбнулся. — Не понимаешь? — Нет. Потому что если человек обещает приехать к определенному времени, он либо приезжает, либо предупреждает заранее. Попал. И ведь действительно попал. Люмьер слегка поморщился. Предупредить он действительно забыл. — Ладно, признаю. Здесь виноват. — Удивительно. — Не язви. — Я еще даже не начинал. После этой фразы Люмьер уже откровенно рассмеялся. Вот теперь это был настоящий Гедеон. Живой. Недовольный. Сдержанный только чудом. — Не переживай, так за меня. Через несколько минут буду на месте. Если очень соскучился — можешь выйти встретить меня. На другом конце провода воцарилось молчание. Такое выразительное, что Люмьер почти увидел, как Гедеон медленно закрывает глаза. — Даже не мечтай. — А жаль. Романтичный был бы момент. — Люмьер. — Что? — Если через пять минут тебя здесь не будет… Он не договорил. Именно поэтому угроза прозвучала гораздо убедительнее. Люмьер рассмеялся еще громче. — Уже подъезжаю. — Надеюсь. Щелчок. Гедеон отключился первым. Люмьер еще несколько секунд смотрел на погасший экран телефона, после чего покачал головой. — Какой же ты все-таки зануда… Но сказал он это без малейшей злости. Наоборот. В голосе слышалось искреннее веселье. Он сильнее нажал на педаль газа, и машина плавно ускорилась, растворяясь среди огней ночного города. Через несколько минут темный автомобиль плавно свернул с главной дороги и въехал на длинную аллею, ведущую к особняку Хитклифов. По обе стороны тянулись аккуратно подстриженные живые изгороди, а старые фонари с теплым желтоватым светом освещали дорожку, отражаясь в мокрой после недавнего дождя брусчатке. Дом уже виднелся впереди — огромный, величественный, с высокими стрельчатыми окнами, из которых лился мягкий свет. Люмьер сбросил скорость, заглушил двигатель и еще несколько секунд сидел в машине, лениво барабаня пальцами по рулю. Ну что. Пора идти на казнь. Он тихо усмехнулся собственным мыслям, вышел из машины и сразу почувствовал прохладный ночной воздух. Захлопнув дверь, он потянулся, разминая затекшую спину после долгой дороги, затем поправил ворот темной кофты, пригладил растрепанные ветром волосы и, засунув одну руку в карман, направился к особняку неторопливой, уверенной походкой. В это же время в комнате никто уже не пытался поддерживать разговор. Оскар несколько раз брал телефон в руки, потом снова откладывал его на стол. Он сидел на самом краешке кресла и нервно покачивал ногой. Тишина становилась почти осязаемой. Ну где его носит? Если он сейчас снова начнет отпускать свои дурацкие шутки, Гедеон точно однажды не выдержит. Хотя… вряд ли. Сколько лет они уже знакомы? И каждый раз одно и то же. Леон задумчиво листал какую-то книгу, но уже давно не читал. Взгляд постоянно скользил к окну. — Кажется, приехал, — негромко сказал он. Все одновременно повернули головы. За стеклом показались яркие фары автомобиля, которые медленно скользнули по фасаду особняка, а затем погасли. Оливия облегченно улыбнулась. — Наконец-то. — Не прошло и года, — сухо произнес Гедеон. Хотя сам уже стоял возле окна. Он сделал вид, будто просто решил посмотреть на погоду. Конечно. Именно поэтому уже третью минуту смотрел исключительно на подъездную дорожку. Из окна было прекрасно видно, как Люмьер вышел из машины, потянулся, будто только что приехал с отдыха, а не после опоздания, поправил одежду и совершенно неспешно направился к дому. Да он еще и не торопится… Гедеон почувствовал, как внутри снова начинает подниматься раздражение. Этот человек вообще способен хоть раз прийти вовремя? Или хотя бы сделать вид, что ему неловко? Будто почувствовав на себе взгляд, Люмьер поднял голову. Их глаза встретились. На лице Люмьера моментально появилась широкая довольная улыбка. Он поднял два пальца к виску и шутливо отсалютовал. Гедеон лишь устало прикрыл глаза. Конечно. Еще и издевается. Ничего нового. Он медленно отвернулся от окна, стараясь не показывать остальным, что последние несколько минут только и делал, что следил за подъездной дорожкой. — Сильвия, — спокойно прикрикнул он, хотя в голосе все еще ощущалось раздражение. Сильвия показалась из-за двери, ждя приказаний. — Встретьте его, пожалуйста. —Произнес Гедеон. — Конечно, господин Гедеон. Девушка сразу направилась к выходу. Стоило тяжелой входной двери открыться, как прохладный ветер ворвался в просторный холл вместе с запахом дождя и свежей листвы. — Добрый вечер, Сильвия, — первым заговорил Люмьер, легко улыбнувшись. — Вы, как всегда, спасаете этот дом своим присутствием. — Добрый вечер, господин Уолдин, — вежливо ответила девушка, слегка склонив голову. — Все уже давно ждут вас. — Даже страшно представить, насколько сильно меня сейчас любят. Сильвия едва заметно улыбнулась. — Господин Гедеон действительно не в лучшем расположении духа. — Правда? Никогда бы не подумал. Он театрально округлил глаза. — Есть предположения, каким способом меня сегодня казнят? Сильвия тихо вздохнула. — Надеюсь, никаким. — А я вот не уверен. Думаю, сначала меня отчитают минут двадцать, потом выставят за дверь, потом все-таки простят. — Слишком оптимистичный прогноз. — Тогда, может быть, сразу отравят? — Думаю, сначала тебя отравить, а потом закопать где-нибудь в саду, или утопить в том самом фонтане. Спокойный голос раздался сверху. Люмьер поднял голову. На широкой лестнице уже стоял Гедеон. Одной рукой он придерживался за резные перила, второй поправил рукав светлого кардигана. Домашняя одежда совершенно не портила его привычный аристократический вид — белая футболка, светлый кардиган, темные брюки и мягкие домашние тапочки выглядели удивительно аккуратно. Даже волосы были собраны в привычную мальвинку без единой выбившейся пряди. Люмьер несколько секунд молча разглядывал его. Как вообще можно выглядеть настолько собранно дома? Он ведь будто только что сошел со страниц какого-нибудь дорогого журнала. — Красиво сказано, — наконец улыбнулся Люмьер. — Прямо чувствуется, что ты успел соскучиться. — Не льсти себе. — Ну хоть немного? — Ни капли. Люмьер приложил ладонь к груди с таким видом, словно услышал страшное оскорбление. — Это было жестоко. — Зато честно. Он медленно спустился с последних ступенек, остановившись напротив опоздавшего. Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга. Оскар однажды назвал эти моменты «битвой взглядов». Никто ничего не говорил. Но каждый словно ждал, кто первым нарушит молчание. Люмьер первым не выдержал. — Ну что? Мстить будешь? — Нет. — Странно. — На это тоже нужно тратить силы. — То есть я настолько безнадежен? — Именно. Люмьер тихо рассмеялся. — Тогда пошли спасать остальных. А то они там, наверное, решили, что ты все-таки меня убил. — Пока только очень хочется. Гедеон развернулся и направился обратно в гостиную. — Иди за мной. И пожалуйста… Он ненадолго остановился. — Хотя бы пять минут постарайся никого не раздражать. За спиной тут же раздался веселый голос Люмьера: — Обещать не могу. Когда они вошли в комнату, разговоры моментально стихли. Все взгляды почти одновременно устремились на Люмьера. Оскар сидел в кресле, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди. На лице читалось плохо скрываемое недовольство. Он ждал слишком долго, а напряженная атмосфера в комнате за это время успела порядком ему надоесть. — И в чем же причина того, что тебя уже полчаса ждут? — спросил он, слегка приподняв бровь. — Или часы для тебя существуют исключительно как украшение интерьера? Люмьер даже не замедлил шаг. Он лениво опустился на свободное кресло, удобно закинул одну ногу на другую и только после этого поднял взгляд на Оскара. — Не твое дело, Вотермил, — ответил он с неизменной улыбкой. — Хотя… если ты так переживал, мог бы написать. Или позвонить. Что, соскучился без меня? Оскар закатил глаза. Опять начинается. И ведь специально говорит таким тоном. — Даже не мечтай. — Жаль. Я уже почти поверил, что меня здесь кто-то любит. — Любят? — усмехнулся Оскар. — Скорее терпят. — Это уже успех. — Сомнительный. Люмьер только довольно хмыкнул. Он прекрасно видел, что Оскар пытается сохранять спокойствие, но все равно понемногу заводится. Правда, в отличие от Гедеона, Оскар быстро остывал и редко переходил на настоящую ссору. Леон, наблюдая за привычной перепалкой, тихо улыбнулся. Ну вот. Все наконец-то вернулось на свои места. Люмьер снова кого-то раздражает. Оскар делает вид, что его это бесит. Гедеон молчит и выглядит так, словно мысленно уже составляет список причин, почему впустил этого человека в дом. Все как обычно. Оливия хлопнула в ладоши, заставляя всех отвлечься. — Так, если словесная дуэль закончилась, может быть, мы наконец займемся тем, ради чего вообще собрались? Люмьер поднял руки в примирительном жесте. — Я совершенно не против. — Еще бы. Гедеон занял свое привычное место возле камина и спокойно посмотрел на остальных. — Читаем в том же порядке? Он перевел взгляд на компанию. Несколько секунд никто ничего не говорил. Тогда Оливер, который уже явно не мог усидеть спокойно, резко поднял руку. — Можно я сегодня первым? Все посмотрели на него. — В прошлый раз я читал последним. Пока дождался своей очереди, чуть не уснул. Не хочу снова столько ждать. На лице Оливии появилась теплая улыбка. Возражений не было. Парень практически вскочил с дивана и быстрым шагом подошел к большому дубовому столу, где аккуратной стопкой лежали книги. Несколько секунд он внимательно перебирал переплеты, словно выбирал самую важную из них, после чего наконец достал нужный том. кожаный переплет приятно поскрипывал в руках. Оливер быстро пролистал несколько страниц, остановился на заложенной закладке и довольно кивнул самому себе. — Нашел. Вернувшись на диван, он устроился рядом с сестрой, положил книгу на колени и глубоко вдохнул. Каждый раз он настолько вживался в текст, будто играл на театральной сцене перед полным залом зрителей. Люмьер тихонько наклонился к Леону. — Ставлю пять, что через минуту он опять начнет менять голоса персонажей. Леон едва сдержал смешок. — Думаю, секунд через тридцать. — Принимается. Оскар услышал их разговор и тихо покачал головой. — Вы неисправимы. — Это комплимент? — сразу оживился Люмьер. — Нет. — Тогда принимаю как комплимент. Гедеон медленно потер переносицу. Они не могут спокойно посидеть даже две минуты… Он уже собирался сделать замечание, но Оливер громко прочистил горло. — Кхм-кхм! Все взгляды снова обратились к нему. Парень выглядел невероятно довольным. Он выпрямил спину, поправил книгу, еще раз пробежался глазами по первым строкам и торжественно произнес: — Тогда… начинаем. В комнате вновь стало тихо. Даже дрова в камине потрескивали теперь будто осторожнее, не нарушая атмосферу. Люмьер наконец перестал шутить и откинулся на спинку кресла. Гедеон тоже расслабился, сложив руки на подлокотниках. Оливия внимательно смотрела на брата, заранее зная, что тот обязательно будет читать с чрезмерным выражением. И действительно. Стоило Оливеру произнести первую строчку, как его голос тут же изменился. Он читал настолько эмоционально, словно перед ним сидели не друзья, а полный зрительный зал. Для каждого персонажа он подбирал отдельную интонацию, где-то говорил громче, где-то почти переходил на шепот, а особо драматичные моменты сопровождал выразительными паузами. Люмьер уже через несколько минут поймал себя на том, что с трудом сдерживает улыбку. Все-таки Оливер был удивительным человеком. Даже обычное чтение книги он умудрялся превращать в настоящее представление. Глава 7 – Очень приятно с вами познакомиться, – радостно выпалил Скэриэл. – Готье много хорошего о вас рассказывал. Оливер чуть улыбнулся, стараясь подавить смешок. Сарказм Скэриэла был нечто. После тех предыдущих глав он сомневался, мог ли Готье что-то хорошее сказать про своего брата, но все же в этом было что-то забавное. — Я уже представляю, как сейчас Готье будет метаться, — пробормотал Люмьер, подпирая рукой подбородок. — Скэриэл Лоу — как удар в солнечное сплетение. Неожиданный, болезненный и чертовски эффективный. Его слова вызвали смешки по комнате. Даже Гедеон не сдержал легкой усмешки, хотя тут же скрыл ее. — С чего Скэриэл решил начать знакомство со вранья? — поинтересовался Оскар. — Понравиться хочет? Или у него просто такой стиль общения? — Не думаю, что это сработает, — ответил Гедеон, играя пальцами. — После той встречи он мне не стал приятнее. Скорее наоборот. Леон задумался. Скэриэл — может быть не тот, кем кажется. Как будто он лакрица в виде обертки от самой вкусной конфеты. Снаружи привлекательно, а внутри пустота. Или наоборот? И Готье тоже по факту врет сейчас, но не так красиво, как Скэриэл. Интересно, каково это — знать, что тебя обманывают, но не иметь сил это остановить, потому что обман слишком красив. Леон накручивал светлый локон волос на палец, уставившись в одну точку на стене. Оливия тоже задумалась. Отсутствие навыка врать может сыграть когда-нибудь против Готье. Но, может быть, это и есть его главное оружие? Честность, которую никто не ожидает. Оливер продолжил чтение, его голос стал более драматичным: Надо было видеть моё лицо в этот момент. У меня натурально отвисла челюсть. Врать я не умел с рождения, следовательно, поддержать наглую, пусть и во благо, ложь Лоу был не способен. Мне показалось, что я слышу закулисный смех, как в ситкомах, когда происходит что-то комичное. — Во благо кому? — съязвил Люмьер. — Себе или Гедеону? — Готье просто не умеет врать, — заметила Оливия. — Это редкое качество. — Или просто боится, что его раскусят, — добавил Леон. — А вот Скэриэл, наоборот, врет как дышит, — заметил Оскар. — И ему это сходит с рук. — Потому что он делает это красиво, — возразил Люмьер. — Есть разница между враньем и искусством. Оливер продолжил, и его голос стал более выразительным: Пока я боролся с яростным желанием хлопнуть себя по лбу и простонать что-то в духе: «Иисусе…», – Скэриэл продолжал, по моему мнению, ухудшать ситуацию. Оскар вдруг громко рассмеялся поднимая настроение, откинув голову назад: — Вот это я понимаю. Готье сейчас за себя стыдно, а полукровке — вообще нет. Ни капли. Вот это уверенность! Вот бы ему так. Просто плыть по течению и не краснеть. Лоу — монстр. В хорошем смысле. Оскар покачал головой. Гедеон ответил холодно, и в его голосе послышался металл: — Лоу никогда не стыдно. Это его оружие и его проклятие. Люди, которым не стыдно, ломают других. Или себя. Третьего не дано. Гедеон сжал подлокотник кресла. — А вы замечали, — вдруг сказал Леон, — что Готье всегда описывает свои эмоции через тело? «Отвисла челюсть», «хочется хлопнуть себя по лбу»... — Потому что он не умеет с этим справляться, — ответила Оливия. — Эмоции для него как враги. Леон подумав, но все же кивнул. – У вас чудесная семья. – Он торопливо уселся за стол. – Я всегда хотел иметь старшего брата и младшую сестрёнку. — Готов принять одного полукровку в семью? — ухмыльнулся Люмьер, глядя на Гедеона. — Обязательно, — холодно ответил тот. — Сразу после того, как перестану дышать. Младшие ребята еле подавляли смех. Было бы очень комично, будь Скэриэл в семье Хитклифов. Оливия закрыла рот ладонью. — А мне кажется, это не просто слова, — заметил Леон. — Скэриэл действительно хочет семью. — Не ищи в этом такой глубокий смысл от Скэриала. Отмахивая рукой сказал Оливер Леону. Лоу сначала лучезарно, во все тридцать два зуба, улыбнулся Гедеону, а затем повернулся к Габриэлле. Сестра прыснула со смеху и поспешно закрыла рот ладонью, продолжая беззвучно смеяться, как будто Лоу сделал ей забавный комплимент. — Габи сдалась первой, — улыбнулся Оскар. — Он её купил на первой секунде. — Габриэлла смеется от напряжения, — холодно поправил Гедеон. — Не от радости. — Или от того, что впервые за ужином не скучно, — возразил Оливер. — Дети любят, когда весело. Гедеон злобно зыркнул на Оливера. Темная материя начала лениво клубиться у его ног — признак того, что он на грани. Люмьер зыркнул на Гедеона, закатив глаза он топнул материю, что та растворилась. Гедеон выглядел так, словно собирал всё самообладание в кулак, чтобы не перевернуть одним резким движением стол. — Здесь Готье преувеличивает, — процедил Гедеон. — Я никогда не переворачивал столы на ужинах. Он хотел. Но не сделал. Разница есть. И она — всё, что отделяет его от животного. Гедеон чуть насупился. Я уселся на своё место и под столом, незаметно от всех, больно ударил Скэра ступнёй по голени. Тот не издал ни звука и даже бровью не повёл. — Готье нас ни разу не бил, — удивился Оливер. — Похоже, он только на Скэриэле тренируется. — Или он уже привык к боли, — тихо сказал Леон. Когда бьют каждый день, перестаёшь дёргаться. Скэриал слишком молод для такой привычки. Но кто знает. Хотя по рассказам Люмьера, и не такому дивишься. Леону стало не по себе от этой мысли. Оливия вздрогнула, услышав слова Леона, и посмотрела на брата. Тот отвел взгляд. Гедеон смотрел пренебрежительно и недоверчиво. В это время Фанни наполнила наши стаканы водой, а Кэтрин разлила по тарелкам наваристый суп. Сильвия стояла за спиной Гедеона и смотрела на Скэриэла как на самую большую ошибку в мире. — Кто бы сомневался, Гедеон, что именно таким взглядом ты и будешь окидывать нашего уважаемого Скэриала Лоу, — ухмыльнулся Люмьер. — Сильвия же сама полукровка, — аккуратно спросила Оливия у Гедеона. Дождавшись ответного кивка, она спросила — Почему тогда она так относится к Скэриэлу? — Он пробирается к нам в дом ночью, он плохо влияет на Готье, мусорит больше чем надо, — ответил Гедеон. Но ей казалось, этого недостаточно, что это скорее собственная неприязнь Гедеона. Или Готье просто сам себя накручивает. Гедеон добавил после паузы: — Сильвия охраняет дом. Иногда — от того, что не опасно. Но иногда она права. Просто он не хотел этого признавать. Потому что тогда пришлось бы признать, что он сам не отличает. Гедеон вздохнул. – Очень вкусно пахнет. – Скэриэл продолжил пугать всех своим дружелюбием; теперь он взялся за Кэтрин, которая хотела поставить наполненную тарелку рядом с гостем. Её руки дрогнули от неожиданности, когда он внезапно к ней повернулся. В этом доме всё по расписанию. А Скэриал — как гром среди ясного неба. Конечно, руки дрожат. Это не страх. Это неожиданность. Оливер представил эту сцену. — Бедная Кэтрин, — вздохнул Оскар. — И кто это говорит, а, Оскар? — не упустил, возможности поддеть Вотермила вспоминая прошлые главы, язвил Люмьер. — А что я? — ответил Оскар. — Я не святой, я знаю. — Думаю, сейчас ей все равно, — разведя руками, Гедеон прервал дискуссию. Когда все получили свои порции, Гедеон первым взял ложку, и мы последовали его примеру. Обычно наша семья после смерти мамы ела молча, за столом чаще всех болтала только Габи, но Скэриэл ничего не знал о наших семейных ужинах, а трещать как сорока – в этом он был мастак. Гедеон нахмурился. Его взгляд ушел вдаль, он словно видел что-то, недоступное остальным. После долгой паузы он предался воспоминаниям, он заговорил очень тихо: — Мама ненавидела молчание за столом. Она бы... оставила его. Мама бы смеялась над его историями. А потом спросила бы, почему он так боится замолчать. Она всегда видела главное. В отличие от него. Гедеон прикрыл глаза. Люмьер положил ладонь на плечо Гедеона: — Вот поэтому ты его и не выгнал. Ты никогда не признаешь этого вслух. Но я знаю. Люмьер смотрел на Гедеона с пониманием. — Не только в этом причина, — ответил Гедеон. — Чувство долга, да? — спросил Люмьер. — И откуда ты все знаешь? — с недовольством Гедеон скинул его руку. Люмьер только рассмеялся. Леон заметил это. Уолдин тоже не тот, кем себя выдает. Он чувствовал это. Что-то в Люмьере казалось ему знакомым. Не знаю, как описать этот ужин, но я точно запомнил его на всю жизнь. Никогда ещё мне не доводилось пережить столько эмоций, как за эти полчаса. Когда мы только принялись за еду, меня одновременно охватило волнение, отчаяние, страх и тревога, так что я думал, моя спинномозговая жидкость вскипит, как вода в чайнике. — Гениально, — сказал Люмьер. — «Спинномозговая жидкость вскипит». Готье умеет описывать эмоции. Все нервно посмеивались. — Готье будто привел парня своего к родителям знакомиться, — сквозь смех проговорил Оливер. Все подхватили, кроме Гедеона. Ему это очень не понравилось. Ужас. Он даже не хотел этого слышать, а тем более представлять. Габриэлла по привычке заговорила о балете, подругах и школе, но Лоу уцепился за первую тему и поведал о том, как в детстве с мамой ходил на постановку «Щелкунчик и Мышиный король». Эта была такая прекрасная и добрая история, что я даже расслышал, как Фанни охнула от умиления. — Это ложь, — сказала Оливия. — Но красивая. — И как ты это поняла? — спросил Гедеон с интересом. Он и сам понимал что скорее всего половина слов полукровки пиздежь, но так быстро определить? — Дамский секрет, — улыбнулась Оливия, заправляя прядь за ухо. Она бы хотела, чтобы у нее было такое воспоминание. Даже выдуманное. Потому что выдуманное иногда важнее настоящего. Оливия отвела взгляд. Леон задумался: Фанни охнула. Кэтрин слушала. Он дал им то, чего у них нет. Историю. Скэр дал им сказку. На один вечер. Этого достаточно, чтобы они его запомнили. Габи с большим интересом слушала Скэриэла и задавала вопрос за вопросом, отвечая на которые Лоу умудрялся ещё красочнее расписывать тот далёкий вечер. У Гедеона стала пропадать хмурость. Вспоминая тот вечер, как Габриэлла забавлялась и смеялась, он испытывал удовольствие. Хоть смеялась она по одной причине — из-за Скэриэла Лоу. Возможно, я бы тоже умилился, если бы не знал, что Скэриэл врёт как дышит, и делает это настолько правдоподобно, что уличить его сейчас во лжи было бы по меньшей мере бесчеловечно с моей стороны. — Серьезно? Все ложь? — Гедеон поражался, насколько человек способен искусно врать. — Не думаю, что «бесчеловечно» уличить в обмане, — вынес вердикт Леон. Он сам врал своим друзьям до сих пор, не раскрывая себя, но ложь все равно не любил. — Все же это его друг, да и он не лжет о чем-то ужасном, — заступился Оскар. — Обман остается обманом, — развела руками Оливия. Оливер смотрел с презрительным взглядом на сестру. Оливия сама лжет, может быть, даже искуснее Скэриэла. Ну и как он сам в принципе. Лицемерно как-то. Если вначале Гедеон готов был окунуть Скэра в кастрюлю с горячим супом, то сейчас, наблюдая, как Габи смеётся и получает удовольствие от общения с ним, брат снисходительно смотрел на всё это. — Нашли ключ к твоему сердцу, — сказал Люмьер, глядя прямо на Гедеона. Ему нравилось смотреть в его глаза. — Заткнись, — отмахнулся Гедеон. Оливер, пытаясь сдержать смех, побыстрее решил найти продолжение. Но Оливия почему-то странно, с усмешкой, на него поглядывала. Не знаю, специально ли Лоу выбрал тактику игнорировать меня во время ужина и всё свое внимание посвятить окружающим, но это работало. — Что, зачем? — Оливер остановился и задал этот вопрос в воздух. Он не понимал, для чего игнорить Готье. Ему было бы обидно, если бы с ним так поступили. — Чтобы произвести впечатление на брата Готье, — предположил Люмьер. Как же теплело на душе у Гедеона, когда он слышал «брат Готье». Как же это все сложно и больно. Не давая чувствам взять вверх, он решил ответить: — Не только на меня. Но еще на Габриэллу и прислугу. Она была его маленькой слабостью. Даже Лоу смог скрасить его настроение, хотя он никогда в этом не признается. — Я также согласен с Оливером,— поднял руку Оскар. — Я не понимаю, для чего было игнорить Готье. Этого будто недостаточно. И тут вступился Люмьер: — Твоему крохотному мозгу это не понять даже если тебе это разжуют. Смирись. — Я могу сказать хоть слово без твоего вмешательства? — вспыхнул Оскар. — Влюблен в меня, что ли? — А если да? — Люмьер подтянулся к Оскару, глядя прямо в глаза. Оскар вспыхнул и резко отпрянул: — Ты идиот что ли? Отвали, меня не привлекают мужчины. Оливер, смотря за всем этим, точно так же вспыхнул, будто это ему все это говорили. Леон, замечая взгляд Оливера, который буквально кричал «что делать?», улыбнулся ему, мягко кивая на Люмьера. — Шучу, — показал Люмьер руки в знак капитуляции. — Просто шучу. — Клоуны, — давая оценку всему, Гедеон закрыл глаза, потирая переносицу. Оливер глубоко вздохнул и продолжил: С Габи он болтал на любые темы, которые она упоминала, пусть даже вскользь. — Это довольно мило, — прокомментировала Оливия. Ее умиляла сама Габриэлла, но не Скэриэл. Гедеон ничего не упоминал, сидел, будто воды в рот набрав, но Лоу пару неловких минут восторгался его новой сорочкой, при этом брат выглядел так, будто его от этой лести сейчас стошнит прямо в тарелку. Люмьер расхохотался, все остальные подхватили смех, кроме Гедеона. Гедеону явно не нравились те прошлые события того вечера. — Похоже, Скэриэл тебе точно в лести не отказывал? — сквозь смех проговорил Люмьер. — Заткнитесь уже, — Гедеон решил всех заткнуть, чтобы этот балаган еще больше не разводить. Скэриэл сообщил растерянной Сильвии, что она похожа на знаменитую актрису, недавно получившую Оскар. Когда Фанни наполняла его стакан, он добил её строчками из стихотворения неизвестного мне поэта. Оливия впервые за вечер рассмеялась: — Он читает стихи служанкам. Это... Я такого не видела. Леон взгляд его стал мягче: — Потому что никто так не делает. А Скэриэл делает. Оскар заметил: — Или у него просто нет фильтра между «подумал» и «сказал». Гедеон посмотрел на Оскара, и кивнул соглашаясь с тем что он сказал. Гедеон выглядел таким изумлённым, словно до последнего был уверен, что Лоу не знает алфавита, а если умеет считать, то только до десяти. — В большинстве полукровок и низших они и правда не умеют считать, — сразу решил высказаться Люмьер. — Ну или Гедеон был поражен, что возможно Скэриэл из мира таких, как Гедеон, — тоже решил высказаться Оскар. — Он и не из моего мира, он не дотягивает, — ответил Гедеон. — Но все равно тогда это было удивительно. — Я и сам был очень поражен, — признался Оливер. — Когда я понял, что Скэриэл полукровка, и не глупый полукровка... это изменило мое мнение. — Я помню, какие ты дебаты устроил, — Оливия будто укоризненно смотрела, но в глазах было видно озорство. — Ты тогда всех достал. — Да ты будто мысли читаешь, — усмехнулся Оливер. — Отстань. На его слова она ответила той самой лисьей улыбкой — хитро, остро, с прищуром. И тут же, словно поймав этот сигнал, Леон усмехнулся в такт, молча вставая на её сторону. — Предатель! — беззлобно фыркнул Оливер, закатывая глаза. Когда Фанни подала свой фирменный яблочный пирог и при этом теперь улыбалась Скэриэлу так, словно он её родной сын, Лоу рассказывал романтичную историю о том, как познакомились его родители. Шёл дождь, мама, ещё тогда молодая девушка, забыла дома зонт, и отец, красивый юноша, предложил проводить её до остановки. Так они поделили большой красный зонт тем осенним днём, а через два года стали семьёй. А потом настал тот злосчастный день, когда они попали в автокатастрофу. Казалось, что сейчас Сильвия, Кэтрин, Фанни и Габи утопят нас в слезах. — И сейчас он лжет? — Оскар выглядел подавленно. Ну не может человек о такой трагической судьбе врать. — Сейчас и узнаем, — пожал плечами Гедеон. — Но не удивлюсь, если наврал. Младшие товарищи выглядели подавленными. Они и сами не знали ничего о родителях Скэриэла. Оливер чувствовал, как внутри него поднимается сочувствие к Скэриалу. Ужин подошёл к концу, и я был рад поскорее очутиться в своей комнате, но Скэриэл вызвался помочь прислуге. Он схватил все стаканы и понёс их на кухню. Люмьер думал о том, как же все-таки Скэриэл поражал своим умением подстроиться под каждого. Либо он хочет войти в доверие, либо действительно хотел понравиться. Он не мог понять, что движет этим парнем. Оскар тихо, но искренне рассмеялся: — Он пошел мыть посуду. В доме Гедеона. Кто бы мог подумать. Этот парень — или гений, или дурак. Или и то, и другое сразу. Оскар покачал головой. Когда Скэриэл вернулся в мою комнату, я сидел на кровати всё в том же одеянии. Я был слишком вымотан, чтобы найти силы для переодевания. — Кто еще вымотан был, — с неким упреком и с улыбкой проговорила Оливия. — Вот как раз таки Готье и должен быть вымотан, — добавил Люмьер. — Ведь после его шоу у Готье надолго останутся воспоминания. Все нелепо рассмеялись. – «Щелкунчик и Мышиный король»? – скептически спросил я. – Приврал немного, – с лукавой улыбкой ответил Лоу, заваливаясь рядом. Он выглядел таким же уставшим. Приврал немного? Скорее, основательно заврался. — Интересно, насколько, — Гедеон закатил глаза. Оливия тихо, так что слышали только ближайшие, проговорила: — Уставшим. Не от вранья. От того, что пришлось быть ярким. — Одно другому не мешает. — Разводя руками ответил ей Люмьер. Леон услышал и кивнул, задумавшись: никто этого не видит. Все видят только искры. А то, что остаётся после — пепел. Пепел неинтересен никому. Он почувствовал, как внутри него поднимается что-то похожее на понимание. – Что по поводу первой встречи родителей? – Увидел эту сцену в каком-то старом фильме, кажется, шестидесятых годов. Я по правде не знаю, как познакомились мои родители. — И кто бы сомневался, — проговорил Гедеон, злясь на этого птицу-говоруна. Всё остальное было ложью. А это — нет. И эта правда делает его человеком. А не маской. И это… странно. Гедеон почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Младшие ребята потускнели, грустно за Скэриэла. А ведь они и не знали половины его жизни. Оливер представил, каково это — не знать, как познакомились твои родители. Люмьер коротко хмыкнул — и тут же получил три укоризненных взгляда. Он их проигнорировал, отведя глаза в сторону. Задумался. Сказанное Лоу засело где-то внутри, царапалось, не давало покоя. Люмьер механически закусил губу — сначала легонько, потом сильнее, до хруста под кожей. Резкая боль обожгла, и он почувствовал, как по подбородку потеплело. Кровь. Он даже не сразу понял, что прокусал до конца, пока не провёл по губе языком. Солоноватый привкус разлился по рту. Люмьер поморщился от досады — скорее на себя, чем на ситуацию. Увлёкся, теперь вот выглядит как идиот с разбитой губой. Гедеон, мельком взглянув на него, сразу всё понял. Он молча шлёпнул Люмьера по руке — коротко, требовательно. Люмьер перевёл на него пустой, отсутствующий взгляд. Гедеон ничего не сказал. Просто отвернулся, достал из ящика сухие салфетки и бросил Люмьеру. Те упали ему на колени. Люмьер опустил взгляд, хмыкнул — уже почти насмешливо. Взял салфетку, прижал к губе, секунду подержал. Кровь почти остановилась. Он отнял руку, мельком глянул на пятно на белой ткани, скомкал и отбросил в сторону. — Спасибо, — бросил сухо, даже не поворачивая головы к Гедеону. Тот лишь отмахнулся, и разговор сам собой иссяк. – Ты болтал без умолку. – Один из моих непревзойдённых талантов, – гордо объявил Лоу, – я, как Демосфен, мастер в ораторском искусстве. – Скорее, мастерски пускаешь пыль в глаза. — Демосфен учился говорить с камнем во рту. А Скэриал учится молчать с улыбкой на лице. Оливер произнес это вслух, и в его голосе слышалось восхищение. — Ну и пока у него это плохо выходит, — ответила Оливия брату. Люмьер хмыкнул: — А про то, как он мастерски пускает пыль в глаза — в точку. – Этим тоже можно гордиться, – улыбнулся мне Лоу. У меня не осталось сил с ним спорить. Я просто был чертовски рад, что эта пытка под названием семейный ужин закончилась. У всех в мыслях проскользнула мысль, что они бы не хотели оказаться на месте Готье. Оливер поежился, представив себя в такой ситуации. В дверь постучали, когда мы только сели играть в Resident Evil, и я услышал голос Сильвии: – Господин Готье, не могли бы вы заглянуть в кабинет, вас ожидает господин Гедеон? Глаза у Люмьера сразу загорелись: — Опа, что же тебе понадобилось от твоего любимого брата? Гедеон чуть наклонился вперед, чтобы смотреть в глаза Люмьеру: — Это точно не твоего ума дела, Уолдин. Сиди и не лезь. Леон чуть напрягся, услышав, что Гедеон ждет Готье. Ему казалось, что он лезет не в свое дело, но интерес все равно был сильнее. Оливер на мгновение замер, растерянно склонив голову к плечу — точь-в-точь недоумевающий птенец, пытающийся осмыслить услышанное. Его взгляд заметался по лицам присутствующих, словно ища поддержки, а затем остановился на Гедеоне. — А можно вообще тогда это читать? — голос прозвучал тише, чем он планировал, с ноткой неуверенности. — Или пропустить? Гедеон задумался. Ровно на две секунды, не больше. Затем коротко, почти небрежно махнул рукой — жест, не требующий пояснений. Мол, читай. Делай, что хочешь, только не стой столбом. Оливер выдохнул, не то с облегчением, не то с новой порцией тревоги, и снова уставился в текст перед собой. – Да, хорошо… Спасибо! Я испуганно переглянулся со Скэриэлом. Оскар фыркнул: — Готье всегда смотрит испуганно. Стандартное выражение лица. На что получил укоризненные взгляды, особенно от Гедеона: — Замолчи, и не смей так больше говорить. Оскар замер, но быстро кивнул поняв что сказал глупость. Но переглянулись они как заговорщики. Это уже интересно. Лоу успел его заразить своей паранойей. Люмьер ухмыльнулся про себя. Готье больше боялся, что брат выгонит его друга. Это о многом говорит. Оливия посмотрела на книгу с новым интересом. – Он не будет тебя убивать при таком количестве свидетелей в доме, – шутливо проговорил Лоу. Я ударил его локтем в бок, он сгорбился и зашипел от внезапной вспышки боли. – Козёл… — Скэриэл прав, — прошептал Леон, наклоняясь к уху Оливера. — Гедеон — не дурак. Он не оставляет следов. — Не сдержав усмешки. Голос на мгновение сбился, и слова потонули в тихом, прерывистом смехе. Он прикусил губу, пытаясь вернуть серьёзность, но глаза уже всё сказали. Оливер дернул уголками губ, принимая шутку. Гедеон поднял глаза. Взгляд его остался ледяным, голос — ровным, почти безжизненным, как у человека, который давно отвык что-либо объяснять и оправдываться. — Я никогда никого не убивал. Он произнёс это чётко, по слогам, будто отчеканил. Но кончик его губ дрогнул — едва заметно, на долю секунды. Если бы кто-то моргнул, то непременно пропустил бы эту микроскопическую трещину в ледяной маске. Люмьер эту трещину заметил. И не смог удержаться. — Потому что свидетели были, — вставил он с лёгкой, почти невесомой остринкой в голосе. Он сказал это так небрежно, будто бросил на стол монетку, даже не глядя, упадёт ли она. Ответ не заставил себя ждать. Тот же локоть — точный, выверенный, несильный, но достаточно ощутимый — врезался ему в бок. Гедеон даже не повернул головы, даже бровью не повёл. Просто двинул локтем, будто невзначай, будто поправляя осанку. Будто это вышло случайно. Люмьер скривился, и на его лице мелькнула гримаса — скорее театральная, чем настоящая. — Ауч, — выдохнул он, и в голосе его послышалась едва сдерживаемая усмешка. — Больно, между прочим. Он не подал виду, что ему было больно, но чёрт, как же это не приятно ! Оскар, сидевший напротив, наблюдал за ними с явным удовольствием. Его улыбка растянулась во всю ширину — тридцать два зуба на обозрение, будто он только что стал свидетелем лучшего представления в своей жизни. Особенно его позабавило то, как Люмьер пытается дышать, делая вид, что бок больше не болит, хотя в глазах у него уже заплясали чёртики. – Не одному же мне страдать, – пошутил я. Покидая комнату, я угрюмо посмотрел на Скэриэла. Тот делал вид, что плачет, махал мне рукой, как будто я отправлялся на войну. В ответ я показал ему средний палец и хлопнул дверью. Гедеон уже даже не стал удивляться манерам Готье. Он действительно обычный подросток. Если Гедеон в плохом настроении, поход в его кабинет — это действительно война. Просто без пуль. Но с моральными увечьями. Оскар понимал, о чем идет речь, и ему стало не по себе. Они друг друга стоят. Один драматизирует. Второй подыгрывает. Оливер смотрел на книгу и улыбался. Оливия искренне улыбнулась: — Они как дети. Серьезно. — Они и есть дети, — сказал Гедеон, выпрямившись. — Да не в этом смысле, — замахала она руками. Оливер, не давая продолжаться дискуссии, начал дальше читать. Гедеон сидел в одном из глубоких кресел и при виде меня даже не пошевелился. Я нерешительно встал у двери, на всякий случай готовя пути к отступлению. Но брат незаметным движением головы указал мне на второе кресло. Я скованно сел на самый край. — Ой-ой, какой крутой, — похлопал в ладоши Люмьер. — Не сейчас, Уолдин, — прервал его Гедеон. Люмьер только ухмыльнулся и замолчал. — На самый край. Леон даже не понял, когда произнёс это. Слова сорвались с губ сами — тихо, почти шёпотом, будто он говорил с самим собой. Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом, и в голове уже рисовалась картина: младший брат, вжавшийся в самый край стула, будто сидит на пороховой бочке. Даже сесть нормально не смог — так сильно боится. Леон задумался, представив эту сцену, и внутри что-то неприятно кольнуло. Страх — до дрожи, до готовности сорваться и бежать. Люмьер услышал. Он не сразу подал виду, но через мгновение на его лице заиграла лёгкая, понимающая улыбка. Он щёлкнул пальцами — коротко, звонко, привлекая внимание. Леон вздрогнул, выныривая из своих мыслей, и поднял взгляд на Люмьера. Тот кивнул ему, не переставая улыбаться, и тихо произнёс: — В точку. Леон замер. Мурашки побежали по спине, холодной волной скатываясь к пояснице. Он знает? Откуда? Я же ничего не говорил... или говорил? Он судорожно попытался вспомнить — вслух ли он произнёс те слова или они остались лишь в его голове. Но голова была пуста, а сердце гулко стучало где-то в горле. Леон почувствовал, как его собственный страх, только что спроецированный на брата, вдруг ударил в ответ — уже по нему самому. Он сидел, не шевелясь, боясь даже дышать слишком громко. И только смотрел на Люмьера, который казался сейчас одновременно близким и пугающе далёким. Я бы на его месте... нет, я бы пошёл. Потому что с Гедеоном лучше поговорить сразу, чем ждать, пока он сам придёт, хоть и страшно. Оскар поерзал на месте. Наступила пронзительная тишина. С прямой спиной, чуть расслабленный, он сидел, закинув ногу на ногу. Брат медленно приподнял правую руку и опёрся на неё головой. Настоящий аристократ в раздумьях. Он смотрел на меня долгим, выжидающим взглядом, как будто я должен был в чём-то сознаться. Люмьер усмехнулся, бросив короткий взгляд на Гедеона. Он слишком хорошо знал его повадки — этот выжидающий взгляд означал лишь одно: просчёт вариантов — Автор слишком поэтичен, — заметил Люмьер небрежно. — Гедеон просто думает. Не надо из этого делать портрет для галереи. Гедеон даже не повернул головы, но Люмьер знал — тот слышал. И не станет спорить, потому что правда была за Люмьером. Хотя описано точно. Аристократ в раздумьях. Гедеон всегда так сидит. Даже когда думает о том, что купить на ужин. Люмьер усмехнулся. — Ну или же это чисто фантазия Готье, — пожал плечами Оливер. Оскар усмехнулся, но без злости: «Выжидающим взглядом». Готье, дружок, это называется «Гедеон хочет, чтобы ты сам всё рассказал, потому что спрашивать он ниже своего достоинства». Он эту тактику знает. Гедеон молчит — и ты начинаешь болтать, чтобы заполнить тишину. И в итоге говоришь то, чего не хотел. Готье попался. Оскар покачал головой. Гедеон холодно заметил: — Я не жду, что кто-то в чём-то сознаётся. Я просто смотрю. Люди сами начинают говорить, когда видят, что на них смотрят. Это эффективнее, чем вопросы. Удивительно, что так не работает с Готье. Гедеон почувствовал легкое раздражение. Оливер, смотря на них, задумался о том, что похоже это и не фантазия Готье. Гедеон действительно такой. Он переглянулся с Оливией и Леоном — те смотрели на него также. – Ты, скорее всего, не представляешь, какую кашу заварил, верно? – раздался спокойный голос, но я легко различил металлические нотки. Гедеон был зол на меня, но по крайней мере сейчас контролировал свой гнев. Оскар удивился — Гедеон первым заговорил? Насколько же Готье умеет держаться против таких людей, как его брат, это вызывает восхищение. Гедеон ровным голосом заметил: — «Металлические нотки». Автор любит преувеличивать. Но в целом — верно. Он был зол. И контролировал себя. Потому что если бы не контролировал, разговор был бы короче и болезненнее. Гедеон чувствовал, как воспоминания нахлынули на него. Оливер странно смотрел на Гедеона. Здесь даже не фантазия Готье или слова какого-то автора. Гедеон реально говорил так, будто у него во рту металл находится. Леон наклонился к уху Оливера и прошептал: — Не думаю, что здесь слова автора. Оливер поспешно нервно хмыкнул и кивнул. – Я не хотел… – Оставь эти оправдания для кого-нибудь другого, – перебил он и потянулся к столу за сиди-диском. – Знаешь, что это? Оскар напрягся: — Видео с камер. Оскар прервавшись, быстро глянул на Гедеона: — Ты выкупил то видео из клуба? — Да, — Гедеон ограничился очень кратким ответом. Оливер чуть расстроился, ожидая подробности, но, заметив не заинтересованность Гедеона, не стал дальше ждать – Я помотал головой. – Видео с камер клуба. Выкупил сегодня у них. – Гедеон надавил на диск и быстрым движением расколол его. – Запросили бешеные деньги за получасовые кадры, где тебя обрабатывают полукровка и низший. — И даже запись не посмотрел, да? — Люмьер заинтересованно глядел на Гедеона. — Мне это не за чем. Главное, что запись уничтожена, — Гедеон ответил резко. Эта ситуация его до сих пор подбешивала. Билли была полукровкой, но низший? О ком он говорит… Видимо, по моему лицу было ясно, что я ничего не понимаю. — Стандартная схема, один отвлекает, другой подкидывает, — Люмьер говорил это спокойным тоном. — И он до сих пор не понял, — Оскар прикрыл глаза. — Боже, как же ему было до сих пор стыдно за эту ситуацию. Леону стало не по себе. Он смотрел в одну точку и всё прокручивал в голове услышанное. Леон даже представить не мог, что такое возможно — чтобы с Готье, с этим весёлым, беззаботным парнем, могли вот так поступить. Мысль об этом застревала где-то в груди, мешая дышать. Злость пришла следом. Тихая, глухая, безликая. Он не знал, на кого злиться, но внутри всё сжималось при одной мысли, что кто-то мог так поступить. И от этой беспомощности становилось ещё тяжелее. Леон сжал зубы и отвёл взгляд. Он просто сидел, чувствуя, как внутри копится что-то тяжёлое и горькое. И не знал, что с этим делать. – Девушка отвлекала, а парень за спиной подкинул таблетку в твой сок. Стандартная схема. К счастью, твой дружок вовремя появился. Люмьер, услышав то же самое, что он почти сказал, похлопал: Люмьер приподнял бровь, растягивая губы в лёгкой, почти ленивой усмешке. — И кстати, я не ослышался? — голос его сочился наигранным удивлением. — Ты назвал полукровку «дружок»? Он выдержал театральную паузу, смакуя каждое слово. — Растёшь, Гедеон. Прямо на глазах. Гедеон дёрнулся, будто его ударили. Резко, раздражённо он отмахнулся от Люмьера — грубо, почти отталкивающе, словно стряхивая с себя чужую руку. — Заткнись, — бросил он сквозь зубы, даже не взглянув на Люмьера. Голос был низким, хриплым, с явной злостью. — Не лезь. Люмьер лишь усмехнулся шире, явно довольный реакцией. Он попал в цель. И в который раз подтвердил: Гедеона так легко вывести из себя, если нажать на нужные рычаги. — Как скажешь, — протянул Люмьер с издевательской покладистостью и откинулся на спинку стула, наблюдая за тем, как напряглись плечи Гедеона. Я должен увековечить этот день. День, когда Гедеон похвалил Скэриэла. По комнате послышались смешки. Леон усмехнулся: — Увековечить. Готье явно не ожидал такого. Никто не ожидал. Даже сам Гедеон, наверное. Леон посмотрела на Гедеона. Гедеон холодно заметил: — Я не хвалил. Я констатировал факт. Факт — он появился вовремя. Это не похвала. Это просто правда. Не надо из него делать сентиментального идиота. Гедеон скрестил руки на груди. – Сегодня он может переночевать у нас, Сильвия приготовила ему спальню для гостей. Но я хочу, чтобы он не попадался мне на глаза. Моя благодарность не вечна. — Воу, — невольно восхитилась Оливия. — «Моя благодарность не вечна» звучит как угроза, — усмехнулся Оскар. Люмьер задумчиво: — Он дал ему ночь. Это больше, чем он даёт большинству. Гедеон не любит чужих в доме. Но Лоу остаётся. Значит, Готье для него важен. Или Лоу — важен, для контроля. Или и то, и другое. Люмьер задумался, ему точно стоит обсудить это с Гедеоном. Я кивнул. – На этом всё, ступай. – В такие минуты Гедеон был точной копией отца. Поднявшись, я направился к выходу, но запнулся на полпути. В моей голове с космической скоростью проносились вопросы. Что произошло с Оскаром? Где он сейчас? Что было в полицейском участке? Почему Оскар бросил меня в клубе? Гедеон напрягся. Плечи его окаменели, пальцы на мгновение сжались в кулак, но он быстро заставил себя расслабиться. В какой-то степени он даже был рад, что Готье не стал задавать все эти вопросы. Не стал копаться, не стал требовать объяснений. Гедеон сам не знал, что бы ответил — и готов ли вообще отвечать. И всё же где-то глубоко внутри шевельнулось что-то вроде разочарования. Почему тогда Готье было не сидеться на месте? Зачем он вообще полез? Гедеон отогнал эту мысль, но осадок остался. Люмьер, наблюдавший за ним с лёгкой улыбкой, растянул губы в предвкушении. — Ой, зряяяя, — протянул он с такой интонацией, будто только что увидел начало интереснейшего спектакля. В голосе его слышалась лёгкая, почти детская радость от того, что сейчас что-то произойдёт. Оскар поднял голову. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с чем-то тревожным. — Он спрашивает про меня, — сказал Оскар тихо, будто проверяя это утверждение на себе, пробуя его на вкус. Люмьер притворно распахнул глаза, изображая крайнюю степень удивления. — Да ну? — переспросил он с наигранным недоверием. — А мы не услышали. Он покосился на Гедеона, ища поддержки в своей маленькой провокации, но тот остался безучастным, застыв в напряжённом молчании. Готье. После всего. После того, что случилось между ними. После того, как Оскар бросил его. Не объяснил, не попрощался — просто ушёл. И вот теперь Готье спрашивает. О нём. Спустя столько времени. Оскар почувствовал, как внутри него медленно, но верно поднимается что-то тяжёлое. Чувство вины — липкое, удушающее, оно обволакивало его изнутри, сжимало горло, не давало сделать нормальный вдох. Он опустил взгляд, не в силах смотреть на пустое место там, где должен был сидеть Готье. Он сделал больно. Он знал это. И теперь, когда Готье проявил интерес, спросил о нём, это чувство навалилось с новой силой. Оскар провёл рукой по лицу и тяжело выдохнул. Гедеон заметил моё замешательство и раздражённо спросил: – Ну, что ещё? – А… хм… – Я мялся и не решался задать вопрос. – А что с Оскаром? Оливер раскрыл глаза от удивления. — Ну, как я понял по твоему замешательству, это был спусковой крючок, да? — Люмьер спросил спокойным тоном. Ты идиот, Готье. Но идиот с большим сердцем. Я бы на твоём месте не спрашивал. А ты спросил. Оскар опустил голову. — Читай, — будто приказал Гедеон. Оливер вздрогнул от неожиданности — голос прозвучал слишком резко. Но он быстро взял себя в руки, перевёл дыхание и снова уткнулся в книгу — Хорошо, — буркнул он себе под нос и продолжил читать, стараясь не обращать внимания на пристальный взгляд Гедеона, который так и сверлил его. Голос стал ровнее, увереннее, хотя внутри всё ещё было немного не по себе. Кажется, я опрометчиво вытащил красную тряпку рядом с разъярённым быком. Гедеон стремительно поднялся, на его лице появился хищный оскал, и он быстрым шагом настиг меня. Под его напором я, испуганный и растерянный, отскочил назад и спиной ударился о дверь. — О боже, — прошептал Оскар. Гедеон не прощает, когда кто-то лезет в его семью. Даже если этот кто-то — он. Даже если этот кто-то — друг. Готье — его брат. А он — чужак. И он напомнил об этом. Оскар чувствовал себя все более виноватым. «Хищный оскал» — сложно было представить у такого человека такое выражение лица. Но все же, это преувеличение или действительно настолько Гедеона это разозлило? Леон приглядывался к лицу Гедеона. Люмьер принял максимально серьёзный вид. Он выпрямился, отбросив привычную усмешку, и на мгновение задержал дыхание. Он надеялся, что Гедеон сдержался. Что его приступ гнева не коснулся Готье. Потому что если это не так — если Гедеон позволил себе лишнего, — разговор будет жёстким. Люмьер уже чувствовал, как внутри закипает холодная решимость. Он выскажет Гедеону всё в глаза, и напомнит про последствия. Без криков, без истерик — просто фактами, от которых тому не уйти. Он не позволит закрывать глаза на то, что Гедеон причинил вред наследнику. – Волнуешься за него? Или ты с радостью ещё раз поскакал бы с ним в «Яму»? – Гедеон исходил ядом. Он припёр меня к двери, подошёл вплотную. Я только сейчас обратил внимание на его еле заметные светлые веснушки на носу и щеках. Почти такие, как у Габи. Люмьер усмехнулся — криво, нервно, пальцы всё ещё барабанили по столу. — Готье заметил веснушки. В момент, когда его брат его убивает. Он хмыкнул, но смех вышел сухим. И тут же снова забарабанил пальцами, не в силах унять дрожь в руках. Когда страшно, мозг цепляется за детали. Цвет обоев. Веснушки. Свет из окна. Готье запомнил веснушки. Потому что хотел запомнить что угодно, кроме взгляда Гедеона. Люмьер покачал головой. — Серьезно? — Гедеон прикрыл глаза от абсурда ситуации. – Конечно, нет! – яростно начал отрицать его нападки, словно от этого зависела моя жизнь. Но, кажется, так оно и было. – Если я ещё раз увижу тебя в компании Оскара, вы окажетесь в больнице на соседних койках. – Он проговорил это медленно и чётко, как будто я был несмышлёным трёхлеткой и не понимал нормальную речь. – Уяснил? — Надеюсь, это шутка, — прокомментировал Оливер. — Я сказал то, что сказал, — ответил Гедеон спустя некоторое время. Конечно, он бы не отправил брата на койку больницы. Но он не позволит брату оказаться в обществе Оскара еще раз. Так что приходится запугивать. Гедеон чувствовал, как воспоминания нахлынули на него. Люмьер кивал на каждое слово Гедеона, от чего получил по голени. — Сомневаюсь, что Готье уяснил, — проговорил Леон, переглядываясь с Оливией. В голосе его слышалась лёгкая неуверенность, будто он сам не до конца верил в свои слова. Гедеон медленно перевёл взгляд на Леона. Тот поджал губы, но не отвёл глаз. Несколько секунд они смотрели друг на друга — Гедеон внимательно, изучающе, Леон скорее выжидающе. Но Гедеон не стал ничего говорить. Лишь чуть заметно дёрнул уголком губ и отвернулся. Он бы узнал. Он был уверен. Если бы Готье ничего не понял — если бы его предупреждение прошло мимо ушей, если бы он не услышал главного, — Гедеон почувствовал бы это. Он знал Готье. Знал, как тот смотрит, когда до него доходит. Знал, как он замолкает, когда слова проникают внутрь. Гедеон задумался. И чем дольше он молчал, тем увереннее становился в своей правоте. Готье понял. Иначе бы он не замолчал тогда. Иначе бы он не посмотрел на него так. Гедеон чувствовал это где-то в груди — тихое, тёплое убеждение, что он смог достучаться. Даже если сам Готье пока этого не осознал. Гедеон перевёл дыхание и вернулся к своим мыслям. – Да, да, – закивал я. – А теперь проваливай, – процедил он, смотря на меня пронизывающим взглядом. По телу пошёл холодок. Я никогда не чувствовал себя настолько ничтожным, как сейчас. Гедеон нахмурился. Брови сошлись к переносице, взгляд стал тяжёлым. Он смотрел перед собой, но перед глазами стоял Готье — растерянный, с дрогнувшими губами. Гедеон прокручивал их разговор снова и снова, и с каждым воспоминанием внутри становилось тяжелее. Он не хотел, чтобы Готье чувствовал себя ничтожным. Он хотел, чтобы тот понял: Оскар — это смерть. Гедеон видел это своими глазами. Видел, как Оскар разрушает всех, кто оказывается рядом. И он просто хотел спасти Готье. Уберечь. Даже если для этого придётся быть грубым. А получилось... вот это. Вместо того чтобы спасти, он ранил. Гедеон сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Гедеон развернулся на пятках и отошёл. Он весь клокотал от ярости. Я слепо пошарил рукой, дотянулся до ручки, приоткрыл дверь и пулей вылетел из кабинета. Когда я ввалился в свою комнату, дыхание перехватило, я был словно загнанный зверёк, что бился в силках. Скэриэл подскочил ко мне. Леон прикрыл глаза, и мир вокруг на мгновение исчез. Он не хотел видеть, не хотел знать. Он слепо надеялся, что это всего лишь испуг. Простая, обычная дрожь, которая пройдёт сама. Только бы не паническая атака. Только бы не то, что он сам знал слишком хорошо. Леон чувствовал, как внутри всё холодеет при одной мысли о том, что Готье сейчас задыхается от нехватки воздуха, что сердце его колотится как бешеное, а мысли путаются, не давая ухватиться за реальность. Он знал это состояние. Знакомил его до дрожи, до ломоты в костях. И от этого осознания хотелось выть. Он не мог смотреть на Готье. Не мог представить, что тот сейчас чувствует то же, что чувствовал когда-то сам Леон. Он сжал зубы и заставил себя дышать ровно. Только бы не атака. Только бы Готье справился. Люмьер смотрел на Гедеона. Вглядывался в его окаменевшее лицо, в напряжённые плечи, в руки, сжатые в кулаки. И думал о том, насколько же Гедеон умеет вводить людей в страх. Без криков, без угроз — просто взглядом, просто голосом, просто присутствием. Он мог заставить человека замереть от одного лишь слова. И Люмьер знал это лучше других. Но сейчас, глядя на Готье, он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое, почти чужое для него самого. Сочувствие. Он не привык жалеть. Он привык наблюдать, иронизировать, отстранённо улыбаться. Но сейчас, читая про Готье, он поймал себя на мысли, что ему действительно просто больно именно за Готье. Он не знал, что с этим делать, не знал, как выразить, — и просто замер, глядя в одну точку. Сочувствие разрасталось внутри, переплетаясь с усталостью от всего, что происходило вокруг. Гедеон потирал ладонями лицо. – Что… Что случилось? – Он испуганно вытаращился на меня. — Гедеон Хитклиф случилось, — проговорил Люмьер ровно, без привычной усмешки. Он просто констатировал факт, глядя перед собой, и в голосе его не слышалось желания кого-то задеть. Пальцы его слегка барабанили по столу. Оскар резко обернулся к нему, сжимая край своей рубашки — Дай хотя бы абзац прочитать без твоего вмешательства! Люмьер усмехнулся в ответ, скрестив руки на груди: — Сам молчишь, всем остальным тоже молчать? Он покосился на Оскара с лёгкой насмешкой, явно наслаждаясь моментом. Тот дёрнул плечом, но не нашёлся, что ответить, и отвернулся. Гедеон поднял голову. Он выглядел измождённым — под глазами залегли тени, плечи опущены. Он провёл рукой по лицу и произнёс тихо, почти безжизненно: — Хватит уже. Оливер, читай. Оливер вздрогнул и торопливо опустил глаза к тексту. Взгляд выхватывал слова: «Готье», «больно», «дрожал». Сердце сжалось от жалости. Он не знал Готье так близко как Скэриал, но этих строк хватало, чтобы представить, как тот сейчас пытается прийти в себя, как дрожат его руки. Оливер сглотнул ком в горле и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, начал читать. Ему было мучительно больно за Готье, который и так уже слишком много пережил. Ноги меня не держали. Я упал на ковёр прямо к нему в руки. Всегда сдерживая себя, я даже не проронил ни слезинки на маминых похоронах, но сегодня всё пошло не по плану. Мне стало так обидно и больно от всего, что наговорил Гедеон. Почему он себя так ведёт, словно я враг номер один? Что я ему сделал? В чём провинился? Я не виноват, что родился в этой семье и стал его младшим братом! На середине абзаца голос Оливера дрогнул, а затем и вовсе сорвался. Он медленно закрыл книгу, стараясь не поднимать глаз на Хитклифа, но все в комнате видели, как дрожат его пальцы, сжимающие обложку. Он чувствовал себя так, будто только что прочитал чью-то исповедь, которую никто никогда не должен был услышать. Чужую боль, чужую уязвимость. И внутри него разрасталась странная, липкая жалость к Готье — его слова сейчас звучали в его голове снова и снова. — Это было слишком, — тихо сказал Оливер, и голос его прозвучал глухо, будто он с трудом выдавливал из себя эти слова. Гедеон сидел неподвижно, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Каменная маска — ни гнева, ни боли, ни сожаления. Только холодная отстранённость, граничащая с безразличием. Но те, кто знал его достаточно хорошо, видели, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла. Тёмная материя, клубящаяся вокруг его ног, начала шевелиться быстрее, словно живое существо, реагируя на то, что сам Гедеон отказывался показывать. И это было красноречивее любых слов. — Хватит, — голос его прозвучал как треск льда — ровно, жёстко, без единой эмоции. — Думаете, я не знаю? Думаете, мне нужно, чтобы какая-то анонимная девка в своей книжонке тыкала меня носом в то, какой я ублюдок? Он говорил спокойно, слишком спокойно, и от этого становилось только хуже. В его голосе не было истерики, не было крика — только ледяное, почти презрительное безразличие, которое пугало больше, чем любой приступ гнева. Люмьер, прислонившись к спинке кресла внимательно наблюдал за ним. Он видел эту маску сотни раз и знал, что скрывается за ней. Но сегодня что-то внутри него дрогнуло. Он сам не ожидал, что скажет это, но слова сорвались с губ, опережая мысли: — Гедеон, может, не стоит смотреть на это только через какого-то автора? Мы же всё-таки живые люди. Это чувства Готье. Настоящие. Живые. И ты к ним имеешь прямое отношение, хочешь ты этого или нет. Гедеон резко встал, и его тень на стене неестественно удлинилась, словно живое существо, вырвавшееся на свободу. Он смотрел на Люмьера в упор, и голос его стал тише, но от этого только острее: — Я пытался его защитить. Я думал, что если буду холодным, если буду его отталкивать, он станет сильнее. Привыкнет. Перестанет ждать от меня тепла, которого я не умею давать. Я думал, что делаю ему одолжение. А в итоге... — он сделал паузу, и в голосе проскользнула едва заметная хрипотца, которую он тут же подавил, — в итоге он падает в руки Скэриэла, потому что его родной брат стал его «врагом номер один». Он снова опустился в кресло, тяжело, с глухим стуком, и уставился в одну точку перед собой. Руки его безвольно лежали на подлокотниках, и в этом жесте было столько усталости, что Люмьер на мгновение почувствовал себя неуютно. — И знаешь, что самое смешное? — продолжил Гедеон, и голос его стал почти безжизненным. — Сам построил эту стену, кирпичик за кирпичиком, каждым словом, каждым холодным взглядом. А теперь сижу и обвиняю какого-то автора в том, что он это описал. Идиотизм. Чистой воды идиотизм. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья — только горькая, вымученная насмешка над самим собой. Люмьер внимательно смотрел на него, изучая каждое движение, каждый едва заметный жест. Он видел, как дрогнули пальцы Гедеона, как напряглись его плечи, когда он произносил слова о стене. Люмьер знал этого человека слишком хорошо, чтобы не заметить, как тот пытается спрятать свою уязвимость за маской ледяного спокойствия. — Ты сам этого хотел, и ты сам построил эту стену, — сказал Люмьер ровно, без привычной усмешки, без ядовитой нотки в голосе. — Это факт. Но ты можешь её разрушить. Так же, как построил — по кирпичику. Он склонил голову набок, рассматривая Гедеона с той смесью эстетического интереса и искренней горечи, которая была ему присуща. В его взгляде читалось что-то тёплое, почти… хотя сам Люмьер вряд ли признался бы в этом вслух. — Знаешь, Гедеон, тот факт, что Готье не проронил ни слезинки на маминых похоронах, но сломался после твоих слов, — это высшая точка трагедии. Ты для него значишь больше, чем смерть. Больше, чем его собственная боль. Ты — его мир. Его точка опоры. И когда ты отворачиваешься, этот мир рушится. Гедеон не ответил. Он просто сидел, глядя в одну точку, но напряжение в его плечах чуть заметно спало. Люмьер заметил это и удовлетворённо выдохнул — маленькая победа. Крошечная трещина в ледяной броне. Оливия, сидевшая с каменным лицом на протяжении всего этого разговора, наконец заговорила. Голос её звучал холодно, но в нём чувствовалась сдерживаемая эмоция, которую она тщетно пыталась спрятать за маской безразличия: — Ты слишком давишь, Гедеон. Готье — не боец, которого надо закалять таким образом. Он не создан для того, чтобы терпеть холод и жёсткость. Он твоя семья. Твой брат. И ему нужна поддержка, а не твои нравоучения, которые он воспринимает как нападение. Ты хочешь, чтобы он стал сильнее? Так покажи ему, что он не один. Что у него есть плечо, на которое можно опереться. Иначе он так и будет падать в руки чужих людей, потому что своих у него нет. Гедеон медленно повернул голову в её сторону. В его взгляде мелькнуло что-то — может быть, раздражение, может быть, усталость, а может, та самая тень сомнения, которую он так тщательно скрывал. Он ничего не сказал, но молчание это было красноречивее любых слов. Леон и Оливер синхронно кивнули словам Оливии. Оскар сидел молча, опустив взгляд, и его руки были сжаты в кулаки. Он хотел поддержать Гедеона, сказать что-то ободряющее, но понимал, что сейчас это будет выглядеть как предательство по отношению к Готье. Он просто молчал, чувствуя себя между двух огней, и не зная, чью сторону принять. В комнате повисла тягучая, давящая тишина. Каждый думал о чём-то своём, но все мысли сходились к одному — к Готье, к тому, что он пережил, и к тому, что будет дальше. Гедеон молчал, его лицо оставалось напряжённым, но в глазах, в той самой глубине, которую он так тщательно прятал, мелькнула тень сомнения — едва заметная, почти неуловимая. Он смотрел на свои руки, на побелевшие костяшки, и молчал. Люмьер горько усмехнулся, нарушая затянувшееся молчание. Он оттолкнулся от кресла и хлопнул привлекая к себе внимание: — Ну что, продолжим чтение? Мы, конечно, можем сидеть тут и дальше копаться в собственных чувствах, но, если помните, у нас есть ещё кое-что. Нам предстоит узнать, как Скэриэл воспользуется этой «удачно подвернувшейся» слабостью. Он обвёл взглядом комнату, задерживаясь на каждом лице, и его улыбка стала чуть мягче. — Оливер, твой выход. Младшие ребята переглянулись и посмотрели на Люмьера с укоризной — как он может шутить в такой момент, — но ничего не сказали. Оливер глубоко вздохнул, провёл дрожащей рукой по обложке книги и снова открыл её на нужной странице. Его пальцы всё ещё дрожали, но он заставил себя сосредоточиться на тексте, чтобы не думать о том, как тяжело сейчас всем в этой комнате. Пытался скрыть лицо от Скэриэла, но прерывистое дыхание, хлюпающий нос и красные глаза, которые я тёр, говорили сами за себя. Ненавидел сейчас себя за эмоции. Ненавидел Гедеона за то, что он мой брат. Ненавидел Скэриэла за то, что он стал свидетелем этой ужасной сцены. Оливер читал дальше, голос его становился всё тише, будто каждое слово давалось ему с трудом: — Он себя ненавидел, — прочитал Оливер, и голос его дрогнул. — За то, что не мог сдержаться. И за то, что ты, Гедеон, и Скэриэл это видели, а теперь ещё и мы. Унижение полное. Он опустил глаза, боясь встретиться взглядом с Гедеоном. Гедеон резко откинулся на спинку стула, сжимая кулаки до побелевших костяшек. Тёмная материя вокруг его ног заклубилась, реагируя на то, что он пытался скрыть. Он смотрел в пустоту перед собой, не видя никого. — Значит, он меня ненавидит, — глухо произнёс он. — За то, что я его брат. Он замолчал. Правильно. Пусть ненавидит. Пусть считает врагом, пусть презирает — лишь бы оставался живым. Гедеон готов был быть монстром в глазах брата, пока тот мог смотреть на него своими глазами. Пусть даже полными ненависти. Лучше ненависть, чем смерть. Лучше быть врагом, чем потерять его. Леон задумчиво кивнул и тихо проговорил: — Когда ты не можешь контролировать свои эмоции, и тебя видят в таком состоянии... это реально хреново. Хочется исчезнуть. Оливер насторожился, когда Леон произнёс слова о том, как хочется исчезнуть. Что-то в его голосе — слишком ровное, слишком спокойное — заставило Оливера посмотреть на него внимательнее. Леон сидел, сцепив пальцы в замок, большие пальцы нервно крутили друг друга, плечи чуть опущены. Оливер заметил это и почувствовал, как внутри закралась тревога. Он знал Леона как спокойного, собранного человека. Того, кто всегда слушает, кто редко говорит о себе. Но сейчас его слова звучали слишком искренне, чтобы быть просто сочувствием. Оливер не мог отделаться от мысли, что Леон говорит о себе. Что он сам пережил нечто подобное. Оливер сжал книгу в руках и ощутил, как где-то внутри зарождается странное чувство — смесь беспокойства и желания понять. Он вдруг осознал, что никогда не задумывался о том, что у Леона может быть своя боль. Не смотря на этого сукиного сына Клива. Своя история. Свои шрамы. Леон всегда казался надёжным, почти непробиваемым. Но сейчас он говорил о том, как хочется раствориться в воздухе, чтобы никто не видел этой слабости. И Оливер с ужасом понял, что Леон, возможно, тоже когда-то стоял на краю. Что он знает это чувство не со стороны. Что за его спокойствием скрывается что-то, о чём он никогда не говорит. Оливер перевёл дыхание, стараясь успокоиться. Ему стало не по себе от этой мысли. Он перевёл взгляд на Леона и заметил, как тот смотрит в пол, сжав пальцы. И Оливеру вдруг отчаянно захотелось сказать ему что-то тёплое. Что-то, что могло бы унять его боль. Но он не знал, что сказать, не знал, нужно ли вообще. Поэтому он просто сидел и смотрел на Леона, чувствуя, как внутри разрастается что-то тягучее, почти болезненное — осознание того, что люди, которых он считал сильными, тоже могут быть сломлены. Гедеон ничего не ответил. Он сидел, глядя в стену, и молчал. Тёмная материя начала понемногу успокаиваться, но в воздухе всё ещё висела тяжёлая тишина. – Готи, ну что ты, – проскулил Лоу над моим ухом. Я чувствовал его горячую ладонь на своей спине. Он успокаивающе гладил меня. — Повезло, что рядом был тот, кому он действительно доверяет, — проговорила Оливия с улыбкой. Ни от кого слов больше не требовалось, но все были согласны, даже Гедеон. К счастью, я недолго размазывал сопли. Успокоившись, вытер лицо рукавом рубашки и замолчал. Мне не хотелось говорить. Нужно просто побыть в тишине со своими мыслями. Скэриэл это знал, и я был ему благодарен. Он сидел рядом, я чувствовал его плечо, он молчал, уткнувшись в книгу, но не читал её: сидел над одним и тем же разворотом минут двадцать. — Двадцать минут над одним разворотом, а он довольно терпеливый, — прокомментировал Оскар. Гедеон усмехнулся, скрестив руки, и взгляд его стал холодным: — Скэриэл. Конечно. Сидит, весь из себя понимающий, пока Готье разваливается на части. Удобно, правда? Дождался, когда брат окажется на дне, и тут же подсуетился. Люмьер мягко покачал головой: — Не всегда слова нужны. Иногда человеку достаточно чьего-то присутствия. Готье был в состоянии, когда любое слово могло добить. Скэриэл просто дал ему воздух. И молчание. Оливия согласно кивнула: — Именно. Готье не нуждался в советах. Ему нужно было знать, что он не один. Даже если тот, кто рядом, ничего не говорит. Гедеон сжал зубы. Внутри него боролись гнев и что-то ещё, чему он не хотел давать имя. — Даже если так, — отрезал он, — не верю, что у Скэриэла были чистые намерения. Он точно не из тех, кто помогает бескорыстно. Он всегда ждёт момента, чтобы использовать чужую слабость. Гедеон замолчал, давая понять, что сказал всё, что хотел. Но осадок от его слов остался — горький и тягучий, как дым в закрытой комнате. Сильвия постучала в дверь, когда мы оба отошли от этой сцены и вернулись к Resident Evil, при этом не обсуждая случившееся. – Мистер Лоу, пожалуйста, пройдите за мной, я покажу вам вашу спальню на сегодня. Скэриэл прыснул на «мистер Лоу». Оливер усмехнулся, качая головой. Он всё ещё держал книгу в руках, но теперь его взгляд был направлен на брата и Люмьера, которые, казалось, уже переключились на что-то более привычное — на игру. Смех вырвался сам собой, тёплый и чуть насмешливый: — Мистер Лоу. Как официально. Прямо церемония, ей-богу. Так сели играть, будто один из них не рыдал у другого на плече каких-то полчаса назад. Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. Эта мысль показалась ему одновременно забавной и странной. Только что они читали о чьей-то боли, о полной уязвимости, о Готье, который разбивался на части, — а теперь сидят и играют, как ни в чём не бывало. Будто ничего не произошло. Будто та исповедь, которую они только что прочитали, была просто выдумкой. Но Оливер знал, что это не так. Он чувствовал тяжесть текста до сих пор, но она уже не давила, а скорее оседала где-то внутри, как осадок, который не уходит, но с которым можно жить. Оливия хихикнула, толкнув брата в плечо. В её глазах заплясали смешинки, и она с лёгкой усмешкой посмотрела на игрующих: — Ну а что им ещё делать? Сидеть и обниматься весь вечер? Это же парни. Они не умеют долго сидеть и переживать. Им надо переключиться. Сделать вид, что всё нормально. Даже если это не так. — «Мистер Лоу, пройдите за мной». Сильвия как всегда само совершенство, — проговорил Оскар. Оливер начал смеяться — Представляю лицо Готье. Только настроился на сложный босс-файт, а тут «Мистер Лоу, пора баиньки». — Надеюсь, он хоть сохранение сделал, — заулыбался Леон. — Смотри, Гедеон, Скэриэл даже не спорил. Тихий, послушный мальчик. Прямо идеальный гость, — улыбнулся Люмьер. — Замолчи, Люмьер, — проворчал Гедеон, но уже без былой злости. На часах было около одиннадцати вечера. Я успел умыться, почистить зубы и теперь готовился ко сну. На ходу скинул рубашку и брюки, скомкал их и бросил в сторону. Сон не шёл. Наверное, я слишком перенервничал и теперь не мог заснуть, как после выматывающей спортивной тренировки. В полночь в дверь тихо постучали. Я поднялся и открыл, уже зная, кто меня там поджидает. — Та-ак, полночь, Готье полуголый, вещи валяются в углу... — Оливер усмехнулся. — И тут стук в дверь. «Уже зная, кто меня там поджидает». Ну, ставки? Кто это, если не Скэриэл? — Думаю, тут даже и думать не стоит, — фыркнул Люмьер. — Это даже мило, — проговорила Оливия. Гедеон закатил глаза: — Мило? Мой брат раскидал шмотки по комнате и открывает дверь посреди ночи. — Он не просто «вовремя», — сказал Леон, задумчиво глядя в окно. — Готье знал, что это Скэриэл. Значит, это не случайность, а что-то вроде... синхронности. Как будто они чувствуют друг друга. Скэриэл стал для Готье якорем. — Ого, Леон, ты прямо как психолог! — улыбнулся Оливер. — Все хватит, — замахал рукой Гедеон, обрывая продолжение. Скэриэл вошёл посвежевший после душа, в пижаме (наверное, Сильвия дала), с подушкой и одеялом. Уверен, что Сильвия выдала ему и тапочки, но он как обычно пришёл босой. – Не могу заснуть, – прошептал он. – Я тоже. — А Скэриэл не меняется, — усмехнулся Леон. — Как всегда босой. С чем связана эта привычка, он не понимал, но довольно интересная деталь. — Видимо, его и хоронить будут босым, — сказал Оливер и не подумал о том, что это черный юмор. По комнате послышались смешки. Мы улеглись на моей кровати, каждый под своим одеялом. Это было очень кстати, потому что часто он утягивал общее одеяло, и я замерзал ночью. – Спокойной ночи, – вскоре проговорил Скэриэл и зевнул. – Ночи. Оливер улыбнулся: — Ой, ну вы посмотрите, прямо семейная идиллия! Легли под разными одеялами, пожелали друг другу спокойной ночи... Милота же. Наконец-то у них там в книге хоть какой-то покой наступил, а то я уже сам застрессовал. Гедеон сидел с лицом, будто съел лимон: — «Часто он утягивал общее одеяло»... Этот придурок мало того, что в кровать к моему брату залез, так еще и одеяло у него воровал всё это время? Люмьер тихо прыснул: — О да, Гедеон, это величайшее преступление Скэриэла — кража одеяла! Какая ирония: мы тут ждали признаний, тайн или хотя бы какой-то движухи, а в итоге получили обзор постельных привычек. — Да ладно вам, — Оливия мягко улыбнулась. — Главное, что им тепло и они не ругаются. — База, — коротко бросил Леон. — Два одеяла — это залог крепкой дружбы. Оскар почесал затылок: — Ну, типа… это логично. Если одеяло одно, оно всегда улетает к тому, кто сильнее крутится. Два одеяла — меньше проблем. — Оскар, а ты как всегда не в теме, — закатил глаза Люмьер. — Отвали, Уолдин, — отвернулся Оскар к окну. Пока Скэриэл сладко сопел, я битый час не мог уснуть. Меня не отпускали события последних двух дней. Я чувствовал, что Гедеон несправедливо на меня злится, ведь в этой ситуации я был жертвой. Всё, что мне сейчас хотелось, это узнать от Оскара, зачем он так поступил? Специально ли он отвёз меня в клуб, чтобы рассорить с братом, и тогда я бы мог выбрать его в наставники? Звучало как третьесортная чушь. Меня волновало, было ли это всё спланированной акцией или неудачным стечением обстоятельств? Оливер перечитал строки про себя, затем поднял глаза и усмехнулся: — «Почему ты так поступил? Это был план, чтобы я выбрал тебя наставником?» — он покачал головой. — Звучит как какой-то дешёвый детектив. Только музыки не хватает для напряжения. Люмьер усмехнулся в ответ, стрельнув взглядом в сторону Оскара: — Оскар, да ты оказывается дешёвый манипулятор из учебника. Прямо классика жанра: «Я просто хотел помочь, честное слово». Я бы на твоём месте записался в актёры. Он явно подкалывал, но без злобы — скорее с лёгким любопытством, наблюдая за реакцией Оскара. Тот сделал вид, что не услышал. Его взгляд был устремлён в одну точку, а пальцы слегка сжимали колено. Он старался держать лицо, но напряжение в его плечах выдавало его с головой. Гедеон хмыкнул и скрестил руки на груди. Он смотрел на Оскара с едва заметной насмешкой, но в его голосе проскользнуло что-то похожее на задумчивость: — А Готье не настолько обезумел, как можно подумать. Он не знал настоящих мотивов Оскара, но у него были мысли. Он думал, что всё это было подстроено. Что Оскар специально появился в его жизни, чтобы он не выбрал меня. И знаешь, в этом есть своя логика. Гедеон замолчал, давая словам осесть в воздухе. Он не обвинял Оскара, не злился — просто констатировал факт, который казался ему очевидным. Оскар напрягся. Его пальцы перестали сжимать колено и медленно разжались. Он выдохнул и поднял взгляд, встречаясь глазами с Гедеоном. — Это... это не так, — сказал он, и голос его прозвучал тише, чем он планировал. — Я не мог его «специально» куда-то везти. Тогда я вообще не думал ни о каких планах. Всё случилось спонтанно. Просто он был рядом, я был рядом, и я сказал то, что сказал. Но я понимаю, почему Готье так думает. С его стороны это выглядело иначе. Более... продуманно. Он опустил голову, и в его голосе послышалась усталость, смешанная с чем-то похожим на вину. Оливер почесал затылок, переводя взгляд с Оскара на Гедеона и обратно: — Ну, Оскар, ты же сам знаешь, как это выглядит со стороны. Сначала всё плохо, парень на грани, а потом раз — и появляется «спаситель». С советами. С поддержкой. С идеальными словами. Даже если ты не планировал, выглядит это как хорошо продуманный план. И Готье, к сожалению, не исключение. Он говорил без осуждения, скорее с пониманием. Потому что сам знал, как легко может быть неправильно истолкован жест помощи. Гедеон усмехнулся — криво, почти с горечью: — На его волне, значит. Ну-ну. Главное, чтобы он там не решил, что я враг народа, а Оскар — его гуру. А то у нас тут уже все роли распределены. Он сказал это с иронией, но в его голосе слышалась лёгкая тревога. Не за себя — за Готье, который в своей уязвимости мог поверить кому угодно. И это беспокоило Гедеона больше, чем он хотел признавать. — Он сам решит, кто ему друг, а кто нет, — тихо сказал Леон, вступаясь за Оскара, хотя больше за Готье. Его голос был ровным, но твёрдым. — Главное, чтобы он разобрался в себе. Чтобы понял, что ему нужно на самом деле, а не просто искал того, кто скажет правильные слова в нужный момент. И когда он поймёт это, он сможет выбрать. А до этого — мы можем только ждать. Он посмотрел на Оскара с лёгким сочувствием и добавил: — И, может быть, перестать искать во всём умысел. Иногда люди просто делают то, что делают. Оскар слегка кивнул, не поднимая глаз. В комнате повисла тишина, но в этот раз она не была давящей. Скорее она напоминала ту самую передышку, когда слова уже сказаны, и остаётся только ждать, что произойдёт дальше. – Скэр? – шёпотом позвал я. Тишина. Он спал ко мне спиной. Я слабо потрепал его по плечу. – Мгм? – сонно промычал он. – Что? – Спишь? – Нет, не видишь, в шахматы рублюсь. – Он снова зевнул. – А ты? Оливер усмехнулся и покачал головой: — О, это же мой любимый вопрос. Человек уже в сны провалился, а его будят: «Ты спишь?». Ну нет же, я тут молитвы читаю и на звёзды смотрю, ага. Он перевёл взгляд на сестру, и в его улыбке промелькнула знакомая хитринка. Оливия мгновенно сдвинула брови, одарив его холодным взглядом, но Оливер не растерялся. Он поднял обе руки перед собой — мол, я ни при чём, я просто так, без обид. Но глаза его смеялись, и Оливия знала — этот жест значит лишь то, что он свою маленькую победу уже засчитал. Она вздохнула и отвернулась, но в её плечах чувствовалось лёгкое напряжение, с которым она давно научилась жить рядом с этим придурком. – Не могу заснуть. – Ну давай вместе… – Лоу, кажется, снова засыпал. – Я хочу встретиться и поговорить с Оскаром. Гедеон резко выдохнул и откинулся на спинку кресла, закатив глаза к потолку. Он выглядел так, будто его только что ударили по голове чем-то тяжёлым и неожиданным. Рука сама потянулась к переносице, сжала её, и голос вырвался глухо, с плохо скрываемым раздражением: — Что это, блин, значит? Он хочет встретиться с Оскаром? После всего этого цирка? Ему что, своих проблем мало? Он мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя эту новость. Но она не уходила. Готье сам, добровольно, решил увидеться с тем, кто его чуть не уничтожил. Гедеон не мог в это поверить. Внутри закипало — не столько злость на Оскара, сколько на самого Готье. На его глупость, на его доверчивость, на его способность бежать к тем, кто ему больно делает. Гедеон сжал зубы до скрежета. Люмьер хмыкнул, покачал головой, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание: — Ну, видимо, Готье хочет поставить точку. Или наоборот — многоточие. Кто его знает. Может, ему просто надо услышать что-то от Оскара лично. Не через тебя, не через слухи. А просто — в глаза посмотреть и понять. Он развёл руками, давая понять, что сам не в курсе мотивов Готье, но что-то в этом решении ему казалось почти правильным. Оскар сидел так, будто его ударили током. Он смотрел в одну точку на стене, и на его лице читалась целая гамма эмоций: удивление, растерянность, лёгкая паника. Пальцы его дрогнули, сжались в кулак, потом разжались. — Он... сам хочет со мной поговорить? — переспросил Оскар, и голос его звучал так, будто он не верил собственным ушам. — Ну, неожиданно. Я думал, он меня после того случая вообще видеть не захочет. А тут — встреча, и он сам захотел. Он нервно провёл рукой по волосам и покачал головой. Гедеон фыркнул, уперев руки в боки. Он смотрел на Оскара с таким видом, будто тот только что сказал что-то до нелепости глупое: — «Неожиданно»? Оскар, ты слышишь себя? Он в том клубе чуть репутацию не похоронил. Из-за тебя, кстати. А теперь он сам к тебе идёт. И ты сидишь с таким лицом, будто тебе сообщили, что ты выиграл в лотерею. Ты вообще понимаешь, что это значит? Он не пришёл к тебе за советом. Он пришёл, потому что ты для него — какой-то чёртов магнит. И это меня бесит. Он отвернулся и провёл ладонью по лицу, сдерживаясь, чтобы не сказать лишнего. Оскар открыл было рот, но Люмьер опередил его: — Всё, хватит. Гедеон, ты уже высказался. Оскар, ты уже удивился. Оливер, давай дальше — мы тут не на разборки пришли, а текст читать. Оливер переглянулся с Люмьером, убеждаясь, что тот серьёзен, и снова уткнулся в книгу. Гедеон скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся к окну, но в его плечах чувствовалось напряжение — он всё ещё переваривал новость. Оскар выдохнул и опустил голову. – Что-о-о? – Скэр перевернулся ко мне лицом. – Нехило тебя брат приложил. – Он меня не бил. – Что Гедеон тебе сказал? – Лоу тёр глаза, пытаясь проснуться. Он посмотрел на электронные часы на столе. Два часа ночи. — Не приближаться к Оскару, — повторил слова Гедеона Люмьер. – Чтобы я держался подальше от Вотермила. – А ты что задумал? – Э-э… поговорить с ним. Готье по-любому непременно встретится с Оскаром — это уже решено. И эта встреча будет возможно описана в книге. Леон задумался, проведя пальцами по подбородку. Он знал Гедеона достаточно хорошо, чтобы понимать: брат не вынесет этого спокойно. Каждая строчка, каждое слово о том, как Готье снова тянется к тому, кто причинил ему боль, будет для Гедеона как нож под рёбра. Леон мысленно перебирал возможные сценарии и с облегчением выдохнул, когда понял: если уж встреча действительно будет описана, пусть хотя бы Гедеон не задушит Оскара на месте. Это была слабая надежда, но Леон цеплялся за неё, потому что альтернатив не оставалось. Он перевёл взгляд на Гедеона — тот сидел с каменным лицом, но Леон видел, как напряжены его плечи. И внутри Леона поселилась тревога, которую он не мог прогнать. Я не видел лица Скэра в темноте, но догадывался, что он думает о моих умственных способностях. Оливер хихикнул, прикрывая рот ладонью — О, я знаю этот взгляд. Когда тебя считают идиотом, но не говорят этого вслух. Оливия фыркнула, покосившись на брата — Только у тебя этот взгляд чаще всего был заслуженным. Оливер с возмущением прикрикнул: — Эй! Леон усмехнулся, качая головой: — Скэриэл, конечно, умеет держать лицо. Но Готье прав — в темноте такие вещи не скрыть. Я бы на его месте тоже задумался. Зачем? – жёстко спросил Лоу после небольшой паузы. Люмьер положил подбородок на руку: — Мне тоже очень интересно, Оскар. — Отвали от меня, — огрызнулся Оскар. – Ну… просто… – Я не знал, как объяснить. – Хочу понять, почему он так поступил. — Потому что он Оскар Вотермил, — произнес Гедеон. — Прозвучало довольно грубо, — ответила Оливия, на что Гедеон никак не отреагировал. Скэриэл приподнялся на локте. Его голос зазвучал над моей головой. – Потому что он мудак. Оливер, читая эту строчку, на мгновение замер. Брови его поползли вверх, а глаза слегка округлились — он явно не ожидал такой прямолинейности. Он перечитал фразу про себя, словно проверяя, не ошибся ли, и затем поднял взгляд на комнату, пытаясь оценить реакцию остальных. Оливия тут же шикнула на брата, призывая его сохранять спокойствие и не делать из прочитанного представление, хотя сама едва заметно приподняла бровь — ей тоже было интересно, чем это закончится. Оскар, услышав сказанное, резко приподнялся, и его глаза расширились от удивления, которое буквально за секунду переросло в глухое раздражение. Пальцы его сжались на коленях, голос стал резким и колючим: — Кто тут ещё мудак? Люмьер расхохотался. Он запрокинул голову, и смех его раскатился по комнате, громкий и почти неприличный для той тишины, которая царила до этого. Он явно наслаждался реакцией Оскара, и в его глазах заплясали те самые чёртики, которые появлялись у него в моменты, когда он кого-то удачно зацепил. Оскар вспылил, его лицо покраснело, и он резко повернулся к Люмьеру, сверля его злым взглядом: — А ты чего ржёшь? Самый умный, да? Мы до тебя просто ещё не дошли, полоумный. Сидишь тут, ржёшь, как гиена, а сам, небось, даже не понимаешь, о чём речь. Люмьер ничуть не смутился. Он развалился в кресле, скрестив ноги и сложив руки на груди, и в его голосе зазвучала та самая лёгкая, почти снисходительная насмешка, которую Оскар терпеть не мог: — Когда дойдём, тогда и посмотрим. Может, я тебя ещё удивлю. Гедеон, до этого сидевший молча, вскинул руку и коротко, жёстко произнёс: — Заткнитесь. Голос его прозвучал как удар хлыстом. Люмьер сразу притих, хотя на его лице ещё блуждала тень улыбки. Оскар тоже замолчал, но его взгляд всё ещё был злым, а дыхание — сбитым. Оливер перевёл взгляд с одного на другого и снова уткнулся в книгу. Оливия смотрела на брата и Люмьера с привычным выражением, которое говорило: «Я же говорила, что они не успокоятся, пока кто-то не вмешается». Гедеон снова скрестил руки на груди и демонстративно закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Но напряжение, висящее в воздухе, никуда не исчезло — оно просто затаилось, ожидая, пока кто-нибудь снова его нарушит – Это не объяснение. Я хочу понять его мотивы. Иначе я не успокоюсь. – Чистокровные все такие ранимые пташки или только ты? – с иронией спросил Лоу. — Думаю, все у нас ранимые пташки, просто кто-то показывает это, а кто-то нет, — пожал плечами Люмьер. С этим никто не спорил. – Да пошёл ты. – Я отвернулся от него. Скэриэл улёгся и выдохнул, как будто разговор со мной был выше его понимания. – У меня есть связи в этом клубе, я могу поспрашивать про Оскара, – тихо проговорил Лоу, когда я решил, что он уже дрыхнет без задних ног. — Какие еще связи у подростка полукровки? — Гедеон напрягся. Леон застыл. А ведь действительно, откуда связи в клубе у подростка? Он совсем не хотел верить в неискренность Скэриэла, но что-то заставляло задуматься. А если это вообще был саботаж, проверенный самим Скэриэлом? Нет, он бы так не поступил с Готье. Леон почувствовал, как внутри него поднимается тревога. — А ничего, что он вообще копает под меня? — поинтересовался Оскар. — Оскар, всем все равно, — как всегда, Люмьер не упустил возможности подковырнуть Вотермила. — Да тебя кто спраши… — не успев договорить, Оскар услышал голос Гедеона. — Заткнитесь уже, — рявкнул Гедеон. – Получится? – с сомнением спросил я. – Это не опасно? – Ну… Гедеон мне жопу не надерёт, как тебе. – Я услышал тихий смех за спиной. Гедеон закатил глаза. – Спасибо. – Я снова повернулся к нему лицом. – Спасибо будешь Фанни говорить. А мне ты обещал день в македонском стиле. — Этого не будет, — отрезал Гедеон, и голос его прозвучал как приговор. Леон переглянулся с Оливером и Оливией. Тот день в македонском стиле они помнили отлично — Скэриэл позвал, они согласились, и всё прошло лучше, чем они ожидали. Было шумно, весело и даже немного абсурдно, но им понравилось. Они даже обсуждали потом, что повторили бы, если выпадет шанс. И теперь Гедеон стоял с этим своим категоричным «не будет», а они просто переглядывались, вспоминая, как легко тогда всё сложилось. Никто не стал спорить с Гедеоном — все просто сделали вид, что ничего не произошло. Но этот взгляд, брошенный друг на друга, говорил больше, чем любые слова. Каждый думал о своём, но мысль была одна: если этот день повторится — они будут только рады. А как они будут оправдываться когда они будут читать о их вечеринке, они потом придумают. – Боги, ты всё ещё это помнишь, – простонал я в подушку. – Да, Искандер, филэ помнит все твои обещания. – Твою ж мать… Скэриэл громко рассмеялся. Я шикнул, зажимая ему рот рукой. – Давай спать, – успокоившись, предложил Скэр. – Я, считай, глаз не сомкнул прошлой ночью. – Спи. Оливер, видя следующие строки, замешкался. Он открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Пальцы его дрогнули на странице, и он перечитал про себя написанное, явно не решаясь произнести это вслух. Он покосился на сестру, потом на остальных — и тихо прокашлялся, но все же решил не читать некоторые моменты.
Примечания:
https://t.me/killi_v_sety Две другие главы выложу попозже
