Шесть глаз, одна судьба.

Клуб «Глубокая яма» полностью оправдывал свое название. Это было подвальное помещение где-то на окраине, где потолки давили своей низостью, а стены, выкрашенные в глухой черный, казались липкими от пота и дешевого сигаретного дыма. Здесь не было пафоса элитных заведений — только тяжелый техно-бит, вибрирующий в самом низу живота, и тусклый красный свет, превращающий людей на танцполе в тени. Люмьер и Гедеон сидели в самом дальнем углу, за шатким столиком, заваленным пустыми стаканами. В 21 год такие места посещали не ради танцев, а ради того, чтобы исчезнуть. — Символично, да? — Люмьер кивнул на вывеску над баром, едва различимую в дымке. — Сидим в «Глубокой яме». По-моему, Фрэнсис Кель оценила бы локацию. Идеальное место для экзистенциального кризиса двух главных героев. Гедеон прикурил сигарету, и огонек на мгновение осветил его лицо — резкое, злое, с залегшими под глазами тенями. — Перестань называть нас «героями», Люмьер. Меня тошнит от этого слова, — выдохнул он вместе с дымом. — Герои что-то решают. Герои ведут сюжет. А мы просто катимся по наклонной в этой яме, пока она строчит свои чертовы абзацы. — А может, в этом и прикол? — Люмьер откинулся на спинку скрипучего стула. — Мы пытаемся найти в своей жизни смысл, строим планы на Совет, решаем проблемы Готье... А для неё мы — просто способ занять вечер читателей. Мы паримся над каждым своим выбором, а она просто ставит точку в конце предложения. Гедеон сильно сжал стакан. Тёмная материя, едва заметная в этом багровом полумраке, лениво потекла по его запястью, смешиваясь с тенями на полу. — Знаешь, что самое паршивое? — Гедеон посмотрел Люмьеру прямо в глаза. — То, что я не могу понять, где заканчиваюсь я и где начинается её текст. Мой гнев — он мой? Или она просто прописала мне «вспыльчивый характер», чтобы сюжет не буксовал? Каждый раз, когда я хочу сорваться, я думаю: «А не этого ли ждет Кель для эффектного финала главы?». И это бесит еще сильнее. Люмьер задумчиво вертел в руках зажигалку. — В 15 лет мир казался огромным и понятным, — тихо произнес он. — А в 21 он сузился до размеров одной книги, которую мы даже не можем закрыть. Мы в «Глубокой яме», Гедеон. Буквально и метафорически. Она вывернула наши жизни наизнанку, показала нам всё дерьмо, которое мы прятали друг от друга... И теперь нам с этим жить. — Или не жить, — отрезал Гедеон. — Если она решит нас слить, мы даже не заметим, как это произойдет. Просто свет погаснет, и всё. Люмьер вдруг усмехнулся. В этом подвальном аду его улыбка выглядела странно — слишком спокойной. — Не погаснет. Знаешь почему? Ей слишком нравится писать про тебя. Ты её любимый «трудный ребенок». Она смакует твою ярость, твою преданность брату. Ты для неё — слишком ценный актив, чтобы просто поставить точку. Гедеон выругался и допил виски одним глотком. — Хотел бы я встретить её здесь. В этой самой «Яме». Чтобы она посмотрела мне в глаза не через экран или страницу, а вживую. Чтобы поняла, что её «актив» может сломать ей шею раньше, чем она допишет слово «конец». — Она это знает, — Люмьер поднялся, поправляя куртку. — Поэтому она и прячется. Она боится нас так же сильно, как мы боимся её сюжета. Пошли отсюда. Здесь слишком воняет предопределенностью. Они вышли из клуба, оставляя позади тяжелый бит и красный сумрак. На улице была ночь — холодная, настоящая и пугающе пустая, словно чистый лист бумаги, на котором Фрэнсис Кель прямо сейчас начинала выводить их следующие шаги.