SCAM

Арон Стерлинг. Зеленая глянцевая кожа не лопнула, а расползлась под пальцем, пропуская ноготь в хрустящую, влажную мякоть с тошнотворным, чмокающим звуком. Я смотрел, как идеальная химическая зелень чернеет, как кислород вступает в реакцию с соком, превращая поврежденное место в бурое, гниющее месиво, похожее на старый кровоподтек. Окисление шло быстро, как заражение крови. В голове было слишком тихо, той особой, ватной тишиной, которая пахнет лекарствами и дорогим полиролем для мебели — запах дома, где никто не кричит, потому что кричать бесполезно. Мать резала яблоки так тонко, что сквозь ломтики можно было смотреть на солнце, но её руки дрожали тем мелким, наркотическим тремором, от которого звенело серебро о фарфор. Однажды нож соскользнул. Я помнил не крик — его не было, — а цвет: на ярко-зеленой кожуре кровь казалась черной, густой, как нефть. Она тогда просто сунула палец в рот, глядя сквозь меня расширенными от викодина зрачками, и в этом взгляде не было боли, только стеклянная, мертвая пустота. *«Кислое помогает от тошноты, Арон».* Я вдавил палец глубже, чувствуя, как холодный сок течет по кутикуле, липкий и вязкий. Меня не тошнило едой. Меня тошнило от самого факта существования в этом теле, которое было слишком прозрачным, слишком восприимчивым, словно с меня заживо содрали кожу. — ...и тогда Бакстер просто выпал в осадок, прикинь? Голос Чейза работал как отбойный молоток, ввинчиваясь в висок. Он сидел напротив, вибрируя всем телом, и эта дрожь передавалась через столешницу, через пол, заставляя мои зубы ныть. *Тук-тук-тук.* Его колено билось о ножку стола в ритме, от которого хотелось вскрыть себе вены, лишь бы наступила тишина. — Ты собираешься его сожрать или трахаешь? — Чейз кивнул на яблоко, продолжая жевать с открытым ртом; куски булки перемешивались у него на языке. Я отшвырнул изуродованный фрукт. Он покатился, оставляя мокрый след на пластике, и врезался в баррикаду из упаковок, которую Чейз возвел вокруг себя. — Заткнись, — выдохнул я, не разжимая челюстей. Вокруг был гул — сотни голосов, звон приборов, смех Хлои где-то сбоку, пахнущий приторной ванилью, — но внезапно воздух изменился. Плотность пространства в столовой выросла, словно кто-то откачал кислород и закачал вместо него тяжелый, сырой газ. Чейз замер. Его лицо, только что выражавшее лишь желание набить желудок, расплылось в широкой, хищной улыбке. — О. Явился. Тень упала на стол раньше, чем я услышал шаги. Лео не подошел — он вторгся. Он выдвинул стул рядом с Чейзом, с грохотом протащив ножки по полу, и сел, расставив ноги так широко, что это казалось заявлением прав на территорию. От него несло улицей — мокрым бетоном, дешевым табаком, потом и чем-то металлическим, резким, перебивающим запах столовской еды. Это был запах грязи, которую занесли в операционную. Он молчал. Его взгляд — тяжелый, темный, лишенный всякого социального блеска — скользнул по Хлое, стирая её из реальности, проигнорировал Чейза и остановился на горе еды. Его руки были сбиты. Костяшки покрыты коркой, под ногтями чернела въевшаяся копоть. Он потянулся к подносу, но взял не сэндвич. Не чистую упаковку. Его пальцы сомкнулись на моем яблоке. На том самом, которое я только что убил. Лео поднял его, медленно поворачивая, рассматривая бурую, вдавленную мякоть, где остался отпечаток моего пальца. Это было отвратительно. Это был мусор, огрызок моего невроза, испорченный продукт. — Кто его пытал? — голос у него был как гравий в бетономешалке, низкий и царапающий. — Арон развлекался, — фыркнул Чейз, но в его тоне проскользнуло напряжение. — Возьми нормальное, это с гнильцой. Лео не слушал. Он поднял глаза и посмотрел прямо на меня. В этом взгляде не было дна. Там было что-то темное, голодное и извращенное. Он не брезговал. Он смотрел на вмятину от моего пальца так, словно это была самая интересная вещь в комнате, а потом, не разрывая зрительного контакта, поднес яблоко ко рту. И вгрызся. Прямо в то место, где мякоть почернела от моего прикосновения. Звук был влажным, громким, непристойно физиологичным. Хруст ломающейся структуры, чавканье сока. Он жевал, глядя мне в глаза, и капля потекла по его подбородку; он слизал её быстрым, животным движением, проглатывая то, что я испортил. Меня передернуло, словно меня ударили током. Желудок скрутило ледяным спазмом, к горлу подступила желчь. Это было слишком. Это было нарушение границ, грязное проникновение, будто он доедал мою болезнь, пробовал на вкус мой страх и находил его питательным. Воздух стал вязким, нечем было дышать. Я резко встал, ударившись бедрами о край стола. Грохот стула показался выстрелом. — Я ухожу. Я не стал ждать ответа. Я развернулся и пошел прочь, чувствуя, как позвоночник горит под прицелом его взгляда, и слыша за спиной влажный хруст следующего укуса. *** Воздух в раздевалке был густым, как суп. Пахло мужским потом, разогревающей мазью с камфорой и влажной духотой, которая оседала конденсатом на холодном кафеле. Парни расходились, хлопая дверцами шкафчиков, звук металла о металл отдавался в черепе тупой пульсацией. Я сидел на скамье, уперевшись локтями в колени, и старался не дышать слишком глубоко. Каждый вдох был ошибкой. Ребра слева горели так, словно под кожу засунули раскаленный уголь. Тень нависла надо мной. Брок. Огромный, тупой как пробка, но полезный в защите. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и выглядел виноватым. — Кэп, ты это... извини, — пробасил он, потирая шею. — Я не хотел так жестко влетать. Не рассчитал инерцию. Я медленно поднял голову. Движение отозвалось прострелом в боку. Брок влетел в меня на полной скорости, плечом прямо в то место, где уже цвел старый синяк. Теперь там было месиво. — Забей, — голос прозвучал ровно, сухо. Я умел отключать боль, когда на меня смотрели. — Это игра. Ты сделал свою работу. — Брок, ты грациозен, как пьяный бульдозер, — раздался голос Чейза. Он уже переоделся и теперь стоял у зеркала, поправляя прическу, которая и так выглядела как гнездо. — Серьезно, чувак, у тебя тормозной путь как у грузового поезда. Ты не останавливаешься, пока не увидишь труп. Кто-то хмыкнул. Напряжение спало. Брок облегченно выдохнул, кивнул мне еще раз и потащился к выходу. — В четверг, — сказал я громче, перекрывая шум воды в душевых. — Видеоразбор. Сразу после уроков. Будем смотреть защиту «Шакалов». Никаких опозданий. — Есть, кэп, — отозвался кто-то из угла. Парни начали выходить. Чейз закинул рюкзак на плечо, подмигнул мне в зеркало. — Передай своему новому другу, — он кивнул на пустующий шкафчик Лео. — А то он опять застрял с тренером. А я сваливаю. Меня ждут... культурные мероприятия. — Кино? — спросил я без интереса. — Типа того. Места для поцелуев и все такое. Бывай. Дверь хлопнула. Тишина навалилась мгновенно. Тяжелая, ватная тишина пустой раздевалки. Я остался один. Теперь можно было не держать лицо. Я скривился, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Боль накатила волной, горячая и липкая. Я медленно стянул пропитанную потом джерси. Ткань цеплялась за влажную кожу, и каждое движение приходилось просчитывать, как ходы на шахматной доске. Поднять руку — больно. Повернуть корпус — невыносимо. Я пошел в душ. Горячая вода била по плечам, но я не мог расслабиться. Я стоял, упершись лбом в холодную плитку, и смотрел, как вода, розовая от сукровицы с разбитого локтя, уходит в слив. Когда я вернулся к шкафчику, прошло минут двадцать. Я двигался медленно, как старик. Натянуть джинсы было пыткой. Застегнуть рубашку — подвигом. Дверь распахнулась с грохотом. В раздевалку влетел Лео. Он был грязный — на щеке размазана земля, колени в траве, футболка прилипла к телу темными пятнами. От него несло улицей и злой энергией, которая заполняла пространство, вытесняя воздух. Он остановился, увидев меня. Окинул взглядом мою полусогнутую позу. — Ты еще живой, кэп? — он ухмыльнулся, бросая сумку на пол. — Выглядишь так, будто до завтра не дотянешь. Тебя что, катком переехали? — В четверг видеоразбор, — я проигнорировал его тон, стараясь застегнуть пуговицу и не зашипеть от боли. — После уроков. Изучаем соперника. Не опаздывай. — Ясно, — бросил Лео. Он не стал церемониться. Одним движением стянул футболку через голову, швырнул ее в угол. Потом джинсы. Белье. Он разделся догола, не стесняясь, не отворачиваясь. Его тело было жилистым, жестким, покрытым картой старых шрамов и свежих ссадин. Он был сплошным узлом мышц, готовых к удару. Я отвел взгляд, чувствуя странную неловкость, смешанную с раздражением. Он прошел мимо меня в душевую, обдав запахом пота, и через секунду оттуда послышался шум воды. Я остался бороться с кроссовками. Это была финальная битва. Самая сложная. Чтобы надеть их, нужно было наклониться. Согнуться пополам. Я сел на скамью. Сделал вдох. Попробовал наклониться. В боку словно взорвалась граната. Перед глазами поплыли черные круги. Я замер, дыша поверхностно, пережидая спазм. Кроссовок стоял на полу, насмешливо распустив шнурки. Я не мог до него достать. Физически не мог. Шум воды стих. Лео вышел из душа через пять минут. Мокрый, с полотенцем на бедрах, с которого капала вода на бетонный пол. Он вытирал волосы другим полотенцем, взъерошивая их агрессивными движениями. Он увидел меня. Я сидел, уставившись на свои ноги, с одной босой ногой и кроссовком в руке, который не мог надеть. Лео замер. Он перестал вытирать голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, по каплям пота на лбу, которые выступили не от жары, а от боли, и опустился к кроссовкам. Он ничего не сказал. Не пошутил. Он просто подошел, бросил полотенце на скамью и опустился на одно колено передо мной. Я дернулся, инстинктивно пытаясь отодвинуть ногу. — Что ты... — Сиди ровно, — буркнул он. Его пальцы, влажные и горячие, перехватили мою лодыжку. Хватка была жесткой, фиксирующей. Он бесцеремонно впихнул мою стопу в кроссовок, натянул задник. Потом взялся за шнурки. Я смотрел на его макушку. С темных волос капала вода, падая на мои джинсы. Он был слишком близко. Я чувствовал жар, исходящий от его тела, запах дешевого мыла и его дыхание. Это было странно. Унизительно и... необходимо. Он затянул узел. Резко, крепко, так, что нога оказалась зафиксирована намертво. Потом взялся за второй кроссовок. — Спасибо, — выдавил я. Слово было на вкус как пепел. Лео завязал второй узел, хлопнул меня по колену ладонью — жест, от которого я едва не подпрыгнул, — и встал, возвышаясь надо мной. — Подкинешь меня до района? — спросил он, глядя на меня сверху вниз. Это была не просьба, это было требование оплаты. Я нахмурился. — До какого района? — До моего. Старого, — он мотнул головой в сторону выхода. — Мне нужно забрать вещи. Дядя сказал ждать его, но он там зарылся в бумажках еще на три часа. Я не собираюсь торчать здесь. Я хотел отказать. Я хотел поехать домой, выпить обезболивающее и лечь пластом в темноте. Мне не нужны были поездки в гетто. Мне не нужен был Лео в моей машине. Но я посмотрел на свои кроссовки. На тугие, идеальные узлы. Он видел мою слабость. И он помог. В нашем мире это создавало долг. — Ладно, — выдохнул я, вставая. Боль снова прострелила бок, но теперь я был обут. — Я подкину тебя. Лео ухмыльнулся — коротко, хищно, как будто выиграл ставку. — Ну тогда я быстро переоденусь. Погнали. *** Внутри «Рендж Ровера» мир переставал существовать. Здесь был только стерильный климат-контроль, запах дорогой, выделанной кожи, от которого першило в горле, и тишина — плотная, ватная, давящая на виски сильнее, чем шум стадиона. Арон держал руль так, словно хотел его задушить; костяшки пальцев побелели, а боль в ушибленном боку пульсировала в такт оборотам двигателя, напоминая, что его тело все еще сделано из мяса и костей, а не из стали, как этот автомобиль. Лео сидел рядом, и его присутствие было нарушением герметичности. Он закинул ногу на ногу, и грязная подошва кроссовка нависла над приборной панелью, угрожая оставить серый след на безупречном пластике. Он не касался его, нет, он просто держал дистанцию в миллиметр, издеваясь над потребностью Арона в чистоте. — Налево, — голос Лео прозвучал не как просьба, а как скрежет камня по стеклу. Арон дернул руль. Машина послушно накренилась, шины прошуршали по асфальту, увозя их прочь от ухоженных газонов в серую кишку спальных районов. Фонари здесь горели через один, и тени от домов тянулись к дороге длинными, кривыми пальцами. Молчание становилось невыносимым. Оно заполняло салон, как вода заполняет тонущий корабль, поднимаясь к горлу. Арону нужно было разбить это стекло, пока оно не раздавило его. — Почему тебя выгнали? — вопрос вырвался сухо, без интонации, словно он зачитывал сводку новостей. Лео не повернулся сразу. Он смотрел в окно, где мелькали решетки на окнах и закрытые ларьки, и его профиль в полумраке казался высеченным из гранита — острым, грубым, чужеродным для мягкого сиденья. — Был у нас один... экземпляр, — начал он медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус. — Ходил по коридорам так, словно земля была ему должна денег. Смотрел на всех поверх голов, будто мы — мусор, который забыли вымести. Считал себя богом, а остальных — стадом, которое должно молчать и жевать траву. Арон почувствовал, как мышцы спины каменеют. Каждое слово было не рассказом о прошлом, а зеркалом, которое Лео подносил к его лицу. — И? — выдавил Арон, глядя строго вперед, в пятно света фар, выхватывающее ямы на дороге. — Ты решил восстановить справедливость? — Я просто хотел размазать его идеальное лицо по парте, — Лео хмыкнул, и в этом звуке было столько темного удовольствия, что воздух в салоне стал тяжелее. — Чтобы он перестал смотреть на нас как на грязь под ногтями. — Ну и как? — спросил Арон, чувствуя, как липкий холодок ползет по позвоночнику. — Получилось? Лео наконец повернулся. В темноте его глаза блеснули влажным, хищным блеском. — Может быть, — он подался вперед, и запах табака и улицы стал гуще, перебивая запах кожи. — Может быть, здесь тебя тоже скинут с трона, Ваше Величество. — Ты не такой, как они, — вдруг сказал Лео, меняя тон. Из голоса ушла насмешка, осталась только тяжелая, бетонная уверенность. — Ты не из стада. Ты такой же отбитый, как и я, просто прячешь это за дорогими шмотками. — Взаимно, — буркнул Арон, чувствуя странное, болезненное удовлетворение от этих слов. — Тормози. Здесь. Пять минут. Лео вышел, не закрыв дверь до конца, впуская в салон холодный, сырой воздух улицы. Арон остался один в темноте, запертый в своей дорогой клетке посреди района, который выглядел как декорация к фильму ужасов. Минуты тянулись, как резина. Арон барабанил пальцами по рулю, вслушиваясь в каждый шорох снаружи. Зачем он здесь? Почему он ждет? Стук в стекло прозвучал как выстрел. Арон дернулся, поворачивая голову. За стеклом, прижавшись лицом к тонировке, стояло существо. Серая кожа, ввалившиеся щеки, глаза, затянутые мутной пленкой безумия. Человек в грязной куртке что-то бормотал, оставляя жирное пятно дыхания на стекле. Арон опустил окно. На сантиметр. Щель, не больше. — Командир... сиги не найдется? — сиплый голос, пропитанный дешевым спиртом и гнилью. — Не курю, — отрезал Арон, стараясь не дышать. — А мелочь? Пятьдесят центов... трубы горят, спасу нет... Грязные пальцы с черными, обломанными ногтями потянулись в щель, пытаясь зацепиться за край стекла. Арона передернуло от отвращения. Он пошарил в подстаканнике, нащупал тяжелую монету в два доллара. Холодный металл. Откуп. Он протянул монету, стараясь не коснуться руки бродяги, но тот схватил его за запястье — липкое, горячее прикосновение, от которого захотелось содрать с себя кожу. — СВАЛИЛ ОТСЮДА НАХУЙ! Рык Лео разорвал темноту. Он возник из ниоткуда, яростный, быстрый. Мужик у машины шарахнулся, узнал его, сжался в комок и, бормоча проклятия, растворился в тени подъезда. Лео рванул дверь, упал на сиденье, принося с собой запах адреналина. — Поехали, — бросил он, тяжело дыша. — И никогда... слышишь, никогда не давай им ничего. — Это была просто монета, — Арон вырулил на дорогу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Сегодня монета, — Лео смотрел в зеркало заднего вида, провожая взглядом пустую улицу, — завтра они увидят твои часы и решат, что проще отрезать тебе руку, чем просить. У этих животных нет тормозов. — Это твой знакомый? — спросил Арон, глядя на профиль Лео. Тот повернулся, и на его губах играла кривая, злая ухмылка. — Ага. Мой кореш из банды. Мы по четвергам грабим богатых мальчиков на джипах. Арон напрягся. В животе свернулся холодный узел. Он посмотрел на Лео, пытаясь прочитать правду в темноте его глаз. — Это же не серьезно? — Конечно нет, — фыркнул Лео, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — Я что, похож на бомжа? Арон выдохнул. Уголок его губ дрогнул, ломая ледяную маску. — Иди нахуй, — лениво бросил Лео, заметив эту микроскопическую улыбку. — Меняем курс. Мне нужно заскочить к другу. Отдать долг. Его рука накрыла карман худи, и там что-то звякнуло. Стекло? Металл? — Нет, — Арон покачал головой. — Мне нужно домой. Вечером отец вернется. — Кэп, не ломайся, — голос Лео стал вкрадчивым, тягучим, как патока. — Это не займет много времени. Просто один поворот. Мы уже здесь. Мы уже в дерьме, так давай нырнем поглубже. Арон хотел сказать «нет». Но он уже был соучастником. Он уже перешел черту, когда позволил этому парню завязать себе шнурки, когда впустил его в свою машину. Он молча включил поворотник. --- Машина скользила сквозь сумерки, прорезая фарами густой, сизый воздух окраин. Арон думал о том мужике у окна. О его пустых, рыбьих глазах. О том, как легко человек превращается в оболочку, в пустую тару из-под жизни. — Когда мне было двенадцать, мать умерла, — голос Лео разрезал тишину внезапно, без предупреждения. Арон не повернулся, но его пальцы так сжали руль, что кожа скрипнула. — Тот чел, который клянчил у тебя мелочь... — продолжил Лео, глядя в окно, где мелькали редкие огни. — Он жил по соседству. Работал на заводе, угощал меня газировкой по выходным. Нормальный мужик был. А потом жена ушла, и он... посыпался. Сначала стакан, потом игла. Теперь он просто кусок гнилого мяса, который бродит по району и ищет дозу. Арон молчал. Информация царапала горло, как наждачка. У них было что-то общее — смерть, пустота, родители, которые ломались. — Сочувствую, — слово вырвалось само, тяжелое, неуклюжее. Лео скривился, словно от зубной боли. — С чего ему сочувствовать? Он выбрал дорогу и проебался. Слабак. — Я про твою мать, — тихо сказал Арон. Пауза повисла в воздухе, густая и вязкая. — Сочувствую. Лео дернул плечом, отгораживаясь от жалости, как от удара. — Давай не будем о прошлом, — он мотнул головой. — Вон там, где фонарь мигает. Останови. Свет выключи. Двери заблокируй. Никому не открывай. Сиди ниже травы, кэп. Лео выскользнул в темноту, растворился в ней. Арон смотрел, как его фигура исчезает в проеме покосившегося трейлера. «Что я делаю?» — мысль билась в голове, как пойманная птица. Он, капитан, надежда школы, сидит в гетто в машине за сто тысяч и ждет дилера. Через две минуты дверь распахнулась. Лео влетел обратно, запыхавшийся, с горящими, безумными глазами. — Пошел ты! — крикнул он кому-то в темноту, захлопывая дверь. — Газуй, кэп! Мы свободны! Арон вдавил педаль в пол. Мотор взревел, машину дернуло вперед. Он видел краем глаза, как Лео запихивает в карман стопку мятых купюр и сверток фольги. — Ты что, блядь... — начал Арон. — Помедленнее, Шумахер, — перебил Лео, откидываясь на спинку и раскидывая руки, словно хотел обнять все пространство салона. — Не привлекай внимания копов. Они выехали на трассу. Городские огни стали ближе, ярче. Напряжение, державшее их за горло последние полчаса, начало отпускать, сменяясь странной, вибрирующей эйфорией. Они сделали это. Они выбрались. Лео завозился, доставая из кармана что-то тонкое, белое. — Можно прикурить? — Нет, — отрезал Арон. — В машине не курят. Это кожа. — Ладно, — Лео принял это слишком легко, с пугающим спокойствием. — Тогда тормози тут. На обочине. — Зачем? — Хочу покурить. У меня стресс, кэп. Мне нужно выдохнуть. — Ты знаешь, что мне нужно домой, — Арон чувствовал, как закипает, но это была не злость, а скорее усталость пополам с интересом. — Не знаю, — Лео повернулся к нему всем корпусом, и его лицо было близко, слишком близко. — Я знаю только то, что ты самый нудный, самый душный и самый скучный человек из всех, кого я встречал. Ты как робот. У тебя вообще есть кнопка «жизнь»? Арон стиснул зубы. Лео вел себя как капризный ребенок, проверяющий границы. Но останавливаться было глупо. Арон ухмыльнулся своим мыслям. — Кури, — бросил он. — Но окно открой. Полностью. Лео победно хмыкнул. Стекло поползло вниз, впуская свист ветра. Щелчок зажигалки. Искра. Сладкий, тяжелый, травянистый запах мгновенно заполнил машину, ударил в нос, перебивая стерильность кожи и дорогого парфюма. Это был запах свободы и беззакония. Лео сделал глубокую, жадную затяжку, задержал дыхание, прикрыв глаза, и медленно выдохнул густое, молочное облако дыма в окно. Его плечи опустились. Он словно стек по сиденью, становясь жидким. — Как же охуенно... — прошептал он, и голос его вибрировал от удовольствия. Арон поморщился, чувствуя, как этот запах проникает и в его легкие, дурманя, расслабляя узлы напряжения. — Хочешь? — Лео протянул ему дымящийся косяк. Тлеющий кончик горел в темноте красным глазом. Арон скосил взгляд на самокрутку, потом на Лео. — От него странно пахнет, — сказал он серьезно, с той брезгливостью, с какой смотрел на грязные овощи. — Ты смотрел на срок годности? Тишина длилась секунду. Ватная, плотная тишина. А потом Лео взорвался. Он закашлялся, захлебнулся дымом, и из его горла вырвался ржущий, каркающий, неконтролируемый звук. Он смеялся, сгибаясь пополам, ударяясь лбом о панель, вытирая выступившие слезы. — Срок... блядь... годности! — выдавил он сквозь истерический смех, хватая ртом воздух. — Кэп, ты... ты пиздец! Ты серьезно? Срок годности у травы? Ты меня убиваешь! Арон нахмурился, не понимая реакции. Он просто спросил. Это был логичный вопрос для продуктов. Но глядя на то, как Лео ржет, как кони, стуча ладонью по колену, как его трясет от смеха, Арон почувствовал, как что-то внутри него ломается. Ледяная стена дала трещину. Узел в груди развязался. Тепло разлилось по венам. Это было абсурдно. Они ехали в машине ценой в дом, с наркотиками в кармане, после визита в ад, и Лео смеялся над его правильностью так искренне, что это становилось заразительным. Лео вытер слезы тыльной стороной ладони, сделал еще одну затяжку, уже спокойнее, и посмотрел на Арона. Глаза у него блестели — от смеха, от кайфа и от чего-то еще, теплого и настоящего. — А мы могли бы стать хорошими друзьями, — сказал он тихо, и слова повисли в дымном воздухе, не требуя ответа. Арон смотрел на дорогу, где огни города расплывались в длинные, светящиеся полосы. Он чувствовал этот запах, слышал дыхание Лео рядом, ощущал, как их плечи почти касаются в тесном пространстве. Он хотел сказать: «Я тоже так подумал». Или: «Может быть». Но он промолчал. Он просто вел машину, позволяя дыму и этому странному, пьянящему комфорту заполнить пространство между ними, связывая их крепче любых слов, крепче любых клятв. *** Двигатель «Рендж Ровера» остывал, издавая тихие, металлические щелчки, похожие на звук остывающего оружия. Арон сидел в темноте гаража, вцепившись в руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. В салоне все еще висел призрачный, сладковатый запах травы — невидимая улика, которая могла стоить ему жизни. Страх был холодным желе в желудке. Ему нужно было выйти. Нужно было войти в дом. Встретиться с Ним. Арон набрал в легкие воздух, пахнущий кожей и собственным потом, и открыл дверь. Дом встретил его тишиной. Не спокойной, а мертвой — тишиной склепа, где любой звук карается. Он прошел в гостиную. Отец сидел в кресле. Ричард Стерлинг не читал газету, не смотрел телевизор. Он просто сидел, глядя в стену, и в его неподвижности была угроза спящего вулкана. — Где был? — голос отца не выражал интереса. Это была проверка периметра. Арон замер. В голове было пусто и звонко, как в колоколе. Сценарий, который он репетировал с Чейзом, всплыл на поверхность сам собой. — У Чейза, — язык казался слишком большим и неповоротливым. — Смотрели записи игр «Шакалов». Разбирали стратегию защиты. Секунда тишины растянулась в вечность. Ричард медленно перевел взгляд на сына. Его глаза были сканерами, ищущими ложь, слабость, запах дыма. Но Арон стоял прямо, его лицо было застывшей маской, к которой он привык с детства. — Еда в холодильнике, — наконец произнес отец, теряя интерес. — Есть, сэр. Арон выдохнул только тогда, когда оказался на кухне. Свет холодильника ударил по глазам синим, искусственным сиянием. Он достал контейнер с холодной пастой. Первая вилка была открытием. Вкус взорвался на языке. Холодный соус, тесто, специи — всё это казалось чем-то божественным, невероятным, насыщенным до предела. Он ел, не чувствуя сытости, запихивая в себя еду, словно не ел неделю. «Какого черта?» — пронеслась вялая мысль. Еда никогда не была такой вкусной. Мир вокруг казался чуть более ярким, чуть более... вибрирующим. Дым в машине. Лео курил с закрытыми окнами. Пассивный кайф. Эйфория ударила в голову теплой волной. Страх перед отцом вдруг показался далеким и маленьким, как насекомое под стеклом. Арон вернулся в гостиную. Слова вылетели изо рта прежде, чем он успел их остановить. — Мне нужно выйти. К друзьям. Ричард медленно повернул голову. На его лице впервые за годы проступило искреннее недоумение. Арон Стерлинг не ходил «к друзьям». Арон Стерлинг тренировался, учился и спал. Особенно в десять вечера. — Сейчас десять, — голос отца был тихим, опасным. — Куда ты собрался? Арон сам офигел от себя. Он стоял посреди гостиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но вместо того, чтобы извиниться и убежать в комнату, он просто стоял. Его тело вибрировало от чужого дыма и собственной наглости. Ричард смотрел на него долго. Потом, словно решив, что это какая-то новая, непонятная ему игра, махнул рукой. — Чтоб был дома до двенадцати. Арон моргнул. Он развернулся и вышел. *** Он не помнил, как дошел до машины. Не помнил, как завел двигатель. Реальность склеилась. В одну секунду он стоял перед отцом, в другую — «Рендж Ровер» уже летел по ночным улицам, разрывая тишину спальных районов. Дом дяди Лео был обычным. Аккуратный газон, белые стены, средний класс, скука. Арон остановился у бордюра. Внутри него бурлила энергия, которой нужен был выход. Он нажал на клаксон. И не отпускал. Протяжный, пронзительный вой сигнала разрезал сонную улицу. В соседних домах зажегся свет. Кто-то открыл окно и заорал: «Заткнись, придурок!». Арон не убирал руку. Ему было весело. Это было безумие. Дверь дома распахнулась. Лео вылетел на крыльцо в одних спортивных штанах, босиком, взъерошенный и злой. Он подбежал к машине, рванул пассажирскую дверь. — Ты че, ебнулся, Кэп?! — прошипел он, падая на сиденье. — Ты всех копов района сейчас сюда созовешь! Арон перестал сигналить. Тишина, наступившая после, звенела в ушах. Он повернулся к Лео. Его глаза блестели лихорадочным блеском. — Давай дружить? — выпалил он. Это прозвучало не как предложение, а как ультиматум. Или просьба о спасении. Лео замер. Он смотрел на Арона, на его расширенные зрачки, на руки, сжимающие руль. Потом выдохнул, и злость ушла, сменившись чем-то похожим на понимание. — Я понял, — коротко сказал он. — Поехали. Покажу одно место. *** Они стояли на краю обрыва. Город расстилался внизу гигантской, светящейся платой компьютера. Желтые, белые и красные огни пульсировали, перетекая по венам улиц. Ветер здесь был сильным, холодным, он трепал волосы и забирался под куртку, но Арону было жарко. Он чувствовал себя... живым. Кожа гудела. Звуки были четкими. Вид города вызывал не скуку, а восторг. Он стоял, опираясь на теплый капот машины, и улыбался. Глупо, широко, бесконтрольно. — Че ты лыбишься как дебил? — голос Лео раздался сбоку. Он сидел на капоте, болтая ногами. Арон посмотрел на него. Улыбка не сходила с лица. — Я первый раз попросил отца пойти к друзьям, — признался он. Слова казались легкими, как мыльные пузыри. — И че? — фыркнул Лео, доставая пачку. — Не пустили? Твой батя сказал: «Нет, сынок, лучше тусуйся с Уильямсом, он плохому научит»? — Да, — Арон кивнул, потом нахмурился, пытаясь поймать мысль за хвост. — То есть нет. Он сказал вернуться до двенадцати. Лео хмыкнул, чиркнул зажигалкой. Огонек осветил его острые скулы и насмешливые глаза. — Почему мне нравится быть здесь... — начал Арон, глядя на огни, но не закончил. Ему не нужно было заканчивать. — На, покури, — Лео протянул ему косяк. Арон уставился на тлеющий кончик с ужасом. Эйфория на секунду сменилась паранойей отличника. — А какой у нее отходняк? — затараторил он, не беря сигарету. — Есть ли риск передоза? Я читал, что синтетика может вызвать остановку сердца. Я видел в новостях, как люди умирают, пена изо рта, конвульсии... Может, мне не стоит? У меня режим, у меня печень... Лео начал ржать. Громко, раскатисто, запрокинув голову к звездам. — Ты серьезно? — он вытер выступившие слезы. — «Пена изо рта»? Кэп, это трава, а не героин. — Я серьезно, хватит ржать надо мной! — Арон надулся, но это выглядело жалко. — Ты можешь сделать две затяжки, — Лео сделал серьезное лицо, но глаза смеялись. — Третья будет смертельной. Твоя голова взорвется, как арбуз. Он снова рассмеялся. Арон, чувствуя себя идиотом, выхватил косяк из его пальцев. Первая затяжка. Дым обжег горло. Арон согнулся пополам, кашляя так, будто выплевывал легкие. — Слабак, — констатировал Лео, забирая косяк. — Смотри. Не глотай дым сразу. Впусти его, подержи, дай ему остыть. Он затянулся, глубоко, красиво, и медленно выпустил струю дыма в сторону города. — Теперь ты. Попытайся задержать дыхание. Арон попробовал снова. В этот раз было легче. Дым заполнил легкие, тяжелый, сладкий. Он задержал дыхание, чувствуя, как голова становится легкой, как воздушный шар. Выдохнул. Кашлянул, но уже меньше. Ветер на вершине был холодным, он рвал одежду, пытаясь сбросить их вниз, к пульсирующей вене города, но капот «Рендж Ровера» хранил тепло умирающего двигателя. Металл грел бедра сквозь джинсы, создавая иллюзию живого существа под ними. Арон сидел, вцепившись пальцами в край капота, чтобы не соскользнуть — не с машины, а из реальности, которая плавилась и текла, как горячий воск. Лео был рядом. Слишком рядом. Его колено почти касалось колена Арона, и этот сантиметр пустоты между ними был заряжен таким электричеством, что казалось, воздух там потрескивает. Лео сделал затяжку. Глубокую. Жадную. Красный огонек самокрутки вспыхнул в темноте злым глазом, осветив впалые щеки, острые скулы и дрожащие ресницы. Лео не выдохнул. Он держал дым внутри, позволяя ему пропитать кровь, и повернулся к Арону всем корпусом. — Есть еще один способ, — голос Лео был сдавленным, глухим, потому что его легкие были полны яда. — Экономный. Он сдвинулся. Шорох ткани о металл прозвучал оглушительно громко. Лео навис над ним, перекрывая собой огни города, перекрывая звезды, перекрывая кислород. От него пахло не просто травой. От него пахло горячим телом, влажной ночью и опасностью, которая притягивала сильнее гравитации. Арон перестал дышать. Сердце ударилось о ребра раз, другой, а потом замерло, пропуская удар. Лео наклонился. Медленно. Мучительно медленно, давая Арону каждую секунду на то, чтобы оттолкнуть, сбежать, ударить. Но Арон не шевелился. Он был парализован, загипнотизирован темнотой в глазах напротив, в которых не было зрачков — только черные колодцы. Лицо Лео оказалось так близко, что Арон почувствовал жар его кожи на своей. Мир сузился до линии чужих губ — сухих, обветренных, чуть приоткрытых. — Вдыхай, — выдохнул Лео, почти не размыкая рта. Это был приказ. И мольба. Арон приоткрыл рот, подчиняясь инстинкту, который был древнее страха. Лео подался вперед, сокращая дистанцию до миллиметра, но не касаясь. Этот миллиметр был пыткой. Лео начал выдыхать. Густая, молочно-серая струя дыма потекла из его рта в рот Арона. Это было похоже на передачу души. Или проклятия. Дым был теплым, влажным, тяжелым. Он имел вкус легких Лео, вкус его слюны, вкус его жизни. Арон вдохнул его жадно, глотая этот серый шелк, чувствуя, как он заполняет гортань, трахею, распирает грудную клетку изнутри мягким, удушливым давлением. Глаза в глаза. Они смотрели друг в друга, пока дым связывал их, как пуповина. Время остановилось. Звуки города исчезли. Остался только шум крови в ушах — гулкий, ритмичный набат. Арон чувствовал, как кружится голова, как земля уходит из-под ног, но якорем был Лео. Его лицо. Его дыхание, которое теперь стало дыханием Арона. Это было интимнее поцелуя. Грязнее. Честнее. Они дышали одним воздухом на двоих, смешивая углекислый газ и кайф. Когда воздух в легких Лео закончился, он не отстранился сразу. Он замер, глядя на губы Арона, влажные, полуоткрытые, из которых вырывались остатки дыма. Арон пьянел. Не от травы. От этой близости. От того, что Лео был в его личном пространстве, в его зоне безопасности, и Арон не хотел, чтобы он уходил. Ему хотелось податься вперед. Преодолеть этот последний, жалкий миллиметр. Стереть границу. Почувствовать вкус не дыма, а мяса. Губы горели. Лео медленно, словно нехотя, отстранился. Сантиметр. Два. Холодный ветер тут же ударил в лицо, но кожа горела так, словно ее ошпарили кипятком. Арон выдохнул остатки дыма в небо. Голова была ватной, тело — невесомым, будто налитым свинцом и гелием одновременно. Они сидели на капоте, и тишина между ними была не пустой. Она была вязкой, как сироп. Она давила на плечи, на уши, на пах. Никто не смеялся. Смех умер. Осталось только тяжелое, липкое осознание того, что только что произошло что-то необратимое. Арон посмотрел на Лео. Тот смотрел на город, но его грудь вздымалась тяжело, рвано, словно он только что пробежал марафон. Его рука лежала на капоте, в сантиметре от руки Арона. Мизинец Арона дернулся. Ему нужно было коснуться. Просто проверить, что это реально. Что этот жар настоящий. Но он не посмел. Воздух дрожал. Казалось, если кто-то из них сейчас заговорит, небо рухнет на землю. — Нам нужно уйти, — голос Арона прозвучал чужим, хриплым, словно сорванным. Он сам не понял, зачем это сказал. Он не хотел уходить. Он хотел остаться здесь навсегда, в этом дымном коконе. Лео повернул голову. Его взгляд был мутным, расфокусированным, тяжелым. Он облизал губы, и Арон проследил за этим движением, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. — Нам нужно... — Лео запнулся. Он смотрел на рот Арона. — Нам нужно что-то купить. Это была ложь. Им не нужно было ничего покупать. Им нужно было либо подраться, либо трахнуться прямо здесь, на капоте, под ледяным ветром. Но они выбрали безопасную ложь. — Да, — выдохнул Арон, чувствуя, как сердце медленно, неохотно начинает биться снова. — Еду. Они сидели еще минуту, не двигаясь, позволяя моменту умирать медленно, позволяя холоду возвращаться, пока вязкая магия дыма не рассеялась, оставив после себя только привкус пепла и безумного, неутоленного голода на губах.