SCAM

Лео Уильямс. Прошло два дня, в течение которых я пытался выскоблить из памяти вкус чужого углекислого газа. Тот момент на капоте, когда мы дышали одним дымом на двоих, нужно было похоронить, залить бетоном и забыть. Если бы пацаны в районе узнали, что Лео Уильямс, который выбивает зубы за косой взгляд, занимался «воздушным поцелуем» с золотым мальчиком из Норт Хиллс, это стало бы анекдотом. Смертельным анекдотом. Меня бы либо засмеяли до смерти, либо просто списали как бракованный материал. Поэтому я молчал. Я играл в свою игру. Пятничный матч был похож на мясорубку, и это мне нравилось. Адреналин выжигал лишние мысли. Я занес тачдаун — не по схеме, не по той задротской траектории, которую чертил Арон, а по инстинкту, проломив линию защиты плечом. Но мяч прилетел мне в руки идеально. Это было жутко. Арон не смотрел на меня, он просто швырнул снаряд в пустоту, зная, что я буду там. Теперь я понимал, почему команда смотрела на него как на идола. Он видел поле сверху, как грёбаный шахматист. Но в раздевалке не пахло триумфом. Воздух был тяжелым, влажным от пара и запаха разогревающих мазей, но радость разбивалась о ледяную стену, которой окружил себя Кэп. Он сидел в углу, пока остальные орали и хлопали друг друга полотенцами, и выглядел так, словно мы проиграли войну, а не школьный матч. — Эй, зверюга, — Чейз материализовался рядом, жуя что-то красное и липкое. — Мы в полуфинале. Вечеринка у меня. Бассейн, алкоголь, сомнительные решения. Ты в деле? Я стянул мокрую джерси, чувствуя, как ткань с хлюпаньем отлипает от спины. — Я не знаю, — буркнул я, кивнув в сторону угла. — Твой дядя выглядит так, будто похоронил кота. Он что, поставил хату на наш проигрыш? Чейз перестал жевать. Его вечная ухмылка сползла, обнажив что-то нервное, дерганое. Он понизил голос, оглядываясь по сторонам, словно мы обсуждали продажу наркоты. — Семьдесят процентов, — шепнул он. — Чего? — Процент точных пасов. Семьдесят. Для нас это космос. Для Ричарда Стерлинга... — Чейз провел пальцем по горлу. — Это катастрофа. Статистика упала. Дома будет разбор полетов. Я посмотрел на Арона. Он сидел, уперевшись локтями в колени, и смотрел в пол. Семьдесят процентов. Для меня это была просто цифра. Для него — приговор. Я должен был забить. Мне должно быть плевать. Но ноги сами понесли меня через раздевалку, нарушая неписаные границы. Я сел рядом. Скамейка прогнулась под моим весом. Арон даже не дернулся, он был где-то далеко, в своем персональном аду идеальной статистики. — Собираемся сегодня у Чейза, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без той странной хрипотцы, которая появлялась теперь рядом с ним. — Надо отметить. Арон медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, выключенными. — Я пас. Коротко. Сухо. Как отрезал. Меня это взбесило. Взбесило то, как он сдается, как он позволяет каким-то цифрам и папочке-тирану ломать себя после победы. — Ты снова начинаешь ломаться, — выплюнул я, и слова вылетели быстрее, чем я успел их обдумать. — Ведешь себя как принцесса. Арон посмотрел на меня. В его взгляде не было злости. Там была усталость — такая древняя и тяжелая, что меня придавило к скамье. Он ничего не ответил. Просто отвернулся, начав медленно развязывать шнурки, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я почувствовал, как желудок скрутило узлом. Я облажался. Я хотел вытащить его, а вместо этого пнул лежачего. Я нихрена не понимал в его мире, в этих процентах и ожиданиях, но лез со своими уличными понятиями «не ной». — Блядь, — прошептал я одними губами. Мне нужно было свалить. Нужно было расстояние. Я схватил полотенце и пошел в душевую, чувствуя спиной его молчание, которое жгло сильнее, чем взгляд. Вода была горячей. Я включил напор на максимум, позволяя струям бить по лицу, смывая пот, грязь и это липкое чувство вины. Пар заполнил кабинку, создавая иллюзию одиночества. Я стоял, уперевшись лбом в кафель, и пытался придумать, как извиниться, не потеряв лицо. «Извини, Кэп, я тупой мудак»? Слишком просто. «Поехали накуримся»? Слишком рискованно. Сквозь шум моей воды пробился другой звук — шипение соседнего душа. Кто-то вошел в периметр. Кто-то нарушил изоляцию. Я не хотел открывать глаза. Я хотел остаться в темноте. Но инстинкт, тот самый, который заставляет смотреть на аварию, заставил меня поднять веки. Я скосил взгляд, смахивая воду с ресниц. Время споткнулось и остановилось. В двух метрах от меня, в облаке пара, стоял Арон. Он был без всего. Абсолютно. И эта нагота была не просто отсутствием одежды, она была чем-то более откровенным, чем-то болезненно уязвимым, словно с него сняли кожу. Он не видел меня. Он вообще никого не видел. Он запрокинул голову, подставляя лицо под кипяток, и вода стекала по его шее, по острым ключицам, по впалому животу, разбиваясь о бетонный пол. Я должен был отвернуться. Прямо сейчас. Резко. Но мое тело меня предало. Шея окаменела, мышцы заклинило, и я замер, превратившись в статую, жадно впитывающую каждую деталь. Его кожа была белой, неестественно бледной в этом влажном сумраке, как мрамор, который забыли под дождем. И на этом белом полотне расцветала карта насилия. Я смотрел, и мой взгляд стал тяжелым, физически ощутимым, как прикосновение. Синяки. Они были повсюду. Огромное, размытое пятно на левом боку — черно-фиолетовое, с болезненно-желтыми краями, похожее на гнилой фрукт, раздавленный о ребра. Свежие ссадины на бедрах, там, где кожа была содрана о жесткий газон. Кровоподтек на плече, похожий на отпечаток чьей-то тяжелой руки. Он выглядел как ангел, которого вышвырнули с небес, протащили лицом по гравию, искупали в грязи и оставили гнить. Это должно было вызвать жалость. Или отвращение. Но внутри меня, где-то в темном подвале живота, вспыхнуло совсем другое чувство. Оно было горячим, густым и липким, как нефть. Я смотрел, как капля воды скользит по его ребрам, огибая черный синяк, ныряет к впадине пупка и исчезает ниже, и чувствовал, как у меня пересыхает в горле. Меня тянуло к этой боли. Меня тянуло к этим следам. Хотелось не просто смотреть. Хотелось подойти. Шагнуть через эту мокрую пустоту. Накрыть его ладонью — там, где болит. Почувствовать жар его воспаленной кожи. А потом сжать. Сжать так сильно, чтобы он выдохнул. Чтобы он посмотрел на меня теми пустыми глазами, которые вдруг наполнились бы страхом или... чем-то еще. Впечатать его в этот скользкий кафель. Присвоить эту боль себе. Заставить его забыть об отце, о процентах, о статистике, оставить на нем свои следы, свои метки, перекрыть чужое насилие своим, более честным, более жадным. Мое дыхание стало рваным, тяжелым, оно царапало глотку. Кровь отлила от головы, гул в ушах сменился глухими ударами сердца, которые отдавались в паху тяжелой, пульсирующей волной. Это было неправильно. Это было грязно. Это было безумие. Я стоял в школьной душевой, глядя на избитого парня, и меня накрывало возбуждение — жесткое, животное, неконтролируемое. Я хотел его защитить и сломать одновременно. Я хотел быть тем, кто стоит между ним и миром, и тем, кто этот мир уничтожает ради него. Арон пошевелился. Он медленно провел ладонями по лицу, стирая воду, его плечи дрогнули. Он начал поворачивать голову. Если он сейчас увидит меня... Если он увидит мои глаза, в которых горит этот больной голод... Если он опустит взгляд ниже... Паника ударила в грудь ледяным тараном. Я резко дернулся, выключая воду. Кран заскрипел, и этот звук показался мне оглушительным визгом в ватной тишине. Мои руки дрожали, когда я срывал полотенце с крючка. Ткань была грубой, сухой, она царапала мокрую кожу, но я не чувствовал этого. Я чувствовал только жар, который сжигал меня изнутри. Я обмотал полотенце вокруг бедер, затягивая узел так туго, что перехватило дыхание, пытаясь скрыть, спрятать, задавить то, что восстало против моей воли. Я не мог смотреть на него. Больше ни секунды. Я развернулся и пошел к выходу. Ноги были ватными, непослушными, каждый шаг давался с трудом, словно я шел по дну болота, увязая в этом густом, пропитанном паром и похотью воздухе. Я вывалился в прохладу раздевалки, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. Мне нужно было бежать. Бежать отсюда, от него, от самого себя, пока этот зверь внутри не сорвался с цепи окончательно. *** Звук вилки, скребущей по дешевой керамике, был единственным, что разрезало тишину. Скрежет. Удар зубов. Глоток. Дядя ел молча, методично пережевывая жесткое мясо, глядя в тарелку так, словно там был напечатан план спасения мира. Я сидел напротив, и кусок в горло не лез. В моей голове, вместо пустоты, к которой я привык, крутилась заезженная пленка. Один и тот же кадр. Ночь. Обрыв. И эта чертова улыбка. Не та, пластиковая, для камер и отца, а настоящая, пьяная, кривая ухмылка, от которой у меня внутри что-то оборвалось. *«Я попросил отца выйти с друзьями...»* Почему он такой? Почему он живет как в вакуумной упаковке? Почему, блядь, каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как он выдыхает дым мне в рот? Я гонял картошку по тарелке, чувствуя, как мысли превращаются в навязчивый зуд. Я хотел его поцеловать. Тогда, на капоте. Я хотел стереть эту дистанцию. И это пугало меня до усрачки. Я что, влюбился? Я? В Стерлинга? В этого замороженного принца? Это бред. Это анекдот. Но почему тогда меня ломает, как наркомана без дозы, уже третий день? Я хотел, чтобы он улыбался так только мне. Чтобы этот румянец, этот расфокусированный взгляд принадлежал только мне. Я хотел присвоить его кайф. Тишина на кухне стала невыносимой. Она давила на перепонки, как вода на глубине. Мне нужно было разбить её. Мне нужно было услышать хоть чей-то голос, чтобы заглушить свой собственный. — Отец Арона... — мой голос прозвучал хрипло, как будто я не разговаривал неделю. — Он такой мудак с ним из-за характера? Или у него беды с башкой? Дядя замер с вилкой у рта. Он медленно поднял глаза. В них не было желания сплетничать, только тяжелая, свинцовая усталость. — Ричард Стерлинг, — произнес он имя, как диагноз. — Он не просто строгий. Он... поврежденный. Дядя опустил вилку, вытер рот салфеткой. — Он потерял жену. Давно. А его дочь — мать Чейза — сбежала из этого дурдома и спилась, лишь бы не видеть его лица. Ричард остался один. С Ароном. Пауза повисла в воздухе, липкая и густая. — Он держит парня на коротком поводке не потому, что ненавидит, — продолжил дядя, глядя куда-то сквозь меня. — Он боится. Боится, что Арон тоже свалит. Или сдохнет. Или станет таким же слабым, как остальные. Арон — его единственный актив. Наследник. — Как все сложно, — выдохнул я, чувствуя, как от этой информации становится только хуже. — И зачем я это спросил? Дядя не ответил. Он снова взялся за нож, всем видом показывая, что сеанс психоанализа окончен. Ему было плевать на драмы богатых. Ему нужны были тачдауны. Я смотрел на него и понимал: я один. Арон был заперт в золотой клетке с безумным отцом. Я сидел на кухне с дядей, который любил молчание больше, чем людей. Нам обоим не с кем было поговорить. Мы оба были сломаны, просто по-разному. Стул скрипнул, когда я резко встал. — Я вернусь, — бросил я. Дядя даже не кивнул. Ему не нужны были мои отчеты. Я вышел на крыльцо. Ночной воздух ударил в лицо влажной прохладой, но он не остудил голову. Три дня. Пять дней. Арон не выходил у меня из головы. Он сидел там, как заноза, которая начала гноиться. Мне нужно было это прекратить. Или продолжить. Мне нужно было вытащить его. Снова увидеть ту улыбку. Снова почувствовать этот запах. Я достал телефон. Экран светился в темноте, как маяк. Палец завис над именем. «Кэп». Гудки. Первый. Долгий, тягучий. Второй. Третий. Я уже хотел сбросить, решив, что он спит, или умер, или его отец отобрал телефон, когда... — Алло... Голос ударил меня под дых. Он был сонным. Хриплым. Низким. Таким сладким и беззащитным, что у меня пересохло во рту. Я представил, как он лежит в своей огромной кровати, с растрепанными волосами, теплый, мягкий... Я молчал секунду, просто впитывая этот звук. Это было лучшее, что я слышал за эти дни. — Арон... Привет, — я постарался, чтобы голос звучал расслабленно, но он дрогнул. — Не разбудил? Это я. Лео. Шорох на том конце. Звук сминаемой подушки. — А... Привет, Лео, — в его голосе проскользнуло удивление. И, может быть, капля тепла? Или мне показалось? — Зачем звонил? — Я тут подумал... — я начал ходить по крыльцу, пиная камешки. — Может, пересечемся? Поговорим. У меня есть немного травки... Хорошей. Чтоб расслабиться. Тебе, наверное, нужно выдохнуть, Кэп... М? Тишина. В трубке повисла мертвая пауза. Минута тянулась, как час. Я слышал его дыхание — ровное, тихое. Он молчал. — Кэп? — позвал я, чувствуя, как внутри начинает подниматься паника. — Ты уснул? Или связь сдохла? Может, я сказал лишнего? Может, «травка» была ошибкой? Может, он сейчас с отцом? В голове пронеслись сотни вариантов, один хуже другого. Я стоял на крыльце, сжимая телефон так, что пластик трещал, и чувствовал себя полным идиотом. — Извини, Лео, — наконец произнес он. Голос изменился. Он стал холодным. Закрытым. Стены вернулись на место. — Возможно, я сегодня не смогу. *Пип. Пип. Пип.* Связь оборвалась. Я смотрел на погасший экран, чувствуя, как внутри горячая волна надежды сменяется ледяной яростью. Он меня отшил. Просто повесил трубку. Как какого-то назойливого коммивояжера. — Блядь! — я рявкнул в темноту. — Сука! Я ударил кулаком по деревянным перилам. Боль прострелила руку, но это было лучше, чем то унижение, которое жгло грудь. Как же он меня бесит. Нахуй я вообще звонил? Чего я ждал? Что Стерлинг побежит ко мне по первому зову? Что мы будем плести друг другу косички? Мне нужно было заглушить это. Задавить этот голос в голове. Забыть эти сонные интонации. Стереть эти глаза. Я снова разблокировал телефон. Быстро, зло тыкая пальцами. Гудок. — Йоу, Рик. — Лео? — голос на том конце был бодрым, фоном играла какая-то долбежка. — Ты где пропал, призрак? — Ты на точке? — спросил я, игнорируя вопрос. — Ага. Зависаем. — Я щас подойду, — я сплюнул в траву, чувствуя вкус горечи на языке. — Оставь мне немного. И чего-нибудь покрепче. Я сбросил вызов, сунул телефон в карман и шагнул в темноту улицы. Мне нужно было убить эту ночь. Мне нужно было убить память об Ароне, пока она не убила меня. *** Диван был сделан из зыбучих песков и старой кожи. Он засасывал меня, поглощал позвонок за позвонком, пока я не стал частью этой липкой, пропахшей чужим потом мебели. Время сломалось. Стрелки часов, наверное, расплавились и стекли на пол, потому что я не знал, сколько я здесь сижу. Десять минут? Вечность? Вокруг была темнота, прорезаемая вспышками стробоскопа. Красный. Синий. Тьма. Красный. Эти вспышки били по глазам, выжигая сетчатку, оставляя после себя плывущие круги. Музыка не играла — она существовала как физическое давление. Бас бил прямо в грудную клетку, заменяя сердцебиение, выбивая из легких прокуренный воздух. *Бум. Бум. Бум.* Я сидел, раскинув руки, запрокинув голову, и смотрел в потолок, который вращался медленной, тошнотворной каруселью. В голове была вата. Густая, серая, пропитанная алкоголем и химией. Я залил в себя всё, что горело, и скурил всё, что дымилось, только ради одной цели. Забыть. Но что именно я хотел забыть? Мысль ускользнула, как мокрая рыба. Я нахмурился, пытаясь поймать её за хвост в этом мутном болоте моего сознания. Там было что-то важное. Что-то, что болело. Что-то, что мешало дышать. Какое-то имя? Какое-то лицо? Я закрыл глаза, и темнота под веками вдруг взорвалась белым светом. Не стробоскоп. Другой белый. Кафельный белый. Образ всплыл со дна, как утопленник, прорывающий поверхность воды. Резко. Больно. *Вода, стекающая по бледной спине.* *Острые лопатки, похожие на обрезанные крылья.* *И чернота.* Гнилое, фиолетовое пятно на ребрах, которое хотелось трогать, гладить, давить. — Арон... — имя сорвалось с губ само собой. Я даже не понял, что произнес его вслух. Оно было на вкус как железо и пепел. Арон. Сука. Я открыл глаза, и реальность качнулась. Я пил, чтобы стереть его, а вместо этого химия в крови сделала его ярче. Я видел его везде. В тенях в углу. В бликах на стекле. Я вспомнил тот душ. Вспомнил, как стоял там, голый, беспомощный перед собственным стояком, и хотел... хотел сожрать его целиком. — Блядь, — выдохнул я. Звук утонул в грохоте музыки. — Что-то не так, чувак. Голос Рика пробился сквозь вату. Он упал на диван рядом, и от толчка меня качнуло. Рик был размытым пятном. Он наклонился к моему уху, перекрикивая бас. — Вон та цыпа, — он ткнул пальцем куда-то в гущу толпы, в месиво из тел и света. — Она сверлит тебя взглядом уже час. Она хочет тебя, Лео. Иди и дай ей то, что она просит. Хватит витать в облаках. Я с трудом повернул голову. Шея казалась деревянной. У барной стойки стояла девушка. Темные волосы. Красное платье. Она смотрела прямо на меня, и в её взгляде был тот самый липкий, понятный голод. Я смотрел на неё, а мой воспаленный мозг, отравленный наркотой, начал искать отличия. У неё не было той ледяной стены во взгляде. Её глаза были живыми, теплыми, скучными. У неё не было тех светлых, мокрых прядей, прилипших к лбу. У неё не было синяков. Она была слишком мягкой. Слишком целой. Она была не *Им*. Почему, блядь, я сравниваю всех с этим искалеченным придурком? Почему я ищу его черты в случайной девке в клубе? Злость — горячая, пьяная — поднялась из желудка. Я ненавидел Арона за то, что он залез мне в голову. Я ненавидел себя за то, что пустил его туда. Мне нужно было выбить его оттуда. Клином. Другим телом. Мне нужно было почувствовать что-то другое, кроме этой ноющей пустоты. Я встал. Пол ушел из-под ног, накренился, как палуба во время шторма, но я удержал равновесие. Я пошел к ней сквозь толпу, не чувствуя сопротивления, как призрак. Я остановился перед ней. Она улыбнулась. — Может, потанцуем? — спросил я. Мой язык едва ворочался, слова казались тяжелыми булыжниками. — Д-давай, — ее губы шевелились, но я почти не слышал. В ушах звенело. — Че? — я наклонился, и меня обдало запахом её духов. Сладким. Приторным. Не тем. — Да! Конечно! — она схватила меня за руку. Её ладонь была горячей, сухой. Чужой. Кабинка туалета была тесной, грязной и воняла хлоркой, смешанной с мочой — резкий, химический запах, который должен был выжечь рецепторы, но вместо этого только усиливал тошноту. Стены были исписаны черным маркером, пластик перегородки вибрировал от басов, просачивающихся снаружи, и этот ритм бил по вискам изнутри. Я захлопнул дверь, и щелчок замка прозвучал как выстрел в голову. Девушка — имя? я не знал её имени, оно стерлось, выпало из памяти секунду назад — потянулась ко мне. Её руки, горячие и липкие, обвили мою шею. Она пахла духами и потом, слишком сладко, слишком приторно. Я закрыл глаза. Так было легче. В темноте исчезали детали. В темноте исчезала красная помада, исчезали мягкие изгибы, исчезала она сама. Я поднял её, рывком, грубо, не заботясь о том, удобно ли ей. Она охнула, обхватив ногами мою талию, и я впечатал её спиной в исписанную дверь. Пластик прогнулся с грохотом. — Да... — выдохнула она мне в ухо. Но я не слушал. В моей голове, отравленной химией и алкоголем, происходил сбой. Я подменял реальность. Я лепил из темноты другой образ. Под моими руками была не мягкая кожа в красном платье. Под моими пальцами проступали острые ребра. Твердые мышцы. Холодная, мокрая от душа кожа. Я сжимал её бедра, но в мыслях я сжимал тот самый черно-фиолетовый синяк на боку Арона, вдавливая пальцы в его боль, заставляя его чувствовать меня. Я двигался резко, вбиваясь в пустоту, пытаясь заполнить её, пытаясь вытравить этот зуд. Это был не секс. Это была драка. Это была попытка уничтожить воспоминание трением. Каждый толчок отдавался звоном в ушах. *Вспышка.* Мокрые волосы, прилипшие к лбу. *Вспышка.* Пустые, черные глаза, смотрящие на меня сквозь пар. *Вспышка.* Дым, перетекающий из его рта в мой. Я дышал тяжело, хрипло, сквозь стиснутые зубы. Девушка стонала, царапала мне плечи, что-то шептала, но её голос был белым шумом. Я был не с ней. Я был в той душевой, на том капоте, в том проклятом моменте, где я не посмел коснуться. А сейчас я касался. Пусть это была галлюцинация, пусть это был суррогат, но мой мозг верил. Ритм ускорился. Стал рваным, злым. Я хотел сломать эту стену. Я хотел сломать себя. Напряжение внизу живота скрутилось в тугой, раскаленный узел. Оно росло, пульсировало, требуя выхода, требуя жертвы. Я запрокинул голову, ударившись затылком о стену. Боль отрезвляла на секунду, но потом накрывала новой волной жара. Перед глазами поплыли цветные пятна. Мир сузился до одной точки. До ощущения влажности, тесноты и чужого тела, которое я превратил в своё наваждение. Финал накатил лавиной. Резкой, опустошающей, выжигающей нервы. Я сжал её так, что она вскрикнула, но этот крик потонул в моем собственном рыке. Я кончал в пустоту, в темноту, в призрак, который стоял перед моими закрытыми глазами. Меня трясло. Я замер, уткнувшись лбом в её плечо, хватая ртом спертый, вонючий воздух кабинки. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, пытаясь пробить грудную клетку. В ушах звенела тишина. Страшная, ватная тишина после взрыва. Губы шевельнулись сами собой. Мысли, которые я пытался утопить в алкоголе, всплыли на поверхность, ядовитые и честные. — Да, блядь... — прохрипел я в потную кожу чужой шеи, не открывая глаз. — Ты всегда будешь моим. *** Утро было не просто плохим. Оно было карательной операцией, которую мой организм проводил против меня самого. Солнце светило слишком ярко, выжигая остатки мозга через глазницы, трава воняла химикатами и чьей-то протухшей надеждой, а каждый шаг отдавался в затылке ударом кувалды. Моё тело напоминало мешок с битым стеклом — последствия ночи, которую я не помнил, но которая оставила во рту вкус пепла и дешевого пойла. Я ненавидел тренировки. Я ненавидел бегать. Но сегодня я ненавидел даже дышать. И я ненавидел Арона. Особенно его. Он стоял на позиции квотербека, свежий, идеальный, собранный, как гребаный механизм, и швырял мячи. Нет, он не швырял. Он стрелял ими. Свист воздуха. Удар. Мяч врезался мне в грудь, выбивая воздух, которого и так не хватало. Я не успел поднять руки. Реакция, убитая алкоголем, опаздывала на секунду, но эта секунда стоила мне синяка. — Блядь... — прохрипел я, сгибаясь пополам. Казалось, Арон целился не в руки. Он целился в мою печень. Каждый его бросок был наказанием. Словно я насрал ему в тапки, убил его любимую золотую рыбку или просто существовал рядом, портя его идеальную статистику в 70 процентов. Или он знал? Чувствовал запах чужих духов и грязи на мне? Очередной мяч пролетел мимо, когда я споткнулся на ровном месте. Мне нужно было прыгнуть, но ноги налились свинцом. — Бросай нормально, чувак! — рявкнул я, выпрямляясь и сплевывая вязкую слюну. — Или у тебя процент упал еще на тридцатку, и ты разучился целиться? Арон опустил руку. Он смотрел на меня сквозь решетку шлема, и его глаза были холодными, как дула пистолетов. — Ты слишком медленный, Уильямс, — его голос был ровным, но я слышал в нем лезвие. — Плохие выходные выдались? Я хотел огрызнуться. Хотел сказать: *«Да, блядь, могло быть и лучше, если бы ты не был ссыкуном и остался со мной»*. Но слова застряли в горле комом желчи. Это было бы признанием. Это было бы тупо. — Уильямс! Голос тренера грохнул над полем, как гром. Дядя стоял у бровки, скрестив руки на груди. Он видел всё. Он знал этот вид — бледная кожа, трясущиеся руки, стеклянный взгляд. Он знал, потому что видел это в зеркале и в моем отце сотни раз. — Не с той ноги встал? — дядя подошел ближе, и от него пахло табаком и разочарованием. — Пять кругов вокруг поля. В темпе. Поможет протрезветь. И в следующий раз будешь думать, прежде чем превращать себя в помойку перед тренировкой. Команда загоготала. Смешки были тихими, но они царапали нервы. — Можно составить компанию, тренер? — раздался бодрый голос Чейза. Этот неугомонный идиот уже был тут как тут, готовый превратить мое наказание в социальное мероприятие. — НЕТ! — рявкнули мы с тренером одновременно. Я не вынес бы его болтовни. Если бы Чейз начал трещать у меня над ухом про кино, девочек или космос, я бы просто сдох на месте. Это было бы комбо — три семерки в игровом автомате моего персонального ада: похмелье, бег и Чейз. Я побежал. Первый круг был пыткой. Мир качался. Небо и трава менялись местами. На втором круге желудок, который я пытался успокоить водой, взбунтовался. Я не добежал до кустов. Я рухнул на колени прямо у боковой линии, и меня вывернуло наизнанку. Желчь, вода, кислота — всё вышло наружу под брезгливые взгляды «Норт Хиллс». *** — Йо, Лео! Чейз орал так, будто мы были на разных берегах каньона, хотя я сидел прямо перед ним. Столовая гудела, как улей, но для меня этот звук был похож на скрежет металла. Я уронил голову на сложенные руки, мечтая о тишине, о темноте, о смерти — в любом порядке. Перед Чейзом высилась гора еды: бургеры, картошка, салаты, какие-то батончики. Он собирал запасы, как хомяк перед ядерной зимой, и его энергия была ненормальной. Он что, высасывал жизнь из Арона? — Не ори, — простонал я в стол. — У меня хуевый день. За столом сидела вся «элита». Хлоя ковыряла салат, Брок листал ленту в телефоне, Майки жевал жвачку. И Арон. Он сидел с краю, как всегда, отрешенный, погруженный в свои мысли, но я чувствовал его присутствие кожей. Он был напряжен. — Я могу дать таблетку, — голос Хлои был мягким. Она порылась в сумочке и достала блистер. — От головы. И от... всего остального. — Спасибо, Хлоя, — я взял таблетку, даже не спросив, что это. — Ты единственный полезный человек за этим столом. — Эй! — возмутился Чейз. — Я могу дать еды. Тебе нужна энергия. Хочешь яблоко? Ты же их любишь. Он протянул мне красное, глянцевое яблоко. Я посмотрел на фрукт, потом на Арона. Тот даже не моргнул, но его пальцы на столешнице дрогнули. — Я ненавижу яблоки, бро, — отрезал я, отодвигая руку Чейза. — У нас следующие противники — команда Винса, — басом перебил Брок, не отрываясь от экрана. — Тот еще зверинец. — Винс — больной псих, — кивнул Чейз с набитым ртом. — Любит играть жестко. Ломает ноги, не глядя на свисток. — Снова вы о футболе, — закатила глаза Хлоя. — Боже, как скучно. — О чем нам еще говорить? — удивился Чейз. — Ну, например, о том, как мы провели выходные, — Хлоя хитро улыбнулась, глядя на меня. — Лео, ты с кем-то встречаешься? Вопрос застал меня врасплох. Я поперхнулся водой. — А... что? Извините? Чейз расхохотался, чуть не выплюнув бургер. — О, да он отлично провел время! Я звал его на вечеринку, но наш герой исчез в тумане. Кстати, Лео, почему не пришел? Я нашел там для тебя одну цыпочку. Из моего класса. Красивая. Шанель. Она спрашивала о тебе. — Это та Шанель? — Брок наконец поднял голову. — Чувак, она та еще шлюшка. — Брок! Фу! — Хлоя поморщилась. — Ну а че? — пожал плечами Брок. — Вся школа так говорит. Она вешается на все, что движется. Я слушал их вполуха. Мой взгляд был прикован к Арону. Он сидел, уставившись в свою воду, и выглядел так, будто хотел испариться. Ему было неуютно. Ему было стыдно. И этот стыд был связан со мной. С тем, что было между нами. Или с тем, чего не было. И вдруг мне захотелось его уколоть. Расколоть эту ледяную маску. Заставить его дергаться. Это было злое, извращенное желание — видеть, как он теряет контроль. — А с Кэпом она тоже трахалась? — громко спросил я, перекрывая гул столовой. Тишина за столом наступила мгновенно. Арон ахнул. Воздух со свистом вошел в его легкие. Он вскинул голову, и его глаза расширились. В них плескался шок, смешанный с паникой. Он открыл рот, чтобы ответить, но не издал ни звука. Чейз заржал первым, разряжая обстановку. — К Арону? Да она бы побоялась подойти! Хлоя бы её сожрала живьем за своего ненаглядного Кэпа. Все засмеялись. Хлоя фыркнула, но выглядела довольной. Арон снова опустил глаза, но я видел, как краснеют кончики его ушей. Ему было тесно в собственной коже. Он вспоминал. Я знал, что он вспоминал. Нашу ночь. Дым. Капот. И мне это нравилось. Пиздец как нравилось. Я откинулся на стуле, чувствуя, как таблетка начинает действовать, или это просто адреналин от игры с огнем. — Кстати, — протянул я, глядя в потолок. — Я знаю одно местечко. Думаю, нам всем стоит туда сгонять. Проветриться. — Что за место? — оживился Чейз. — Обрыв, — сказал я, и слово упало тяжелым камнем. — Там... вид хороший. Весь город как на ладони. Нужно подняться немного в лес, за старой трассой. Высоко. Ветрено. — Я за! — Чейз ударил кулаком по столу. — Звучит круто. Пикник на обочине. Кто еще? — Почему бы и нет, — пожал плечами Майки. Я медленно перевел взгляд на Арона. Он замер. Он не дышал. Он знал это место. Это было *наше* место. Единственное место, где он был настоящим. И теперь я приглашал туда всех этих идиотов, превращая наш секрет в проходной двор. Я улыбнулся — криво, зло, наслаждаясь моментом. — Кэп, — позвал я мягко, с издевкой. — А ты бывал там? Арон поднял на меня взгляд. В его глазах была смесь мольбы, ярости и такого острого стыда, что я почти почувствовал его вкус на языке. Это было лучше, чем любой наркотик. Видеть, как он горит изнутри, зная, что я держу спичку. *** Парковка перед школой плавилась в оранжевом свете заката, и этот свет был мерзким, липким, раздражающим. Я стоял, привалившись бедром к горячему металлу чьей-то машины, и смотрел на цирк, который сам же устроил. Чейз скакал вокруг Брока, Хлоя поправляла помаду, Майки жевал. Стада баранов. Шум. Лишние люди. — Блядь, — выдохнул я, чувствуя вкус горечи на языке. — Нахуй я это сделал? Я хотел просто уколоть Арона. Хотел увидеть панику в его идеальных глазах, хотел заставить его дергаться от мысли, что я приведу чужаков в наше убежище. Это была игра. Злая, уличная проверка на прочность. Но я не рассчитал, что эти идиоты реально согласятся. И теперь я стоял здесь, запертый в капкан собственного длинного языка, и ждал человека, которого хотел позлить, но которого, если быть честным до тошноты, просто хотел увидеть. Двери школы открылись. Арон вышел последним. Он шел медленно, ссутулившись, словно рюкзак за спиной был набит камнями или ожиданиями его отца. Он смотрел в асфальт, и вокруг него была та самая мертвая зона, вакуум, в котором не выживает ничего живого. Я оттолкнулся от машины. Мне нужно было перехватить его. Я шагнул ему наперерез, перекрывая путь. — Привет, Кэп, — голос должен был звучать легко, но он дрогнул, выдав напряжение. — Не против, что они будут с нами? Я подумал, толпой веселее... Арон остановился. Он не поднял голову сразу. Он стоял, глядя на мои грязные кроссовки, и я видел, как его руки сжались в кулаки так, что костяшки побелели до синевы. А потом он поднял взгляд. Я ждал холода. Ждал презрения. Но то, что я увидел, ударило меня сильнее, чем бейсбольная бита в солнечное сплетение. Его глаза были красными, воспаленными, полными влаги, которая не выливалась только усилием воли. В них была не злость. В них было крушение. — Что ты прицепился ко мне? — его голос был тихим, но он вибрировал, как натянутая струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. — Всё время... с того момента, как ты сюда перевелся... ты меня заебал. Я перестал дышать. Улыбка сползла с моего лица, как кожа. — Арон... — Оставь меня! — перебил он, и голос сорвался на хрип, на отчаянный, ломаный звук. Он шагнул ко мне. Вплотную. Нарушая личное пространство, но не для того, чтобы впустить, а чтобы оттолкнуть, чтобы выплеснуть на меня всю эту черную жижу, которая копилась в нем. — Хватит доебываться до меня! Хватит играть в эти игры! — он почти кричал, но шепотом, и это было страшнее крика. — У меня и так проблем по горло... Отец, который считает меня бракованным, команда, статистика, эти ебаные проценты... и еще ты. Он ткнул пальцем мне в грудь. Больно. Жестко. — Я думал... — его губы задрожали, и лицо исказила гримаса боли. — Я думал, ты можешь быть другом, в котором я нуждался. Тем самым, кто не будет требовать, кто будет стеной, опорой... Я думал, ты другой. А ты — то же самое. Просто еще один мудак. Вы все одинаковые. У вас одно действие, просто имена разные. Все вы хотите меня сломать. Я стоял, оглушенный, чувствуя, как каждое его слово впивается в мясо, как осколок стекла. Это было не обвинение. Это была исповедь. — Что я сделал, чтобы вам было не так? — продолжал он, и в его глазах стояли слезы злости. — Почему я мешаю вам жить? Я что, настолько плохой человек? Почему вы все меня ненавидите, блядь? Он смотрел на меня, и я видел в нем не "Золотого мальчика", не Кэпа. Я видел загнанного зверя, которого бьют палками со всех сторон, а я — тот, кто должен был дать ему укрытие, — только что ударил его в спину. — Оставь меня, — выдохнул он, и силы покинули его. Плечи опустились. — Если у тебя есть хоть капля сочувствия, хоть капля добра в этом гнилом теле... пожалуйста, оставь меня в покое. Мне и так хуево. Без твоей помощи. Это был финиш. Лучше бы он меня ударил. Лучше бы он плюнул мне в лицо. Физическая боль понятна, она простая, она заживает. А это... это было ощущение, будто я собственными руками задушил что-то живое и теплое, что только начало рождаться между нами. Я хотел что-то сказать. Сказать: «Я не такой», «Я не хотел», «Я просто идиот». Мне нужно было обнять его, закрыть собой от всего этого дерьма, стать той самой стеной, о которой он говорил. Но язык прилип к нёбу. — Извини... — выдавил я. Одно жалкое, бесполезное слово. — Давай тогда дружить? — добавил я в панике, понимая, что теряю его. — По-настоящему. Арон посмотрел на меня. В его взгляде погасла последняя искра надежды. Там осталась только пустота. — Иди нахуй, — прошептал он. Он обошел меня, как пустое место. Я слышал, как он шмыгнул носом, слышал тяжесть его шагов. — Арон! Ты тоже с нами? — крикнул Чейз, не замечая, что происходит катастрофа. Арон не ответил. Он сел в машину. Хлопнула дверь, отрезая его от нас, от меня. Двигатель взревел с яростью раненого зверя, и «Рендж Ровер» сорвался с места, оставив нас в облаке пыли. — Что это с ним? — спросил Чейз, перестав улыбаться. — Я бы тоже хотел это знать, — соврал я, глядя на пустую дорогу, чувствуя, как внутри разрастается холодная, черная дыра. Я знал. Я был причиной. — Может, у него тоже хреновый день, — пожал плечами Брок. — Оставьте его. Мы сидели на обрыве. Но это было не то место. Я привез их на «Смотровую» — попсовую площадку, где по выходным трахались парочки и бухали школьники. Здесь было людно, грязно и шумно. Вид на город был тем же, но ощущения... ощущения были мертвыми. Наше место — то самое, тихое, дикое, где ветер пах свободой, а не пивом — осталось нетронутым. Я не предал его. Но я предал того, с кем там был. Это было самое скучное решение в моей жизни. Чейз болтал без умолку, пересказывая сюжет какого-то фильма. Брок ржал над его шутками. Майки жевал чипсы. Они были счастливы. Им было нормально. А я сидел на краю, свесив ноги в пустоту, и чувствовал себя лишним элементом. Хлоя сидела рядом. Она тоже молчала. Она крутила в руках телефон, и я знал, что она ждала не вида на город. Она ждала Арона. — Скучно без него, да? — тихо спросила она, не глядя на меня. Я не ответил. Я достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Дым наполнил легкие, но он не принес облегчения. Он был горьким. Обычный табак. Никакой магии. Никакого тепла чужого дыхания. Я смотрел на огни города внизу и думал о том, что Арон был прав. Я всё испортил. И, скорее всего, он больше никогда не приедет на то место. И никогда больше не посмотрит на меня так, как смотрел тогда — с той пьяной, беззащитной улыбкой. — Да нахуй тебя, Лео, — прошептал я самому себе, выпуская дым в равнодушное небо. — Ты это заслужил.