SCAM

То ли время шло медленно, увязая в густом, тягучем сиропе наших дней, то ли оно неслось с такой пугающей, нечеловеческой скоростью, что я не успевал даже сделать вдох, прежде чем наступал выдох. Это странный, мучительный парадокс существования рядом с человеком, который стал твоей гравитацией, твоим личным центром вселенной: в один момент, когда ты смотришь в его глаза — в эти черные, поглощающие свет обсидиановые зеркала, — вселенная замедляется. Она останавливается, замирает в почтительной тишине. Звуки стихают, движение планет прекращается, и одна-единственная секунда растягивается в бесконечность, позволяя тебе рассмотреть каждую крапинку в его радужке, каждую пору на его коже, каждую тень, отбрасываемую его ресницами. Ты живешь в этой секунде вечность, стареешь и рождаешься заново. Но стоит тебе моргнуть, стоит отвести взгляд, разорвав этот зрительный контакт — и время делает резкий, жестокий рывок, проматывая недели и месяцы, как ненужную, засвеченную пленку, и ты стоишь, оглушенный, понимая, что год прошел. Этот год прошел именно так. В ритме аритмии. В сбое стука моего сердца. То, что мы открыли души друг другу, не было простым разговором или банальной исповедью. Это было квантовым вмешательством. Моментом, где вселенная расправила руки, давая возможность почувствовать, насколько она всеобъемлющая и огромная, как наши души, которые слились в том же поцелуе. Она втягивала и вытягивала нас густой смолой, как будто само существование Лео было даром, высшим вознаграждением, которое я заслужил не знаю чем. Мы вскрыли грудные клетки, разломали ребра и положили наши пульсирующие, кровоточащие сердца на стол между нами. И тем же махом, тем же жестоким и милосердным движением, закончилось наше времяпровождение в этой школе. Школа, которая годами казалась тюрьмой, вдруг стала декорацией для места, где наша сущность переродилась в что-то более яркое, ослепительное. Как то, что нам показывала учительница физики, говоря, что это черная дыра, которая поглощает всё на своем пути. И так я поглощал Лео, а он поглощал меня. И каким-то непостижимым, пугающим волшебством — хотя я давно не верил ни в какие звезды, ни в магию, ни в тех Сант и фей, которые якобы существуют, чтобы мы нашли свой путь — я поверил в того, кто привел его мне. Я понял, что магия не в том, во что ты веришь, а в том, насколько ортодоксально, насколько реально она выглядит в глазах другого. Я нашел не просто опору. Слово «опора в жизни» слишком мелкое, слишком плоское, оно не вмещает в себя тот размах, который занимал Лео. Я нашел не любовника — это слово слишком телесное, слишком временное. Я нашел душу. Или, можно сказать, ту самую суть, которая тянула меня к себе всю жизнь, даже когда я не знал о её существовании. Я чувствовал этот зов, эту фантомную боль в ампутированной части себя, которую я никогда не видел, но всегда ощущал её отсутствие, как ноющую пустоту под ребрами. Я помню, каким я был до него. Я помню того Арона, который смотрел на себя в зеркало и видел не того мальчика, о котором мечтали родители, не того капитана, которым гордилась школа, не того сына и отнюдь не был даже другом. И даже хуже — не тем братом, которого заслуживала Гвен. Я был набором психических расстройств, злости, обиды, гнева и пустоты, куда демоны приходили и жили, как в алтаре, которым я являлся, и той тьмой, которую многие обходят стороной. Я был сломленным. Не просто треснувшим, а раздробленным в пыль, убитым собственными ожиданиями и ледяным молчанием отца. Я был конструктором Лего, который дали ребенку, и он собрал его по своему желанию — неправильно, криво, деталью, которая не подходила ни к одному механизму. И я помню, как он нашел меня. Как он, этот уличный парниша, этот хаос во плоти, подошел ко мне и начал заклеивать меня. Он использовал не клей, не слова утешения. Он использовал себя. Он лепил на мои раны свои грубые пластыри — свои взгляды, свои прикосновения, свою ярость, свою заботу. Он делал это так обильно, так щедро, наслаивая пластырь на пластырь, что я перестал видеть шрамы. Я перестал чувствовать боль, гниющую внутри меня. — Так у нас комната 23, — сказал он тогда, вертя ключ в руках, и в его голосе была та самая смесь наглости и обещания. — Надеюсь, тут только одна кровать, — ответил я. И это была не шутка, это была необходимость. — Даже будь у нас не одна, — он ухмыльнулся, прижимая меня к двери, — ты думаешь, мы смогли бы спать вместе в разных кроватях? Мы бы притянулись. — Заходи уже, пока нас не застукали, — прошептал я, оглядываясь на коридор. — О, теперь ты печешься об этом? — его рука скользнула ниже, дразня. — Нет, — я посмотрел ему в глаза, сжигая мосты. — Я могу отсосать тебе даже на поле, перед всей командой... — Больной извращенец... — выдохнул он, и его зрачки расширились. — Но мне нравятся твои мысли... — Так завтра утром... — Нет. Даже не приближайся ко мне на тренировках, — он пытался быть строгим, но его тело говорило об обратном. — Но ты ж сам сказал... — Заходи уже, я не могу терпеть, — я втолкнул его в номер. — С душа? — Если дойдем... Иногда я даже не мог вспомнить, отчего я был таким сломленным. Память о боли стиралась, вытесняемая его присутствием. Было ли это от того, что я ждал его настолько долго, целую вечность своего одинокого детства? Или от того, что я в принципе не думал, что в этом мире существует что-то, что дает жизнь? Я думал, жизнь — это то, что нужно перетерпеть. Я не знал, что она может быть такой — горячей, вкусной, наполненной смыслом, даже если ты теряешь ту свою нить, связывающую тебя с реальностью, даже если земля уходит из-под ног. И да, сейчас у меня весь мир ушел из-под ног... Потому что теперь моей землей был он. И тем самым, когда этот человек закрывал меня в своих объятиях, когда его руки смыкались на моей спине, создавая кольцо безопасности, я замирал. Я не мог пошевелиться. Я даже дышал через раз. Возможно, я боялся. Я испытывал иррациональный, животный ужас от мысли, что он уплывет. Что он рассыплется, как мираж, как сон, который тает при первых лучах солнца. Что я открою глаза, и мои руки схватят пустоту. Я боялся разрушить ту манию, которую я возжелал, которой мне не хватало всю жизнь. Я пил его присутствие, как воду в пустыне, и никак не мог напиться. Мы были глубоко закрыты. Мы создали свой собственный кокон, отвергнутые тем миром, который требовал от нас соответствия, правил, ответственности. Мы отвергли их предложение на мир. Мы хотели воевать, драться за свободу, которая нам нужна, и возвести наше королевство, и создать свой мир, свой дом — дом на берегу у озера. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что всё, что происходило снаружи — учеба, ярды, сплетни, сущность, которая нам никогда не была необходима — было даже не необходимо. Это был фон. Серый шум. Жизнь происходила только тогда, когда мы были вдвоем: глаза в глаза, губы об губы, дыхание к дыханию, стук к сердцу, рука к груди, и мысли о тебе, и твой взгляд внутри меня и тем же сжигающим внутри тебя я был готов, чтоб она была вечность…. Вечность… В тебе… — Почему ты такой красивый? — шептал он, касаясь моего лица, словно не веря, что я реален. — Почему ты такой милый? — отвечал я, целуя его пальцы. — Почему ты такой сексуальный? — Почему ты такой... — стон прервал мои слова, когда его рука коснулась меня там, где я горел. — Почему ты такой ахуенный... — Заткнись... — просил я, теряя рассудок. — Почему? — Я не могу думать, когда ты так смотришь. — А если я возьму это в рот? — его голос стал ниже, опаснее. — То тогда ты заткнешься... — Я могу говорить и сосать твой хуй... — Как? — я задыхался. — Как Чупа-чупс? Банан? Глубоко? Медленно? В глотку? Но я не достиг такого уровня... — Блять... — он простонал, прижимаясь лбом к моему животу. — Почему ты такой прекрасный. — Возможно, из-за этого? И тем нашим началом, точкой абсолютного слияния, стала та поездка. Холодная, наглухо забытая богом и людьми местность. Горный лагерь, затерянный в снегах, куда мы приехали, чтобы сбежать, но нашли себя. Команда, эти шумные, веселые идиоты, даже не подозревала, что дала нам. Они не знали, что дали нам ту возможность, которой нам не хватало в душном городе, под прицелом глаз и насмешек. Там, среди белого безмолвия, мы нашли обилие страсти. Мы нашли жаркость ночей, которая была такой интенсивной, что казалось, мы можем растопить ледники одним прикосновением. Те ночи... я буду хранить их в памяти как святыню. Они останутся навеки запечатанными в наших сердцах, как секрет, который мы унесем с собой, когда это время закончится. Это было местом, где наша суть переплелась, где границы, разделявшие нас, стерлись окончательно, оставив лишь единое, пульсирующее пространство общей памяти и общего желания. Не просто тела, сплетенные в темноте комнаты, не просто касания, от которых вспыхивала кожа, словно сухая трава от искры. Это было нечто большее. Это была карта новых земель, который нужно открыть, обследовать, расширять границы, как Колумб, который открыл Америку, которую мы открывали друг в друге. Я чувствовал, как его дыхание становится моим, как его сердцебиение подстраивается под мое, создавая ритм, древнее самой жизни. В тот момент, когда он был во мне, когда он двигался, подчиняясь не разуму, а инстинкту, я знал: то, что происходит здесь, не сможет разрушить ничто. Ни время, которое безжалостно стирает города и империи. Ни люди с их мелочной жестокостью и непониманием. Ни даже смерть. Мне так казалось в тот момент. Момент, когда всё остальное — все эти внешние атрибуты успеха, весь этот шумный, требовательный мир — было уже неважно. Мир сжался до размеров этой кровати, до запаха его кожи, пропитанной мускусом и моей любовью, до тепла его рук, которые держали меня так, словно я был единственным смыслом в его штормовом море. В этом году мы выиграли так же долгожданный кубок. Мы стояли на подиуме, ослепленные прожекторами, оглушенные ревом толпы, которая скандировала наши имена, превращая их в молитву. Золотое конфетти падало с неба, как дождь, команда плакала от счастья, обнимались, поднимали нас на руки, как героев. Это был пик. Вершина. То, к чему я должен был стремиться всю свою жизнь по прихоти моего отца или этого мира. Но для меня те эмоции, тот триумф, та слава были лишь бледной тенью. Они были плоскими, картонными, лишенными объема и вкуса. Настоящая жизнь была в другом. Настоящая жизнь пульсировала там, где никто не видел. Те эмоции, которые я испытывал на подиуме с кубком в руках, были лишь малой, ничтожной частью того, что Лео подарил мне в тот вечер и тех дней далее, пока мы были там. Он подарил мне лучшую часть себя. Не ту, которую видели другие — дерзкую, грубую, защищенную сарказмом. Он подарил мне свою уязвимость. Свою нежность, которая была острее ножа. Он подарил мне те стоны, которые он заглушал своим ртом, своим языком, проникая в него глубже, чтобы заглушить звук, чтобы не слышали соседи за тонкими стенами. Те самые соседи, которые сейчас аплодировали нам, считая нас героями этого вечера, не подозревая, что настоящая победа, настоящая, разрывающая аорту эйфория, случилась не здесь, под прицелом камер, а там, в темноте, в свете лунной свети, которая показывала нас этому миру, но увы, мир был слеп, где мы сгорали и возрождались из пепла. Те чувства, которые я испытывал, когда мы были единым целым, когда я чувствовал его внутри себя, заполняющего каждую пустоту, каждую трещину моей души, были сильнее всего. Сильнее, чем тот момент, когда я впервые пошел против воли отца и высказал ему всё, что накипело. Сильнее, чем когда я вышел на поле с травмой и доказал миру, что я не тот хрупкий мальчик, которого они хотели видеть. Да, этот ваш «золотой мальчик», ваш безупречный капитан, стонал от счастья, выгибаясь дугой, при каждом сдвиге тела Лео, от каждого движения его рук, которые вы, слепые глупцы, считали грязными. Вы решили, что он — отброс? Что он недостоин вашего внимания и времени? Вы ошиблись. Вы фатально ошиблись. Я дам ему то, чего вы не увидите, и то, что он заслуживает. Я верну ему всё то тепло, всё то признание, которое вы отобрали у него. Я вознесу его на вершину, выше любых кубков и медалей. Мы будем стоять там вдвоем, и мы будем теми детьми, которыми вы забыли быть, заигравшись в свои взрослые, скучные, лицемерные правила. Мы будем теми, кто посмел. Я буду лежать под этим величием, под весом его любви, и буду кричать миру — беззвучно, каждым взглядом, каждым жестом, каждым ударом сердца — что вы не понимаете. Вы не понимаете, насколько он прекрасен. Что его красота, его сломанная, дикая, неправильная красота затмевает тот алый закат, который я готов нарисовать кровью ваших сердец, если кто-то посмеет хоть пальцем тронуть его. — Больно? — спросил он тогда, замирая, и в его голосе было столько трепета, столько священного ужаса перед тем, что он может причинить мне вред, что я чуть не заплакал от благодарности. — Нет... — прошептал я, и это была правда. Боли не было. Было только чувство переполненности. Чувство, что я наконец-то дома, в том месте, для которого я был создан. — Тогда не кричи... так... — его дыхание сбилось, он терял контроль, его движения стали хаотичными, жадными, и это было самым прекрасным зрелищем на свете. — Я не могу... я хочу кричать, — выдохнул я, царапая его плечи. — Я хочу, чтобы все слышали. Нас же могут услышать... Я потянулся к нему, ища его губы, желая слиться с ним окончательно. — Тогда закрой мой рот... Пожалуйста. Сделай это. И он закрыл. Своим поцелуем. Своей властью. Своей любовью, которая была тяжелее гранита и легче воздуха. Я уведу тебя отсюда, Лео. Я клянусь. Я уведу тебя с собой, в то место, где только я буду иметь право лицезреть твою красоту, где никто больше не подойдет к тебе с осуждением или пренебрежением. Мы создадим свой храм, свой алтарь, где будем молиться друг на друга. Мы закончили этот год, поставив жирную, красивую точку. Кубок стоял на полке, но он был просто металлом, холодным и бездушным. А потом пришло то, чего мы ждали с замиранием сердца. То, что было важнее любого чемпионата, важнее любых наград. Письмо. Оно лежало в почтовом ящике, белое, плотное, официальное. Мы открыли его вместе, дрожащими руками. Мы поступили. В один колледж. Вдвоем. Это был прекрасный день. Я помню, как солнце играло в его волосах, делая их похожими на расплавленное золото, как он смеялся, читая строки о зачислении, и этот смех был лучшей музыкой. Я назвал этот день вторым самым лучшим в моей жизни. (Первым навсегда останется тот, когда он впервые поцеловал меня в машине под дождем, подарив мне надежду). И после всех событий, после всех тех испытаний, которые ломали нас и строили заново, после страха, погонь, драк и побед, я понял одно. Он показал мне свой мир. Мир, который снаружи казался маленьким, тесным, опасным, полным углов и шипов. Но внутри... Внутри он был таким огромным, таким необъятным, полным света, любви и жертвенности, что у меня кружилась голова. В его мире я был свободен. В его мире я был собой. Он сделал меня самым счастливым человеком в этом мире. И я знал, что пока он рядом, пока я могу держать его за руку, пока я могу смотреть в его глаза и видеть там свое отражение — я непобедим. Наша история не заканчивается титрами. Она только начинается.

КОНЕЦ ПРОЛОГА