SCAM

Арон Стерлинг. Темнота была не просто черной, она была густой, плотной и пыльной. Она пахла чем-то старым, как заброшенный чердак, куда годами не ступала нога человека. На голове у меня был мешок. Грубая ткань лезла в рот, царапала лицо, забивала нос. Дышать было почти нечем, каждый вдох давался с трудом, словно воздух заканчивался. Мои руки связанны за спиной жесткой веревкой. Она врезалась в кожу запястий так сильно, что я уже давно перестал чувствовать пальцы, они просто онемели и стали чужими. Я сидел на жестком, неудобном стуле, не понимая, где я нахожусь, как я сюда попал, и почему мое сердце колотится так сильно, словно хочет сломать мне ребра изнутри и выпрыгнуть наружу. Вдруг резкий, грубый рывок сорвал мешок с моей головы. Яркий, белый свет ударил по глазам, ослепляя меня. Я заморгал, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь слезы, выступившие от рези в глазах. Передо мной стоял мужик. Здоровый такой, черный, тяжелый, как огромный шкаф, который невозможно сдвинуть с места. На нем было столько золота, что смотреть больно. Массивные цепи на шее висели тяжелыми гроздьями, на каждом пальце по кольцу с камнями, зубы сверкали металлом, когда он скалился. Он выглядел так, будто ограбил банк, вынес оттуда всё, что блестело, и решил нацепить на себя, чтобы показать, какой он богатый и крутой. Это выглядело глупо, нелепо, как будто толстый но бедный пацан дорвался до денег и решил поиграть в настоящего гангстера, нацепив на себя всё самое дорогое, что нашел. Но мне было не смешно. От него веяло такой опасностью, что у меня внутри все сжалось в ледяной комок. В его глазах была пустота, мертвая и холодная, а в руке он держал пистолет. Тоже золотой, блестящий, пошлый и страшный. Дверь сбоку открылась с протяжным, противным скрипом. Двое парней втащили в комнату еще один стул. На нем сидел второй человек, тоже с мешком на голове и связанный по рукам и ногам. Его поставили рядом со мной, я даже почувствовал тепло, исходящее от его плеча, чувствовал, как человека трясет крупной дрожью. И тут меня накрыло. Я вдруг понял всё. Я понял, почему я здесь, я понял, кто этот второй человек, чье лицо скрывалось под мешком, и я понял, что нам конец. Золотой мужик подошел к тому, второму. Он начал орать, брызгая слюной, его лицо исказилось от ярости. Он кричал что-то про товар и бабки, про то, что его кинули, что его предали. — Где мой товар? — ревел он, и его голос бил по ушам отбойным молотком. — Отвечай, сука! Удар. Он с размаху ударил того парня рукояткой пистолета по голове, прямо через мешок. Звук был глухой, влажный, тошнотворный — звук металла, ударившегося о кость. Голова парня дернулась. — Где товар?! — снова заорал мужик. Удар. Еще раз. И еще. Я хотел закричать, хотел вскочить, закрыть его собой, остановить это безумие, но мое тело меня не слушалось, я сидел, как парализованный, прикованный к этому чертову стулу. Внутри меня все разрывалось от боли. Каждый удар по нему отдавался во мне, словно били меня самого, словно ломали мои кости. Я плакал. Горячие слезы текли по щекам, но я не мог издать ни звука. Горло перехватило спазмом. Почему мне так больно за него? Почему я хочу, чтобы били меня, а не его? Мужик отошел на шаг, дыша тяжело, словно загнанный зверь. Поднял свой золотой ствол, направил его прямо в голову человеку в мешке. Передернул затвор. Этот звук — металлический, сухой щелчок — в наступившей тишине прозвучал как гром. Как выстрел. Как сломанная жизнь. Всё вдруг стало медленным, тягучим, вязким, как будто мы оказались под водой, на самом дне океана. Звуки исчезли, остался только гул крови в ушах. Я видел вспышку. Огонь вылетел из золотого дула, яркий, слепящий. Казалось, что пистолет стреляет расплавленным золотом. Но это было не золото. Из дула вылетела смерть. Человек в мешке дернулся от удара пули. Его голова качнулась. И он начал медленно, очень медленно, неестественно поворачивать голову ко мне. Я знал, кто там. Я с ужасом осознавал, чьи глаза я увижу под этой грубой тканью... — А-А-А!!! Я подскочил на кровати, хватая ртом воздух, задыхаясь, как рыба, которую вытащили на берег и бросили на песок. Сердце долбило в грудную клетку так сильно, что было больно дышать, казалось, ребра сейчас треснут. Я был весь мокрый, холодный пот тек по спине ручьями, пропитывая футболку насквозь. Простыня подо мной была влажной. Это был сон. Просто сон. Но он был таким реальным, таким живым, таким осязаемым, что я все еще чувствовал запах пыльного мешка в носу, все еще видел эту яркую вспышку огня. Я чувствовал ту дикую, разрывающую боль в груди, когда пуля попала в того человека. Словно мне вырвали сердце из груди голыми руками. Я сидел в темноте своей огромной, пустой комнаты, пытаясь успокоиться, пытаясь заставить легкие работать. Часы на тумбочке светились ядовито-зелеными цифрами: 3:45. До утра было еще далеко, целая вечность темноты и тишины. Но я не мог спать. Я не мог оставаться один на один с этими мыслями. С тем жасом, что всё еще стоял перед глазами. Мне нужен был Лео. Как воздух, как вода, как доза для наркомана. На озере, когда мне снились кошмары про маму, я слушал его сердце, прижимался ухом к его груди, и этот ритм меня успокаивал, возвращал к жизни, давал понять, что я не один. А сейчас его не было рядом и меня трясло, как наркомана в ломке. Я схватил телефон дрожащими руками, едва не выронив его. Экран вспыхнул, резанув по глазам ярким светом в темноте. Сообщения от него. *«Давай вместе в первый день пойдем».* *«Я говорю это из-за того, что мне лень тащиться самому, поэтому хочу с тобой».* И последнее, самое важное, пришедшее позже всех: *«Люблю тебя».* Я смотрел на эти буквы, перечитывал их снова и снова, впитывая каждое слово, и меня начало потихоньку отпускать. Он жив. Он здесь. Он любит меня. Этот кошмар — просто бред моего воспаленного мозга. Я набрал ответ, стараясь попадать по кнопкам непослушными пальцами: *«Конечно, заберу в 7. И я тебя люблю».* Отложил телефон на тумбочку. Спать больше нельзя. Если засну — опять увижу это чертово золото, мешок и выстрел. Я не выдержу этого снова. Мне нужно начать все заново. С чистого листа. Я сменю номер. Возьму 13. Чертова дюжина. Пусть все думают, что это плохая примета, крутят пальцем у виска... А для меня это будет знак. Знак того, что я не боюсь. Я выиграю этот чертов кубок. Ради нас. Ради того, чтобы мы с Лео могли пойти в один колледж, чтобы наш план сработал и мы вырвались отсюда. Из этого города. Из этой жизни. Я встал, натянул кроссовки и вышел на улицу. Побежал. Я бежал по темным, пустым улицам, пока в легких не начался пожар, а ноги не налились свинцовой тяжестью. Мне нужно было вытравить из головы этот кошмар, выжечь его физической усталостью. Заменить душевную боль болью в мышцах. Вернулся домой, когда уже начало светать. Небо стало серым. Принял душ, смывая с себя пот и остатки ночного страха. Оделся. Телефон пискнул коротким сигналом. Лео. *«Долго ждать? У нас 7 утра».* Я улыбнулся, глядя на экран. Впервые за это долгое, страшное утро. *«Выхожу».* Наш новый сезон начался. И я был готов ко всему. К любой игре, к любой борьбе. Лишь бы он был рядом. *** Я открыл дверь машины, и холодный, сырой воздух утра ударил в лицо, но я даже не поморщился. Лео стоял на крыльце дома тренера, закутанный в свое огромное худи. Сонный, взъерошенный, похожий на большого, недовольного кота, которого выгнали на улицу с ни свет, ни заря. Он щурился от серых лучей солнца, проглядывающих сквозь облака, но когда его взгляд наткнулся на меня, лицо изменилось. Губы дрогнули, растягиваясь в ленивую, теплую улыбку и этот момент стоил всех бессонных часов и всех кошмаров, которые мучили меня ночью. — Теперь моя очередь заботиться о тебе, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо, но уверенно, словно я наконец-то нашел твердую почву под ногами. Я улыбался. Я был искренне, до боли в ребрах рад видеть этого человека. Он был моим смыслом. Тем, кто взял мой черно-белый, выцветший, монохромный мир, похожий на старую кинопленку, и раскрасил его такими яркими, ядовитыми цветами, что у меня рябило в глазах. Мой Лео. Я был готов отдать ему всё: свое время, свое сердце, свою чертову жизнь. Каждый вздох и каждый удар пульса, если это потребуется. Лео спустился по ступенькам, лениво потирая глаза кулаком. — Ты че сегодня такой довольный, Кэп? — фыркнул он, и его голос был хриплым со сна. — Снилось, как мы трахались, или че? — Я делаю это, потому что хочу, — ответил я, не отводя взгляда, прожигая его насквозь. — Теперь я буду заботиться о тебе. И мне плевать, если нас увидят. Мне плевать на всех. Я хочу прожить эту жизнь рядом с тобой, Лео. Я сделал шаг назад. И медленно, торжественно опустился на одно колено. Прямо на грязный, мокрый асфальт, перед домом тренера, на глазах у просыпающейся улицы, где уже начинали мелькать редкие машины. — Ты выйдешь за меня? — спросил я громко, четко, разделяя каждое слово. Чтобы слышали не только мы, но и весь чертов мир, который уже не раз пытался нас разлучить. Для других это была шутка. Глупый прикол двух школьных друзей, идиотская выходка подростков. Но для меня это было серьезнее, чем клятва в суде, серьезнее, чем молитва. Я не понимал до конца, почему делаю это именно сейчас, зачем этот спектакль. Но мне нравилось. Мне нравилось, как Лео замер, раскрыв рот, как его глаза расширились от шока. Нравилось, что мне абсолютно плевать на реакцию прохожих, которые начали оборачиваться, замедлять шаг и хихикать. Пусть смеются. Пусть думают, что я тупой, пьяный или сумасшедший. Мне было важно только одно — что он ответит. Лео смотрел на меня сверху вниз. Он улыбался, но в этой улыбке была растерянность, смешанная с паникой. Он пытался понять: я рехнулся окончательно или это новый, запредельный уровень нашего общего безумия? — Ты че, Кэп? — прошипел он, нервно оглядываясь по сторонам, словно искал укрытие от насмешливых взглядов окружающих. — С утра с предложением? Я не просил тебя приходить ко мне с кольцом. И будь добр, встань уже! Мы поняли, что ты тоже умеешь шутить. Мне уже стремно от тебя, чувак. Он нервничал. Ему было неловко, плечи напряглись. — Пока не ответишь, я не встану, — сказал я упрямо, не сдвинувшись ни на сантиметр. — И мне безразлично мнение остальных. Я не буду скрывать свою любовь к тебе, Лео. Больше не буду. Лео понял. Он увидел это в моих глазах — я не играю. Я серьезен до дрожи, до боли в костях. Его это пугало и притягивало одновременно, словно магнитом. Он видел, как люди на остановке начали доставать телефоны, как соседская собака залаяла, чувствуя напряжение. Он наклонился ко мне, приблизившись вплотную, и заговорил быстро, тихо, нежно, так, чтобы никто, кроме меня, не услышал этот шепот. Шепот, который был важнее крика: — Арон... да. Да, черт возьми. А теперь заводи свою машину и погнали в школу. Хватит этот цирк устраивать. Пожалуйста. Я поднялся. Колени — в пыли и влаге, джинсы испачкались, но мне было все равно. Я хотел сказать ему, что это не цирк. Что я серьезно. Что я счастлив так, как никогда не был, что меня распирает от этого чувства. Но я промолчал. Я видел краем глаза, как дернулась занавеска в окне тренера. Возможно, он видел нас. Возможно, завтра вся школа будет гудеть о том, что Стерлинг и Уильямс сошли с ума. И пусть. Мы знали правду, и этого было достаточно. Я открыл перед ним дверь пассажирского сиденья, как джентльмен. Лео сел, бурча что-то невнятное под нос, но я видел, как он старается скрыть улыбку, в воротнике худи. Я обошел машину, сел за руль, чувствуя, как адреналин все еще гуляет в крови. Лео тут же врубил свою музыку на полную, отрезая нас от внешнего мира тяжелыми басами, создавая наш собственный вакуум. — Че за хуйню ты исполняешь? — перекрикивая музыку, накинулся он на меня, как только мы тронулись. — Какого хуя ты делаешь, Арон? Мы же обсуждали! Мы договорились держать всё это в тайне! Зачем ты, блядь, это устроил? Что ты хотел этим доказать? Он злился. И имел на это право. Мы и так ходили по лезвию ножа, а я только что начал на нем танцевать. — Я тоже по тебе скучал, — ответил я, не глядя на него, улыбаясь дороге, которая расстилалась перед нами серой лентой. — Ну, когда мы поженимся? Выберем дату? Я игнорировал его гнев, потому что он был прав, и мне нечего было возразить по существу. Поэтому я просто включил дурака, прячась за маской беззаботности. — Если так пойдет... — Лео выдохнул, откидываясь на сиденье и закрывая глаза. — То на следующее утро ты придешь со священником. И, пожалуйста, не делай этого. Ты, блядь, меня до инфаркта доведешь. Как ты вообще до этого додумался? Твоя больная голова не дает покоя ни тебе, ни мне? — Просто... — я на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на него, впитывая каждую черту его лица. — Увидев тебя, я подумал: я хочу всю жизнь прожить с тобой. Идея со священником, кстати, интересная. Задумка топ. Может, завтра найду кого-то? Если нет, приведу Чейза. Он любит болтать, сойдет за проповедника. Он же любую чушь скажет с умным видом. Мы переглянулись. И рассмеялись. Оба. Громко, искренне, до слез, до коликов в животе. Напряжение, которое висело между нами, лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя легкость. — Мы можем прожить вместе без этой хуйни, — сказал Лео, отсмеявшись, и его голос стал мягким, глубоким. — Так что просто будь рядом. Всегда. Окей? — Всегда, — повторил я, как клятву, как молитву. — Всегда... Он придвинулся ближе, перегнулся через центральную консоль. Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, нежно массируя, поглаживая кожу. Это было именно то, чего мне не хватало. Последняя деталь пазла. Пазла моего охуенного, безумного утра, которое я собрал своими руками, наплевав на все правила. *** Тренировка выжала из меня всё. Я сидел на скамье в раздевалке, и мои руки висели плетьми, отказываясь подчиняться. Мышцы горели, в голове стоял гул, и даже просто встать, казалось непосильной задачей. Я был пуст. Я был просто оболочкой, которую набили усталостью. Парни переодевались, болтали, хлопали шкафчиками. Звуки долетали до меня как будто сквозь слой ваты. Один за другим они уходили, оставляя после себя запах пота и дезодоранта. Лео стоял у выхода, разговаривая с Чейзом и Броком. Он смеялся над чем-то, но его взгляд то и дело возвращался ко мне. Он ждал. Он всегда меня ждал. Когда дверь за парнями закрылась, Лео подошел ко мне. Медленно, бесшумно, как тень. Он окинул меня взглядом, в котором не было жалости, только спокойное понимание. — Помочь? — спросил он тихо. — Буду признателен, — выдохнул я, чувствуя, как благодарность разливается теплом в груди. Он начал помогать мне. Стянул пропотевшую джерси, осторожно, чтобы не задеть ушибленное плечо. Подал чистую футболку. Его движения были уверенными, хозяйскими, но в то же время невероятно нежными. Потом он опустился на одно колено передо мной. Взял мою ногу, поставил себе на бедро. Начал зашнуровывать кроссовки. Меня накрыло дежавю. Я вспомнил тот день. Наше первое знакомство. Раздевалка, боль в боку, и он — грязный, чужой, пугающий — завязывает мне шнурки. Тогда я хотел оттолкнуть его. Тогда я боялся его прикосновений. А сейчас... сейчас я не мог представить свою жизнь без этих рук. Я смотрел на его макушку, на темные, жесткие волосы, и меня затопило такой нежностью, что стало трудно дышать. Я протянул обе руки и медленно, почти невесомо коснулся его головы, обхватывая ладонями его лицо, заставляя поднять взгляд. — Лео... — прошептал я. Он поднял голову. Его глаза были темными, внимательными. — Да? — Мне повезло встретить тебя, — сказал я, и это была самая честная вещь, которую я когда-либо говорил. Лео усмехнулся, и в уголках его глаз появились морщинки. — Скажи спасибо тренеру. Он привел меня сюда. Вытащил из дерьма. — Спасибо ему, — кивнул я серьезно. — И тебе. Что ты есть. Что ты остался. Он улыбнулся. Шире, теплее. Завязал последний узел, хлопнул меня по колену. — Все готово, Кэп. Я не убрал руки. Я наклонился и поцеловал его в лоб. Это был не поцелуй страсти, это был поцелуй благодарности. Поцелуй-печать. — Назови меня Кэпом... — попросил я тихо, глядя ему в глаза. — Хочу для тебя всегда им быть. Только для тебя. Лео посмотрел на меня долгим, глубоким взглядом, в котором читалось всё, что он не мог сказать словами. — Я люблю тебя, Кэп. Мы вышли из раздевалки в тишину школьного коридора, и направились к машине. У нас был план. Простой и идеальный. Обрыв. Тишина. И мы. *** На обрыве было всё, что мне нужно. Ветер, запах озона и Лео. Мы сидели на капоте, свесив ноги, и смотрели на город, который расстилался внизу морем огней. Но я смотрел не на город. Я смотрел на Лео. Он был тихим сегодня. Слишком тихим. Что-то грызло его изнутри, какая-то мысль, которую он крутил в голове, как заезженную пластинку. Я видел это по складке между его бровей, по тому, как он кусал губу. Я хотел спросить. Хотел сказать: *«Что случилось? Почему ты грустный? Поделись со мной»*. Но я смолчал. Я не хотел нарушать этот момент. Эту хрупкую, звенящую атмосферу покоя, которая окутывала нас. Если он захочет — он расскажет. Я не буду давить. Я не буду требовать. Я просто буду рядом. Пока я смотрел на него, он вдруг повернулся. И улыбнулся. Эта улыбка... она сжирала все мои мысли, все мои страхи. Она согревала меня изнутри, как глоток крепкого виски, и оставляла пустым и пьяным. Я не мог думать ни о чем, кроме него. Он был моим наркотиком, самым лучшим, самым сильным, который не давал мне никто, кроме него. — Привет, — сказал он тихо. — Не скучно со мной? Я не ответил. Мне не нужны были слова. Я просто подвинулся к нему. Ближе. Вплотную. Я перекинул ногу через его бедра и сел к нему на колени, лицом к лицу. Медленно, тяжело, чувствуя каждое движение. — В твоих глазах я всегда найду покой, — прошептал я, глядя в его черные зрачки, в которых отражалась луна. Лео улыбнулся. Он обнял меня за талию, прижимая к себе, создавая единое целое из двух сломанных половин. И поцеловал. Это было медленно. Тягуче. Вязко. Как будто время остановилось, замерло, давая нам вечность. В этом мире не существовало ничего, кроме нас двоих. Не было города, школы. Не было прошлого. Были только наши губы, наше дыхание, сплетающееся в узел, наши сердца, бьющиеся в унисон в этом светлом, лунном, бесконечном моменте. *** Пять месяцев. Это время не пролетело — оно текло густой, золотой рекой, наполняя нас силой и уверенностью. Сезон был не просто успешным. Он был нашим личным крестовым походом, в котором мы не брали пленных. Мы прошли через плей-офф, как ледокол через арктические льды — медленно, неумолимо, разламывая оборону соперников на куски. «Норт Хиллс» больше не были просто школьной командой. Мы стали единым организмом, машиной, в которой каждый винтик знал свое место, а мы с Лео были её двигателем. Я помню каждую игру не как событие, а как физическое ощущение. Я помню вкус грязи на губах во время матча под проливным дождем, когда мяч выскальзывал из рук, как живая рыба, но Лео ловил его — в падении, в грязи, на грани фола — и вырывал победу на последних секундах, пока я орал от восторга, забыв о капитанской сдержанности. Я помню игру против «Тигров», когда солнце слепило глаза, но мы видели поле насквозь. Я раздавал пасы, не глядя, зная, что он будет там. Мы танцевали на газоне, и этот танец был смертельным для других. Мы уничтожали их защиту, ломали их волю, именно мы были королями этого мира, и никто не смел усомниться в нашем праве на трон. Но сейчас гул стадионов остался позади. Зимние каникулы. Неделя в горном лагере. Идея, которая казалась мне безумной — я ненавидел холод, я ненавидел снег, который забивается за шиворот, я ненавидел мокрые ботинки. Но я согласился. Потому что там был он. Я стоял у автобуса, переминаясь с ноги на ногу, выдыхая облачка пара в морозный, колючий воздух. Снег хрустел под подошвами, сухой и жесткий. Вокруг суетились парни, грузили сумки, смеялись, но я был в вакууме. — Заходите в автобус! — голос тренера прорезал морозную тишину. — Стерлинг, хватит считать ворон! Замерзнешь, заболеешь, и я тебя убью. Я не двигался. Я сканировал парковку взглядом хищника, потерявшего след. — Где Лео? — спросил я, чувствуя, как внутри начинает ворочаться тревога. — Он опаздывает. Тренер выругался себе под нос, доставая телефон замерзшими пальцами. — Этот парень... Он когда-нибудь сведет меня в могилу своей пунктуальностью. И тут я увидел его. Лео бежал через всю парковку, скользя по льду, едва удерживая равновесие. Его куртка была расстегнута, шарф развевался, как знамя, волосы торчали во все стороны, а щеки горели от бега и мороза. — Я тут! — орал он, размахивая рукой, и его голос был звонким, живым. — Я успел! Не уезжайте без звезды! Он подбежал к нам, запыхавшийся, виноватый, но с той самой невозможной улыбкой, от которой у меня таяло сердце. — Извините, тренер... — он согнулся, уперев руки в колени, восстанавливая дыхание. — Будильник... сдох. Или я сдох. Не помню. — В автобус, живо! — махнул рукой тренер, пряча улыбку в воротник куртки. — Пока я не передумал. Мы зашли внутрь. Тепло салона ударило в лицо, пахнуло бензином и старой обивкой. Мы прошли в середину, плюхнулись на сиденье, отгородившись от мира спинками кресел. Все знали, что мы друзья. Лучшие друзья. Неразлучники. Но никто, абсолютно никто в этом автобусе не знал, что скрывается за этим словом. Никто не знал, что мы были больше, чем друзья. Мы были больше, чем семья. Мы были одной кровеносной системой на двоих, и эта тайна, которую мы делили, грела меня сильнее, чем печка автобуса. — Привет, Кэп... — Лео расстегнул куртку, устраиваясь удобнее, и его колено привычно прижалось к моему. — Че лыбишься? Я так смешно бежал? Я смотрел на него, на капельки растаявшего снега на его ресницах, и не мог перестать улыбаться. — Я просто подумал... — прошептал я, наклоняясь к нему так близко, что мог почувствовать его запах — мороз и его собственный, теплый запах кожи. — Как бы ты отреагировал, если бы я прямо тут, при всех, тебя поцеловал? Лео нахмурился. Улыбка медленно сползла с его лица. Он знал, что я могу. Он знал, что я иногда теряю чувство стыда и адекватности, когда смотрю на него. И он боялся. Не за себя — ему было плевать на мнение стада. Он боялся за меня. За мою репутацию, за мое будущее, которое он оберегал с фанатичной преданностью. — Давай без этой хуйни... — буркнул он, толкая меня плечом, но не отодвигаясь. — Арон, держи себя в руках. Нас могут увидеть. Он полез в карман, долго копался там, потом достал спутанный комок проводов. Наушники. Он распутал их, сосредоточенно хмурясь. — На, — он протянул мне один наушник. — Покажу тебе свою любимую песню. Тебе понравится. Я уверен. Я вставил наушник в ухо. Заиграла музыка. Тихая, меланхоличная, тягучая. Billie Eilish — I Love You. Я посмотрел на него. Это была та самая песня. Та, которую я пел пьяным в караоке, когда смотрел на него со сцены. Та, которая стала нашим негласным гимном. Лео не смотрел на меня. Он отвернулся к окну, глядя на пролетающие мимо заснеженные ели, кажущиеся серыми от пасмурного неба. Но он перекинул руку через спинку моего сиденья, словно невзначай, и его пальцы коснулись моего плеча. Он придвинулся ближе. Так близко, насколько это было возможно в общественном месте, не вызывая подозрений. Его бедро плотно прижалось к моему, и это тепло проникало сквозь джинсы. Мы ехали в лагерь. Я ненавидел зиму. Я ненавидел холод, пронизывающий до костей ветер, мокрые ноги. Но сейчас, сидя рядом с ним, слушая нашу песню, я понимал, что мне все равно. Потому что со мной был тот, кто мог меня согреть. Я закрыл глаза и представил, как мы будем греться холодной ночью в домике. Два голых тела под одним одеялом, кожа к коже, дыхание к дыханию, прячась от всего мира. – Я счастлив, Лео, – сказал я. Он удивленно на меня взглянул. – Ты просто возбужден. – Нет – я счастлив. Возможно, это будет крутая поездка. Самая лучшая в моей жизни.