Да, я один.

Тело двигалось слишком машинально, чтобы объяснить его действия. Пространство плыло перед глазами, теряя четкость, распадаясь на пятна и размытые силуэты. Кровать, залитая лунным светом. Женщина на полу. Он даже не помнил, когда она успела сползти с него и почему теперь сидит, поджав ноги, прислонившись спиной к стене. Ее губы шевелились, но звука не было. Она что-то лихорадочно повторяла. Он споткнулся о ковер. Ладони ударились о паркет, но боли не последовало. Только глухая вибрация, ушедшая куда-то в локти. Он не заметил, как снова встал. Не заметил, как начал бежать. Бежать к злосчастной входной двери. В голове пульсировали мысли, тупые и навязчивые. Мысли обрывались, рассыпаясь в никуда, потому что он не знал, что именно собирается делать. Он знал, что за дверью стоит тот, кто недавно его навещал. Он вернулся.

Или не уходил вовсе…?

Тело трясло. Крупная дрожь поднималась от коленей к пояснице, от поясницы к груди. Жар охватил его сполна, и это был не тот приятный жар, что бывает после рюмки водки или бани, а липкий, болотный, высасывающий силы и оставляющий после себя только слабость. Лоб покрылся влагой, свитер прилип к лопаткам. Воздух в коридоре стал плотным, тягучим… Он почти дополз до двери. Не дошел, а именно дополз, цепляясь плечом за косяки, хватаясь за выступы штукатурки. Ступни скользили по холодному полу, и каждый шаг отдавался где-то в позвоночнике тупой, ноющей болью. Трясущимися руками он провел по двери. Сначала кончиками пальцев, от верхнего края до середины, словно решаясь встретиться лицом к лицу с тем, кто ждет его за дверью. Дверь была теплой. Это было неправильно, но под его пальцами пульсировало живое, почти горячее тепло, как будто с той стороны кто-то прижимался к двери всем телом, передавая свой жар через преграду. Он замер на секунду. Прислушался. Тишина. Нет. Не совсем. Что-то было. Едва уловимое влажное, прерывистое дыхание. Кто-то стоял в тридцати сантиметрах от него, разделенный только слоем прогнившей древесины и медной защелкой. Кто-то дышал. Тяжело. Злобно. Ждал. Терпел. Домовладелец медленно вжался в глазок. Зрачок расширился. Он зажмурился на мгновение, давая глазам привыкнуть, а потом распахнул веки шире, насколько это вообще было возможно. Из темноты проступило лицо. На нем не было привычной натянутой до ушей улыбки. На лице читалось нечто большее. Злость, негодование, отвращение, ревность. Впервые он видел его таким. Не карнавальным клоуном. А одержимым. Губы чужак беззвучно шевелились. Он не слышал слов, но почему-то знал, что это обращение. Личное. Интимное. Такое, каким шепчут на ухо перед тем, как перерезать горло. «Ты один?» - единственное, что раздалось громом среди урагана мыслей. В ответ - тишина. «У тебя есть мои люди?» Рука, все еще лежавшая на двери, зачем-то дернулась к защелке. «Нет!» - пронеслось где-то на периферии сознания. - «Бл, че ж я творю…» Но пальцы уже легли на холодный металл. Женщина на полу наконец заговорила. Голос прозвучал не в ушах, а прямо в затылке, будто она стояла за ним все это время: — Если ты его впустишь, милый… нам обоим будет очень туго. - Ее тон изменился. Пропала та ленивая, кошачья игривость. Появилось что-то наивно боязливое - Не стоит… Он почувствовал ее тепло раньше, чем прикосновение. Горячую ладонь, которая легла поверх его собственной, намертво припечатывая пальцы к дверной ручке. Девушка действовала аккуратно, нарочито ласково. Казалось, что она действительно волнуется. За них. За него. Что за всей этой холодной внешностью вдруг проснулось нечто человеческое. — Не смей. Треск. Сначала он не понял, что произошло. Просто в пальцах раздалась сильнейшая боль. Такая, от которой темнеет в глазах и перехватывает дыхание. Острая, белая, нестерпимая. Она осела где-то между фалангами и покатилась вверх по руке, достигая локтя, плеча, шеи, парализуя все на своем пути. Она сломала их. Не выкручивала. Не давила. Просто сжала. Ее пальцы, тонкие и изящные, сжались на его кисти. Он услышал, как хрустнули кости. Это сухой, неприятный звук, похожий на треск сухой ветки под ногами. Откуда у женщины такая сила? Откуда… Мысль оборвалась вместе с криком, который застрял в горле. Он попытался отдернуть руку, но не смог. Ее хватка была железной, неподвижной. Она не просто сломала ему пальцы, она удерживала их в сломанном положении, заставляя каждый миллиметр сломанной кости тереться о соседний. — Я же сказала, не смей, - повторила она, и теперь в ее голосе не было и следа нежности - Ты меня слышишь, малыш? Или мне придется повторить? Он свалился с ног. Женщина стояла напротив, не двигаясь с места. Ее тень накрывала его с головой, лишая последней иллюзии безопасности. Она смотрела на него сверху вниз. В этом взгляде не было ни жалости, ни гнева, ни даже того холодного расчета, который он видел минуту назад. Чистый экстаз. Вот что испытывала женщина напротив, наблюдая, как он испуганно пытается отшатнуться подальше от нее. Ее зрачки расширились, затопив радужку. Грудь тяжело вздымалась, но не от усталости, от возбуждения. Она прикусила губу, почти до крови, представляя, что сейчас будет делать с бедным щенком в тупике. И плевать ей было на запрет. Так или иначе умрет. — Ты даже не представляешь, как давно я этого ждала, - ее голос опустился на октаву, стал ниже, хриплее. Она сделала шаг вперед. - Эти игры в гостеприимство... Как же меня тошнило от собственной любезности. Она наклонилась, упершись руками в колени, заглядывая ему в лицо. Женщина видела сейчас в нем лишь ребенка, что ждет наказание за проступок. — А теперь, - прошептала она. - Теперь я могу быть собой. А ты можешь быть... полезным. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Сломанные пальцы пульсировали, и он вдруг понял, что не чувствует кончиков. Только боль. — че за нах... зачем? - выдавил он наконец, и голос его прозвучал так жалко, что ему захотелось застрелиться. Женщина выпрямилась, закинула голову назад и рассмеялась. — зачем? - повторила она, вытирая выступившие слезы. - О, милый. Ты же сам пригласил меня. Ты сам открыл дверь. Ты сам посмотрел на меня и подумал: «Она просто шлюха, которая хочет сигарет». Она опустилась на корточки напротив него, так близко, что он чувствовал жар ее тела - неестественный, будто внутри нее горел костер. — Ты же сам теперь прекрасно понимаешь, что я такое и зачем здесь. Давай же, скажем это вслух. Я… хочу… тебя… уб… Она не договорила. Дверь открылась. Громко. Резко. С треском. Ее лицо в миг изменилось. Озорство, что плясало в глазах, бесследно исчезло, сменившись животным ужасом. Ее рот не переставал что-то шептать про то, что так нельзя, вход запрещен и прочее, что он не смог разобрать. Бледный оказался высоким. Настолько высоким, что его макушка почти доставала до верхнего косяка, а плечи не вписывались в узкий проем старой двери. И так натянутая, будто не своя, кожа на его лице перекосилась от гримасы чистой ярости. Но самое пугающее, пожалуй, было в том, что ярость эта выражалась не в нахмуренных бровях, не в оскале, не в сжатых кулаках - во всем том, что привычно для человека. Нет. Все было не так. Его лицо оставалось почти спокойным. Мышцы не дергались. Челюсть не сжималась. Только глаза, помрачневшие, потухшие глаза смотрели сквозь женщину так, будто ее уже не существовало. Будто она уже была трупом, который просто еще не понял, что умер. Этот взгляд не спутаешь ни с чем. От него женщина, что была готова убить его минуту назад, вжалась в стену, как мышь. И шептала, шептала, шептала: — …ты не можешь… не можешь заходить… это мой дом… я первая… Мужчина не ответил. Он просто сделал шаг. Один. Рыжеволосая уже была готова возобновить свои протесты, если бы не одно «но». В тот же миг, когда она распахнула свой лживый рот, ее за волосы схватил бледный маньяк. Домовладелец не видел, как именно. Все произошло слишком быстро. Он только услышал сдавленный, булькающий звук, который вырвался из ее горла, когда ее голову дернули назад. А потом началось то, на что невозможно было смотреть, но невозможно было и отвернуться. Она закричала. Не тем кокетливым голосом. Не тем низким, хриплым шепотом. Это был крик, который вырывается из самого нутра, когда тело понимает, что сейчас будет больно. Очень больно. И никто не придет на помощь. Она дергалась в конвульсиях, умоляя оставить ее. На мгновение даже домовладельца пробрала жалость. Она была такой маленькой сейчас. Такой жалкой. Она пыталась кусать костлявую руку, вцепившуюся в ее волосы. Царапалась. Брыкалась. Все было тщетно. Бледный не замечал ее атак. Не реагировал. Он просто продолжал молча тащить ее к двери, медленно - потому что она цеплялась за все, за что можно - но уверенно. Будто приговор уже был подписан, и этот спектакль только формальность перед сытным ужином. Пожалуй, самое запоминающее из этого было то, как она держалась за дверной косяк. Пальцы побелели, ногти впились в дерево так глубоко, что, наверное, оставили борозды. Она умоляла о пощаде. Сбивчиво, захлебываясь слезами, обещая все, что только можно было обещать. Уйти. Не возвращаться. Отдать дом. Отдать душу. Милость никто не проявил. Он услышал удар. Слишком глухой для пощечины. Слишком мокрый для кулака. После этого она замолчала - на секунду, конечно же. А потом завыла. Иначе это нельзя было назвать. Выла, закрывая лицо руками, и сквозь пальцы сочилась кровь. Теперь, ко всему прочему, у нее были надломлены передние зубы. И сломан нос. Он слышал это по тому, как изменилось ее дыхание - теперь влажное, свистящее. Все это время домовладелец не знал, куда себя деть. Он просто сидел, сжавшись в углу, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел. Смотрел, как его спасает самый страшный кошмар. Возможно, из-за переизбытка чувств. Или из-за боли в кисти, которая поднималась к голове. Мир сначала потускнел. Краски поблекли. А после и вовсе накрылся белой пеленой. Дальше идут лишь обрывки воспоминаний.

Вспышка

Дверь закрылась. Громко так, что штукатурка на стенах содрогнулась. Тишина. Тяжелая, ватная. Снова темнота.

Вспышка

Кот лижет щеку. Шершавый, теплый язык проводит по скуле, по подбородку, по уголку губ. Мяукает. Нервно, требовательно, почти истерично. Так мяукают котята, когда потеряли мать. Сквозь пелену сознания пробивается мысль: он никогда так не мяукал. Никогда. Дверь опять открылась? Снова темнота.

Вспышка

Кот шипит. Спина выгнута дугой, шерсть дыбом. Он стоит между ним и дверью, маленький, смешной, абсолютно бесполезный. Но он стоит. Защищает. Из-за двери показались чьи-то длинные ноги. Бледные. Босые. Слишком длинные для нормального человека. Снова темнота.

Вспышка

Брыкается. Толкается. Пытается оттолкнуть. Но сил нет. Совсем. Рука будто тряпичная, сломанная, бесполезная - даже не поднимается. Ноги скользят по полу, не находя опоры. Кто-то подхватывает его под спину, под колени, приподнимает, и он чувствует себя ребенком. Маленьким, легким, беспомощным. Его настоятельно прижимают к груди. Тело взяло его на руки. Тело холодное. Такое холодное, что через свитер пробирает дрожь. Но почему-то это странно успокаивает. Как компресс на лоб. Как первый глоток воды после долгой жажды. Высоко. Так высоко, что пол где-то далеко внизу. И стены плывут мимо, и потолок нависает сверху, и он почему-то уверен, что его несут в спальню. Снова темнота.

Вспышка

Рай. Нежность, теплота откуда-то извне, откуда-то сверху. Чьи-то пальцы осторожно касаются его лба, его щек, его губ. Очень бережно. Очень боязливо. Будто он сделан из стекла. И… адская боль. Рука. Сломанная, изуродованная рука. Теперь она туго перемотана - чем-то пятнистым, похоже, это его одеяло. Болит. Пульсирует. Но трезвое сознание - то, которое наконец начинает возвращаться, выползая из белой пелены - сосредоточено не на этом. Кто-то стоит в углу комнаты. Высокий. Бледный. И улыбается. Это не та улыбка, которой его утром встречал иностранец - испуганная, кривая, болезненная. Это не та улыбка, с которой женщина прижималась к нему - хищная, сладкая, лживая. Это чистое обожание. Бледный мужчина стоит, прислонившись плечом к стене, и смотрит на него. Не на руку. Не на шею. Прямо в глаза. В его взгляде нет угрозы. Нет холода, который был там, на пороге, когда он вырывал женщину из дома. Только что-то теплое, почти человеческое, почти… одержимое. Но именно это делает происходящее таким неправильным. От его взгляда становится некомфортно. Не страшно - просто некомфортно. Так бывает, когда кто-то смотрит слишком долго, слишком пристально, слишком голодно. — Я наблюдаю за многими людьми. - Бледный делает шаг, и половицы даже под ним не скрипят. Вообще. Словно он невесомый. - Но они все… второсортный фильм для меня. Скучный. Предсказуемый. Я знаю, чем закончится каждая сцена, еще до того, как она начинается. Он останавливается посреди комнаты. Встает так, чтобы лунный свет падал на его лицо, и оно больше не кажется таким страшным. Почти человеческое. Почти красивое. — А ты… ты… Пауза. Долгая. Тягучая. Он смотрит на домовладельца так, будто перебирает в голове все слова всех языков мира и не может найти подходящего. — Ты просто мой. Правая стена рухнула. Не затрещала. Не накренилась. Не осыпалась кирпичами. Просто рухнула. Ровно, целиком, как декорация в театре, когда спектакль закончился. За ней оказался не соседний дом, не улица, не утренний рассвет. Бальный зал. Просторный. Светлый. С высокими потолками, с хрустальными люстрами, которые горят тысячами свечей. Такой, как в старых исторических картинах. Он не успел моргнуть, как левая стена тоже исчезла. Задняя и передняя - за ней. Все пространство вокруг изменилось. Он лежит в кровати. В той самой, продавленной, с порванным одеялом. Но кровать теперь стоит посреди бального зала, на паркете, начищенном до зеркального блеска. Свечи отражаются в полу, и кажется, что он парит над бездной.

Заиграла музыка.

«Can Can» - тот самый безумный, задорный марш, под который пляшут канканистки, задрав ноги. Он узнает мелодию. Все узнают эту мелодию. Она врывается в уши и оставляет после себя громкий звон. И все вокруг затанцевали. Люди. Откуда здесь люди? Он не знает этих лиц. Не помнит, чтобы приглашал их. Они кружатся в вальсе, прыгают, хлопают в ладоши, смеются. Их платья и смокинги мелькают перед глазами цветным калейдоскопом. Они счастливы. Они не видят его. Или делают вид. Бледный вмиг тоже оказался в смокинге. Черный. Дорогой. Сидит на нем так, будто он родился в нем. Бабочка алая, словно свежая рана. Волосы зализанные назад, открывают его лицо - то самое, которое еще минуту назад было искажено яростью, а теперь… В голове не укладывается. Как это все могло произойти за буквально минуту? Секунду. Мгновение. Но что еще больше поражает - он стоит. Нет, не в кровати. Он стоит. На своих ногах. Босиком на холодном паркете. Он стоит… В свадебном платье. Воздух уходит из легких. Весь сразу. Он смотрит вниз и видит кипенно-белые кружева, корсет, стягивающий ребра, пышную юбку, которая расходится колоколом до самого пола. Фата длинная, прозрачная, с вышивкой касается его плеч и падает на спину. От ужаса он спотыкается. Подол путается в ногах, и он почти летит на паркет, готовясь разбить лицо, сломать еще что-нибудь, кроме пальцев, но… О чудо. Некогда бледный, скрюченный, а сейчас словно очеловеченный гость хватает его за талию. Сильно. Крепко. Но не больно. Удерживает от падения, прижимая к себе так, что кружева платья трутся о черную ткань смокинга. Приятный для глаз контраст. Он смотрит вверх, ведь бледный все еще выше, даже без каблуков, даже когда он сам в этом дурацком, безумном, свадебном наряде. Бледный изменился. Он… он действительно теперь похож на человека. Кожа плотно прилегает к телу, не обвисает, не отслаивается. Волосы аккуратно уложены, блестят под светом люстр. На щеках виднеются ямочки, которые появляются, когда он улыбается своей новой, но все той же широкой, человеческой улыбкой. — Ты так красив… - шепчет бледный, и в его голосе нет издевки. Ни капли. Только обожание. Все то же, липкое, безумное, которое теперь, в свете свечей и под музыку канкана, кажется еще более жутким. — Скажи «да», - шепчет он, наклоняясь ближе. - Просто скажи «да». А вокруг танцуют призраки. Или гости. Или это просто иллюзия. Музыка играет громче, быстрее. Свечи горят ярче. И сломанная рука, перемотанная одеялом, почему-то больше не болит.