Камакири

      Шелест страниц под пальцами Наои был единственным звуком в их покоях тем вечером. Он изучал детали предстоящей вылазки «Хэй» — зачистки старого хранилища, где, по слухам, засело проклятие, способное искажать пространство. План был, как всегда, безупречен по нескромной оценке самого Зенина: подавить, окружить и уничтожить. Риски рассчитаны, потери признаны допустимыми.       Ёко, сидевшая на своей половине кровати, украдкой следила за супругом. Её взгляд скользнул по разложенным перед ним схемам, задержался на отметках магических барьеров и предполагаемых точках входа. Что-то в этом безупречном чертеже заставило её нахмуриться. Смутное ощущение, осадок из её собственного опыта выживания: проклятия, манипулирующие пространством, ненавидят симметрию, они питаются непредсказуемостью.       Наоя отложил свиток, потянулся к чашке с остывшим чаем. В этот момент его взгляд на миг расфокусировался, скользнув по окну в ночную тьму. Ёко увидела свой шанс. — Точка входа «Тогэси». Она слишком очевидна для такого проклятия.       Зенин замер с чашкой в руке, поворачивая голову после небольшой заминки. — Что? — было произнесено таким тоном, что в одном слове ощущался приговор.       Ёко не опустила взгляд, но её поза стала чуть более собранной, готовой к удару. — Проклятия, искривляющие пространство притягиваются к асимметрии. Вход «Тогэси» это единственный вектор для наступления. Именно этого оно и ждёт, чтобы превратить точку в воронку.       Наоя отставил чашку. — Ты, — прохрипел он тихо, подчёркивая каждое слово, — со своим жалким опытом, осмеливаешься оценивать мои планы? Ты, которую привязали к этому дому, чтобы она не убивала людей и проклятий направо и налево? Твоё мнение здесь не просто не нужно, оно оскорбительно.       Его голос не повышался и от этого становилось только страшнее. — Твоё место молчать и выполнять то, что приказано. Если в следующий раз твой язык пошевелится без моего вопроса, я отправлю тебя на помощь к слугам, драить полы, как наверное и следовало поступить с самого начала. Твой рот всё ещё не заткнут, а в руках нет тряпки лишь потому, что от тебя и там никакого толку не будет. Поняла?       Ёко склонила голову в поклоне. — Поняла, господин.       Он ещё мгновение смотрел, проверяя, не тлеет ли в её глазах неповиновение, а затем, полный видимого презрения к её окружению, вернулся к своим планам.

***

      Неделей позже операция действительно зашла в тупик. Хранилище оказалось не ловушкой, а живым лабиринтом. Точка «Тогэси» стала кошмаром: пространство там замыкалось само на себя, и двое магов из группы едва не сошли с ума, пытаясь атаковать собственные отражения. План «подавить и уничтожить» буксовал. Потери, признанные «допустимыми», начали казаться неприемлемыми даже для Наои, когда они не приносили результата.       И тогда, в пылу тихого бешенства, в его памяти всплыло лицо жены и слова: «Оно ждёт именно этого. Это будет воронка».       Скрипя зубами от ярости на то, что эта вещь могла оказаться права, он отдал новый приказ — отступить от «Тогэси», создавая лишь видимость давления там, а основную силу ввести через вентиляционные шахты. Это было некрасиво, не соответствующе доктрине «Хэй», но это сработало. Проклятие, сфокусированное на ожидаемом прямом ударе, не успело перестроиться, и его тело было изгнано с минимальными потерями.       Вернувшись в поместье, Наоя ни словом не обмолвился об этом, никто из отряда не знал об источнике сей импровизации. Но когда той же ночью он вошёл в покои, где Ёко, как тень, сидела на своём месте, его взгляд, упавший на неё, был лишён части своей привычной ярости. В нём было неохотное признание. Не её ума — Боже упаси. Признание того, что даже у этого испорченного инструмента может быть своя острота, которую, возможно, не стоит полностью игнорировать. Проходя мимо, он бросил короткое: — Чай.

***

      В один из вечеров, когда Наоя находился в их общих покоях, он выглядел особенно подавленным, маскируя это лёгким раздражением на искривлённых губах и бутылкой саке. Ёко не видела, чтобы её Господин пил раньше. Это стал идеальный и, к тому же, единственный за всё их совместное время момент, чтобы подобраться к нему ближе.  — Позволите? — её голос прозвучал у него за спиной.       Наоя лениво повернул голову, чтобы ухватить её профиль боковым зрением, восседая в широком кресле. Он утвердительно промычал. Ёко ступила ближе, аккуратно положив ладони на массивные плечи, и начинав разминать их с силой, присущей бывшему воину. Наоя молчал, позволял. Мышцы под её пальцами едва заметно ослабили напряжение. Ёко была осторожна в каждом движении, пока её руки медленно спускались с плеч ниже, к груди, а от туда — к торсу, теперь двусмысленно поглаживая упругое тело. Наоя молчал, и стоя сзади, она не могла видеть выражение его лица.       Тогда Ёко осмелилась медленно обойти кресло. Их взгляды встретились лишь на секунду, прежде чем она отвела свой в пол. Таким Ёко видела Наою впервые: неопределённость, едва мерцающая за маской презрения.        Она взобралась к нему на колени, создавая давление своим весом между его бёдер, где уже чувствовала знакомое напряжение.  — Наглеешь, — презрительно бросил Наоя, но голос звучал слишком глухо.  — Я лишь хочу сделать вам приятно, Господин. Пока вы позволяете.        Она прогнулась в спине, впервые за всё их время вместе, позволяя себе запустить пальцы в его волосы. Зенин отрешённо смотрел куда-то мимо. Её губы прильнули во влажном поцелуе к напряжённой шее, поднялись по скулам, дошли до губ. Было страшно. Но Наоя молчал, а другого шанса могло и не быть. Она коснулась его губ сначала осторожно. Ответа не последовало, но и удара тоже. Её муж, всегда грубо берущий всё, что ему нужно, без церемоний, не терпящий непослушания, сейчас неподвижно сидел, принимая поцелуй, и даже начал лениво отвечать, обхватывая её губу, сплетая языки. Неизвестно насколько хватит его терпения, но дойти до этой границы теперь было для Ёко новой, смертельно опасной целью, граничащей с одержимостью.       Руки, всё ещё вплетённые в его волосы, слегка потянули голову назад. Жест немыслимой дерзости и в то же время, безмолвного доверия к его смирению в этот миг. Его дыхание слегка участилось, вырываясь в тишину комнаты горячим звуком.       Её пальцы скользнули с его волос, прошли по вискам, твёрдой линии челюсти, пока не наткнулись на пояс его кимоно. Ловким движением она развязала узел, ткань распахнулась, обнажив торс, покрытый шрамами и напряжёнными мышцами. Ёко не стала медлить. Она отодвинулась, опустилась на колени перед креслом, её глаза теперь смотрели на него снизу вверх, замершие на лице, в котором всё ещё боролись раздражение и та самая неопределённость.       Руки провели по его бёдрам, внутрь распахнутого кимоно, находя то, что искали. Наоя резко вдохнул, когда её пальцы обхватили его уже полностью возбуждённую плоть. Взгляд его, наконец, сфокусировался на ней, но он не остановил её. Лишь наблюдал, как его член, тёплый и тяжёлый, пульсирует в её ладони. — Ты… переходишь границы, — прошипел он, но в голосе не слышалось приказа. — Вы их уже позволили перейти, — с этими словами она начала медленно двигать рукой.       Но тут же остановилась, и вдруг, сделала нечто немыслимое. Сорвав с себя пояс кимоно — тонкий, но прочный шёлк, Ёко взяла его запястье. Не с силой, а намёком, застывшим в воздухе. Молчание Наои растянулось на целую вечность, наполненную лишь звуком их дыхания и тихим шорохом ткани. Потом он, почти незаметно, опустил веки. Это был его выбор, эксперимент над самим собой.       Дрожащими от адреналина пальцами она обвила поясом его запястье и притянула его к ручке кресла, сделав простой, но эффективный узел. Потом второе запястье. Он сидел, позволив ей связать себя, его руки теперь были прикованы к мебели. Грудь вздымалась глубже. — Так лучше? — её голос дрогнул. — Делай что хочешь, — отрезал он, отворачивая лицо, но напряжение в шее выдавало всё.       Теперь, чувствуя головокружение от власти и ужаса, Ёко поднялась. Она сбросила своё кимоно с плеч и снова взобралась на него, одно колено на подлокотник, а другую ногу подняла на спинку, и её влажное, горячее лоно оказалось в сантиметрах от его рта. Наоя замер, в его глазах, поднятых к ней, бушевала буря — гнев, презрение, вызов.       Первое прикосновение его губ к влажной плоти заставило её вздрогнуть всем телом. Он не сопротивлялся, наоборот, когда её уже мокрые складки коснулись его рта, язык сделал ленивое движение. Она издала сдавленный стон.       Опираясь руками на спинку кресла за его головой, она начала двигаться, находить ритм. Он подчинился и этому. Его рот и язык стали её инструментом. Он лизал, давил именно туда, куда она направляла себя движением бёдер, иногда резко, иногда плавно, полностью захваченная процессом, в котором она была хозяйкой положения.       Она смотрела вниз, на его лицо, прижатое к ней. Видела, как скулы напряжены, а веки прикрыты, скрывая взгляд. Этот могущественный, ненавидящий слабость и женщин маг, был здесь, связанный по своей воле, служа её удовольствию ртом и языком с сосредоточенной интенсивностью.       Ёко почувствовала, как спазмы начинают сжимать низ живота волнами. Она двигалась быстрее, пальцы впились в дерево спинки кресла. Стоны стали громче, откровеннее. И в самый пик, когда всё её тело затрепетало в конвульсивном наслаждении, она почувствовала, как его язык внутри неё совершил последний, точный толчок, выбив из её горла сдавленный крик.       Она обмякла, сползла с него, тяжело дыша. Опустилась на ковёр рядом с креслом, прислонившись к его ноге, не в силах пошевелиться. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только их неровным дыханием. Наоя сидел по-прежнему с привязанными руками. Он смотрел на её обессиленное, удовлетворённое тело. — Довольна?       Ёко, всё ещё не находя сил говорить, лишь слабо кивнула, прижимаясь щекой к его колену. Он сделал одно резкое движение руками, и шёлк лопнул с тихим щелчком. Освободив руки, он не встал, продолжал сидеть, выглядя непозволительно отрешённо.       В тот вечер тихий триумф прошептал: правила можно не только соблюдать, но и… переписывать, если делать это в полной тишине, под прикрытием показного подчинения. И Наоя, к своему собственному удивлению, или, возможно, к глубочайшему внутреннему презрению к собственной снисходительности, позволил.

***

      В середине сентября Ёко сильно заболела. Для клана Зенинов, где болеть считалось слабостью, её состояние было ещё одним тихим унижением. Её лечили, конечно. Маги-целители из вспомогательного состава приходили, глухо бормотали заклинания, гасили жар. Физически болезнь отступила за несколько дней, но слабость осталась ещё на долгие недели после.       Наоя в эти недели отсутствовал. Ни предупреждения, ни объяснения — мир не останавливался из-за болезни жены. Ёко и не ждала его, он никогда не рассказывал где и чем был занят, часто мог пропадать на несколько дней, или даже недель, как в этот раз.       Однажды в дверь постучали. Вошёл слуга, чьё лицо обычно выражало лишь благоговейный страх, но сегодня на нём читалась растерянность. В его руках был огромный поднос, а на нём идеальные, фрукты, будто только что сошедшие с витрины в Гинзе. Слуга молча поставил поднос на низкий столик рядом с её ложе и замер, не зная, что делать дальше. Ёко уставилась на это изобилие, и слабость на миг заменилась удивлением. — Это что? От кого?       Слуга вздрогнул. Его глаза метнулись к двери, затем к полу. Он побледнел, затравленно сглотнул. — Мне… мне просто приказали доставить, госпожа, — сдавленно пробубнил он, делая шаг назад. — Приказали. — Кто приказал? — настаивала Ёко.       Но слуга лишь панически замотал головой, сделал низкий, нелепый поклон и буквально выпорхнул из комнаты. Ёко осталась одна, глядя на эти неестественные дары. Ответ был очевиден — в поместье не было никого, кто посмел бы отдавать такие распоряжения от своего имени, и никто, кроме одной личности, не стал бы так глухо, через слугу, отправлять что-либо в её покои.       Ёко никогда, ни тогда, ни потом, не упоминала об этом инциденте. Безопаснее всего было стереть это из памяти, оставив лишь знание: даже болезнь и слабость не ускользали от его всевидящего внимания.

***

      Атмосфера в покоях была непривычно спокойной, Наоя сидел в своем кресле, просматривая сводки. Раздражения в его позе не было, лишь привычная, сосредоточенная уверенность. Ёко, уловив это редкое состояние, действовала без спешки, но с расчётом. Она подошла, чтобы налить ему чая, и её движение было чуть медленнее, чем обычно, а взгляд задержался на его лице дольше дозволенного. — Господин, — начала она, ставя перед ним лакированную чашку. — Планы по расширению влияния на западе… они идут успешно?       Наоя мельком взглянул на неё. Разговор о делах клана был нейтральной и дозволенной темой, конечно, если она не пыталась выражать своё мнение. — Сопротивление предсказуемо слабо, — отозвался он, отпивая. — Они не понимают, что время их устаревших методов прошло. Только сила и порядок, подобные нашим, определяют будущее. — И это будущее невозможно без соответствующего лидера в центре, — мягко продолжила Ёко. Она опустилась на колени рядом с его креслом, не слишком близко, выдерживая дистанцию. — Старейшины цепляются за традиции, которые ослабляют нас. Господин Зенин Наобито безмерно уважаем, но его эпоха подходит к концу.       Наоя замер с чашкой в руке, его глаза сощурились. Она говорила то, что он думал сам, но редко озвучивал вслух. — Опять лезешь с непрошеным мнением? — буркнул он, однако в тоне больше не слышалось запрета. — Я лишь говорю очевидное, — Ёко склонила голову, — Клан дрейфует без ясной цели. Если не вы, то кто? Кто из наследников или дряхлеющих старейшин? Клану придёт конец, или что хуже, медленное забвение. Лишь вы один достойны занять это место. Лишь вы обладаете необходимой силой и… видением.       Параллельно словам, она двинулась, приблизилась к нему на коленях, руки легли на его бёдра, а взгляд скользнул с лица вниз. Наоя наблюдал, в уголке губ играла тень удовлетворения от её слов и действий. Ёко наклонилась вперед, губы, едва коснувшись ткани над его солнечным сплетением, начали медленный путь вниз. Каждый поцелуй был лёгким и медленным. Она целовала его через ткань, чувствуя под ней твёрдый рельеф мышц, пальцы слегка зацепили пояс. — Они слепы, — прошептала она, останавливаясь у линии пресса, пока взгляд был направлен снизу вверх. — Они боятся силы, что должна вознести клан на новые высоты. — Развязала пояс и кимоно распахнулось. Теперь поцелуи ложились прямо на горячую кожу.       Наоя откинул голову на спинку кресла, а его веки прикрылись. Он не издал ни звука, но грудь поднималась и опускалась чуть глубже. — Только вы… — голос стал тише, губы опустились ещё ниже, к линии, скрытой тканью хакама, — видите будущее ясно. Только у вас есть воля, чтобы взять то, что по праву ваше.       Её слова были лестью его тщеславию, его глубочайшей, незыблемой уверенности в своей исключительности. И каждым шёпотом она запечатывала эту истину. Ёко знала, что говорит ровно то, что он хочет слышать. И знала, что сейчас, в этот момент, он позволит ей это. Даже Зенин Наоя нуждался в зеркале, что отражало бы его идеализированный образ. И Ёко, с ледяным умом и смертоносной интуицией, научилась быть самым точным зеркалом из всех возможных.

***

      Такого беспокойства в поместьях Зенинов, Ёко не видела никогда. Отовсюду доносился шёпот слуг, всё говорило о катастрофе. Операция по ликвидации проклятия особого уровня, лично возглавляемая главой клана Наобито-сама, обернулась разгромом. Ценой огромных потерь, главе оторвало руку и повредило внутренние органы — он находился в критическом состоянии между жизнью и смертью. А его сын, Наоя, вернулся живым, но поверженным.       Когда он вошёл в их покои, от его обычной безупречности не осталось и следа. Кимоно было порвано у плеча, сквозь разрез виднелась кожа, покрытая грязными ранами и синяками. Но самое главное — на лице, кроме ссадин и усталости, была написана чистая ярость. Вряд ли он переживал за отца, Ёко давно поняла, что ему не было дела до жизни старика. Злоба шла от поражения. Его силы оказались недостаточны, и Наоя, одного из опаснейших магов нового поколения, кто-то позорно вылечил обратной техникой. Это было оскорблением хуже любого ранения.       Он не смотрел на Ёко, прошёл мимо, с силой швырнув клинок из внутреннего кармана в угол, и упал в кресло, уставившись в пустоту перед собой. Ёко знала о происшествии, слухи уже долетели. Она видела его состояние, и, оценив ситуацию, решила действовать. Молча наполнила таз тёплой водой, взяла салфетки и антисептик. Подойдя, опустилась перед его креслом. — Позвольте я обработаю, — тихо сказала она, уже протягивая руку с влажной салфеткой к ссадине на его предплечье.       Это было ошибкой. Его рука метнулась с нечеловеческой скоростью, вцепившись ей в волосы у затылка, и резко дёрнула. Ёко вскрикнула от неожиданности, и Наоя использовал момент, чтобы перетащить её через подлокотник к себе на колени. Она оказалась поперёк его бёдер, животом вниз, пока запачканная кровью рука всё ещё держала за волосы, пригибая голову. — Ты думала, — его голос прозвучал у неё над ухом низко от сдержанной ярости, — что если я дал тебе ничтожную каплю власти в последнее время и выслушивал глупую болтовню, то теперь ты можешь делать здесь что хочешь? Подходить, когда вздумается? Касаться меня без приказа?       Ладонь обрушилась на её ягодицы поверх тонкого шёлка, удар был тяжёлым, рассчитанным ровно на причинение боли. Ёко вздрогнула помимо воли. Он ударил снова. Не церемонясь разорвал шёлк, шлепки оставляли жгучую боль. Слёзы навернулись на глазах мгновенно. Страха больше не было, терпеть боль было не сложно. Это были слёзы ярости на собственную оплошность, что она просчиталась, решив, что его уязвимость в этот момент — это возможность проявить тактическую заботу. Она стиснула зубы, ногти впились в ткань его хакама.       Наоя продолжал, удары не теряли силы. — Ну как? Всё ещё есть что добавить, жена? — прошипел он, на секунду остановившись, выплёвывая с особым презрением последнее слово, пока рука тянула её за волосы, заставляя прогнуться. — Или ты вспомнила своё место?       Её до этого дрожащий голос прозвучал неожиданно чётко: — Да.       От неожиданной перемены в её тоне, пальцы, впившиеся в её волосы, слегка ослабли. Он ожидал мольбы, нытья, покорного молчания, но никак не дерзкого ответа. — Да, — повторила Ёко, сумев провернуться на его коленях, когда хватка в волосах ослабла, — Ваш отец, судя по слухам, не доживёт до утра. А вам… на интронацию лучше приходить без синяков и ссадин.       Слова были ударом ниже пояса, в его прагматизм. Злость в глазах не исчезла, но будто сместилась в интенсивное, еле выносимое раздражение от того, что она, эта женщина, вновь оказалась права. Рука разжала волосы и он резко столкнул Ёко с колен, так что та осела на пол у его ног, едва удержав равновесие. Наоя встал, на лице теперь было лишь презрительное осознание. — Встань, — бросил он. — И выполняй свою единственную полезную функцию. По крайней мере, женская сноровка может пригождаться, хоть и в ничтожных мелочах.