БЫВШИЕ

      Теплые, насыщенные дни текли своим чередом, но в доме Мельниченко назревала своя, тихая буря. Татьяна Никитична наблюдала за дочерью с все возрастающим беспокойством. Она видела, как та меняется: меньше времени проводит с книгами, чаще возвращается домой с загаром на щеках и задумчивой, светлой улыбкой на губах.        И все это было связано с ним.        С Андреем Вольским.       — Аня, когда же ты наконец познакомишь меня с этим... своим кавалером? — спросила Татьяна Никитична как-то вечером, откладывая вязание.        Голос ее был ровным, но в глазах стоял жесткий, испытывающий вопрос.       Аня, мывшая посуду, замерла с тарелкой в руках. Вода текла по ее пальцам, но она не замечала.       — Мама, не надо. Он... не любит такие формальности.       — Формальности? — Татьяна Никитична сняла очки и медленно протерла стекла. — Я его в лицо не знаю, а он уже с моей дочерью шашни крутит. Это не формальность, Анечка. Это приличия.       Аня молчала, глядя на пену в раковине.        Она интуитивно оттягивала момент знакомства, словно зная, что встреча двух этих миров — ее уютного, книжного, и его шумного, пахнущего бензином — не сулит ничего хорошего. Мать, с ее строгим взглядом библиотекаря, сразу увидит все его шероховатости: неидеальную речь, простые манеры, следы рабочей смазки под ногтями.       — Хорошо, мама. Как-нибудь, — это было все, что Аня смогла выжать из себя, прежде чем снова отвернуться к раковине.       Но настоящая гроза бушевала не на кухне, а в их с Ольгой комнате. Старшая сестра стала невыносимой. Ее колкости были отточены, как лезвие.       — Опять к своему машинисту собралась? — язвила Оля, видя, как Аня поправляет платье перед выходом. — Спроси у него, сколько букв в слове «любовь». Интересно же.       — Отвяжись, Оль, — тихо просила Аня, стараясь не поддаваться на провокации.       — А что? Я же за тебя радуюсь! — глаза Ольги сверкали холодным, неприязненным блеском. — Нашла себе пару. Душа компании, весельчак... Пока не напьется и не начнет стекла бить. Ты же знаешь, какая у него репутация?       Аня знала.        Но та репутация казалась ей теперь чем-то далеким и нереальным, как старая фотография. Тот Андрей, которого она знала, был другим.        Он мог часами слушать ее рассказы о книгах, приносить ей полевые цветы, просто потому что «они желтые, как солнце», и с нежной, почти отеческой заботой поправлять на ее плече складки сарафана.       Ольга, видя, что слова не имеют эффекта, стала действовать иначе.        Она «случайно» оказывалась в тех же местах, где они гуляли, бросая на Андрея вызывающие, многообещающие взгляды. Но он будто не замечал ее. Его внимание было целиком поглощено Аней.        Андрей смотрел на нее так, словно она была единственным источником света в темной комнате, и этот взгляд служил самой надежной защитой от всех уколов сестры и молчаливого неодобрения матери. Андрей, словно забыл свои старые привычки. По крайней мере, так Ане казалось. И ради этой иллюзии, ради этого лета, она готова была закрывать глаза на все остальное...       А между тем половина лета пролетела, как один длинный, солнечный, пахнущий полынью и озерной водой день.        Андрей и Аня почти не расставались. Он заезжал за девушкой на своей старой «девятке» после ее занятий репетиторством. Иногда они ездили на речку, где пили припасенный в термосе чай и поедали пироги Марии Степановны — матери Андрея. Иногда просто в поля, где останавливались на обочине и смотрели, как ветер гонит по небу белоснежные корабли облаков.        Андрей научил Аню забрасывать удочку, и она, смеясь, сидела с ним, хотя первый же пойманный ею окунь заставил девушку вскрикивать от жалости, а Андрею приходилось его отпускать.        Он водил ее в тот самый гараж и, к изумлению Сашки и Игоря, не позволял им ни грубых шуток, ни двусмысленных намеков. Там, среди запаха бензина и металла, Андрей показывал Ане, как меняет прокладку в двигателе, и ее пальцы, привыкшие к страницам книг, впервые вымазались в машинном масле.       Аня, в свою очередь, читала Андрею вслух отрывки из своих любимых книг, когда они сидели на берегу в сумерках. Он слушал, откинувшись на локте, и хотя иногда хмурился, не понимая сложных метафор, но не перебивал.        Однажды он сказал, прищурившись: «Твой Андреев, конечно, мрачноватый мужик. Но в чем-то он прав. Жизнь — штука тяжелая». И в этой простой фразе ей чудилась глубина, которую она в нем не подозревала.        Они стали привычкой друг для друга. Шутки Андрея, грубоватые, но всегда точные, заставляли Аню смеяться до слез. Ее тихие, вдумчивые замечания заставляли его на минуту замолкать и смотреть на вещи под другим углом.       Они гуляли по спящим улицам, и их тени, длинные и переплетенные, бежали впереди по асфальту. Андрей не отпускал руку Ани, и его большой, шершавый палец нежно проводил по ее костяшкам...        Лето было в самом разгаре, воздух звенел от зноя и стрекот цикад, но для них оно уже начинало истекать. Мысль о приближающейся осени, о поступлении Ани в Санкт-Петербург, о том, что их всепоглощающей, страстной привязанности друг к другу может прийти конец, стала единственной тенью в общем солнце.        Но они старались не говорить об этом, откладывая неизбежное на потом, пытаясь вобрать в себя каждый миг этого короткого, прекрасного лета, которого, как они оба чувствовали, больше никогда не будет.

***

      Однажды к Андрею внезапно приходит идея, пригласить Аню к себе, ведь у него есть дом и мать, с которой можно поделиться своим счастьем.       — Пошли к нам, — сказал он Ане, когда они гуляли по их мостику. — Мать пироги с капустой жарит. И... она хочет тебя видеть.       Аня тогда почувствовала, как у нее похолодели кончики пальцев. Знакомство с его матерью виделось еще более пугающим, чем с ее собственной.       Это был вход в его мир, в его крепость.       — Ты уверен? — спросила девушка, глядя на воду.       — А то, — Андрей пожал плечами, но в его глазах читалось легкое напряжение. — Чего бояться? Она простая...       И вот Аня оказалась на пороге его дома, небольшого, ухоженного, с огородом и палисадником, где цвели пышные георгины. Дверь открыла женщина с мягким, усталым лицом и такими же, как у Андрея, лучистыми морщинками у глаз.        Мария Степановна.       — Заходи, заходи, родная, — сказала она без капли оценки или критики, с теплым и искренним любопытством.       Дом пах свежей выпечкой и яблоками. В уютной, скромной гостиной, в антикварном шкафу стояли книги: классическая литература, сборники стихов, даже томик Булгакова.       — Андрюша говорит, ты у нас книголюб, — заметила Мария Степановна, накрывая на стол. — Я сама в молодости зачитывалась. Тургенев, Чехов... Правда, сейчас больше по журналам. — она взглянула на Аню с добротой и пониманием. — Я искусство люблю. В прошлом году в областной музей ездила, на выставку икон смотрела. Красота неописуемая.       Аня слушала, и камень с души понемногу скатывался. Мария Степановна оказалась простой, как говорил Андрей, и доброй женщиной, с открытой душой, в которой находилось место и для пирогов, и для искусства.        Потом был ужин.       На столе стояли те самые, уже знакомые Ане пироги, еще теплые, с хрустящей корочкой, а также картошка с укропом и соленые огурцы собственного посола.       — Кушай, деточка, не стесняйся, — уговаривала Мария Степановна, подкладывая Ане самый румяный пирожок. — У моего-то, смотрю, уже щеки посвежели. Хорошо.       Андрей сидел с довольным видом, поглощая еду и с явным удовольствием наблюдая, как две важные женщины в его жизни находят общий язык. Он был немногословен, но его спокойное присутствие наполняло комнату ощущением правильности происходящего...       После трапезы Мария Степановна сжала руку Ани в своей мягкой, мозолистой ладони.       — Заходи, Анечка. Ты теперь желанный гость в нашем доме.       Уже на улице Андрей выдохнул с явным облегчением.       — Ну что? Я же говорил — она золото.       Аня шла рядом, и внутри у нее все пело. Его мир, такой простой и настоящий, с доброй матерью и запахом домашних пирогов, принял ее. И ей захотелось в нем остаться.

***

      Бар «У Майи» был местом, куда Аня никогда бы не зашла по своей воле — приглушенный свет, липкие от пролитого пива столы, густой дым и громкая музыка, под которую никто не танцевал, а только кричал, перекрывая ее. Но Андрей теперь почти всегда брал ее с собой, и для нее это стало своего рода испытанием на прочность.       Она теперь часть его мира, и ей приходилось учиться его принимать.       Андрей открыл тяжелую дверь, и на них обрушилась стена звуков и запахов — перегара, табака, жареного лука. Вольский легкой походкой шел между столиками, кивая знакомым, и перекидываясь с кем-то парой слов.        Он нашел свободный столик в углу и усадил Аню.       — Посиди тут, я заказ сделаю. Хочешь сок? Или может, кружечку? — он подмигнул.       — Сок, — быстро ответила Аня, чувствуя, как на нее смотрят десятки любопытных глаз.        Она была тут чужая, в своем легком платье, с прямой осанкой, и все это понимали.       Вернувшись с двумя кружками пива и апельсиновым соком для нее, Андрей присел рядом, и сразу же к их столику начали подтягиваться люди. Первым был Коля «Мотор», напарник Вольского по работе, огромный парень с добрым лицом, который, увидев Аню, смущенно пробормотал: «О, Андрюха, с женой, что ли?».       Потом подошла пара девушек из соседнего района, которые смотрели на Андрея с нескрываемым интересом, а на Аню — с холодным любопытством.       Андрей был в своей стихии. Шутил, смеялся, рассказывал забавные истории с рейсов. Но Аня заметила перемену. Раньше он мог бы в такой компании забыть о ней, уйти в общение с друзьями. Теперь же он постоянно возвращался к ней. Его рука лежала на ее колене, твердая и теплая, словно якорь в шумном море.        Парень ловил ее взгляд и тихо спрашивал: «Все нормально? Скучно?». Включал ее в разговор, обращался к ней: «Аня, а помнишь, я тебе рассказывал...».        И хотя музыка резала слух, а шумные чужие разговоры давили, Аня чувствовала себя... сносно. Потому что в центре этого хаоса был он. Его смех, его рука на ее колене, его взгляд, который говорил: «Я тут, я с тобой».        Этот душный, неидеальный бар стал для нее еще одним местом, где они были вместе. И это перевешивало все неудобства. Аня пила свой сок, слушала голос Андрея и понимала, что ради этих моментов готова мириться.       Вечер, начавшийся с тихой беседы за их столиком, медленно, но верно менял свои очертания, как расплывающееся в воде пятно чернил. Андрей пил больше обычного. Его привычные шутки становились громче, проще, гранича с похабщиной. Речь теряла четкость, обрастая грубыми, уличными оборотами, которые резали Анин слух.        Она сидела, сжимая в руках почти допитый стакан с соком, и чувствовала, как по ее спине ползут мурашки. Каждый его хриплый хохот отзывался в ней тихим стыдом.       — Андрей, может, хватит? — тихо сказала Аня, наклонившись к нему, чтобы ее не услышали за общим гамом. — Пойдем лучше прогуляемся?       Вольский отмахнулся от девушки, как от назойливой мухи, его взгляд стал мутным и невидящим.       — Чего уходить? Тут весело! — он грохнул кружкой по столу, расплескав пиво. — Еще по одной! Саш, гони!       В этот момент к их столику, словно почуяв ослабленную защиту, подошли две девушки. Аня узнала в них подружек Сашки Попова. Одна, рыжая и дерзкая, по имени Ира, сразу пристроилась на свободный стул рядом с Андреем.       — Вольский, а мы тут скучаем по тебе! — просипела она, игнорируя Аню, с видом полного превосходства. — Что это ты к нам в компанию не выходишь? Зазнался?       Андрей глупо ухмыльнулся.       — Я? Да никогда!       — Ну тогда догоняй! — Ира чокнулась с Андреем, ее пальцы с длинным маникюром вдруг легли на его запястье и задержались там.       Аня застыла.        Она видела, как взгляд Иры скользнул по ней — быстрый, оценивающий, полный презрения. А потом снова вернулся к Андрею — призывный и обещающий. Аня видела, как его рука не оттолкнула, а осталась лежать на столе.        Внутри у девушки все оборвалось. Она сидела напротив, невидимая, словно призрак, в то время как другая женщина открыто флиртовала с ее парнем, а он... не останавливал.       — Андрей, — голос Ани прозвучал тише, но с новой, стальной ноткой. — Мы уходим. Сейчас же.       На этот раз Вольский повернул к ней заплывшее лицо.       — Отстань, Ань, не до тебя! — бросил он с раздражением, от которого у Ани похолодело сердце. — Видишь, гости пришли!        Ира самодовольно улыбнулась и что-то шепнула Андрею на ухо. Он засмеялся, а его громкий, пьяный смех прозвучал для Ани как пощечина.        Аня медленно поднялась, ее ноги были ватными, а в глазах стояли слезы, но девушка не дала им пролиться. Она взглянула на Андрея — на этого незнакомого, грубого и пьяного мужчину, занявшего место того, кто нежно целовал ее у реки.       Не сказав больше ни слова, Аня развернулась и пошла к выходу, оставляя за спиной хриплый смех Вольского, музыку и горькое осознание того, что лето, возможно, подошло к концу...       Ночной воздух резко обжигал лицо Ани, горячее от стыда и злости, пока она шла, не разбирая дороги, по темным пустынным улицам, а рыдания разрывали ей грудь. Слезы текли по щекам, смешиваясь с пылью.        «Дура, дура! — стучало в висках. — Сколько раз мама и Оля говорили! Нахал, грубиян, а ты... влюбилась, как последняя простушка!».       Шум мотора и скрип тормозов заставили девушку вздрогнуть.        Рядом с ней, подпрыгивая на кочках, остановилась знакомая «девятка». Андрей выскочил из машины, а его лицо было растерянным и сердитым.       — Аня! Ты чего убежала? — он попытался взять ее за руку, но Аня рванулась прочь, как ошпаренная.       — Не трогай меня!       — Объясни! Что я такого сделал? — он развел руками, и в его глазах читалось искреннее непонимание — это выбесило Аню еще сильнее.       — Что сделал? — девушка засмеялась, горько и истерично. — Сидел пьяный, пока другая девица висела на тебе, и ухмылялся! Ты слышал, как разговаривал со мной? «Отстань, не до тебя!».       Андрей смотрел на Аню так, будто она говорила на непонятном языке.       — Да я с ней почти не говорил! — возразил он с обидой в голосе. — Это Ирка, она со всеми так! У меня такая манера общения, я же не со зла! Мы просто выпивали!       — Манера общения? — Аня вытерла лицо рукавом. — Миловаться при всех — это тоже манера? Позволить ей ползать по тебе руками?       — Да не было никакого «миловаться»! — вспылил Вольский. — Я что, по-твоему, нарочно? Я же не виноват, что она ко мне лезла!       — Виноват! — выкрикнула Аня, и голос ее сорвался. — Виноват, потому что не остановил! Виноват, потому что унизил меня! Мне было противно и больно смотреть на это!       Она снова повернулась, чтобы уйти, но Андрей перегородил ей дорогу. Его пьяная уверенность куда-то испарилась, осталась лишь растерянная, детская обида.       — Постой... Ань, ну пожалуйста... — он схватил ее за запястье, но на этот раз не грубо, а умоляюще. — Я дурак, я кретин, я все испортил. Я не хотел тебя обидеть. Честно.       Девушка молчала, глядя в сторону, чувствуя, как дрожит его рука. Он говорил с трудом, заплетающимся языком, но в его словах слышалась искренняя паника.       — Ну, скажи что-нибудь... — Андрей потянул Аню к себе, и она, не находя больше сил сопротивляться, уткнулась лбом в его грудь, пропахшую табаком и пивом. — Я больше не буду. Не уходи.       Андрей гладил девушку по волосам, бормоча бессвязные извинения. Гнев внутри Ани понемногу таял, сменяясь горькой, усталой жалостью — и к нему и к себе.       Он не понимал. Он искренне не видел проблемы в своем поведении. И это оказалось для Ани самым страшным.       — Отвези меня домой, — тихо выговорила Аня, вырываясь из объятий Вольского. — Просто отвези.       Андрей кивнул с облегчением, будто буря миновала. Но Аня знала — это лишь затишье. Первая трещина появилась, и ничьи извинения не могли ее заделать.       Аня молча села в машину, прижавшись к дверце, будто желая увеличить расстояние между ними до бесконечности. Запах перегара и дешевого парфюма, что въелся в обивку сидений, вызывал тошноту.        Андрей завел мотор, и машина тронулась, медленно поплыв по темным улицам.       — Ань, ну не дуйся... — он попытался снова, хриплым и виноватым голосом. — Я же сказал, дурак я. Больше не буду.       Аня смотрела в боковое стекло, на проплывающие мимо темные очертания домов.        Ее мечты об отношениях, такие хрустальные и чистые, треснули и покрылись грязной пленкой реальности. Она представляла романтические прогулки, разговоры по душам, а получила липкий бар, пьяные крики и чужие руки на своем парне.       — Ты же знаешь, я не принц из сказки, — сказал Андрей с внезапной, пьяной откровенностью, будто оправдываясь за саму свою сущность. — Я простой парень. Работаю, выпиваю иногда с друзьями. Не хотел я тебя обижать.       Его слова стали последней каплей для Ани. Он не просил прощения, а констатировал факт:        «Я такой, какой есть, и не жди от меня большего».       Машина остановилась у калитки. Аня резко дернула ручку двери и вышла наружу. Ночной воздух снова ударил в лицо, но теперь он не охлаждал, а лишь разжигал ярость.        Девушка развернулась к Вольскому. Тот тоже вышел, стоял перед Аней, ссутулившись, с глупой и потерянной улыбкой, надеясь, что все уже позади.       — Знаешь что, Андрей? — девичий голос прозвучал звеняще резко, заставив улыбку Андрея померкнуть. — Может, ты и не принц. Но я не для того читала сказки и верила в любовь, чтобы терпеть... это!       Аня резким жестом махнула рукой в сторону машины, в сторону того бара, что остался позади.       — Пусть я буду всю жизнь ждать своего принца! Пусть он никогда не приедет на своем белом коне! Но это... в тысячу раз лучше, чем еще один вечер с тобой. Понял?       Аня видела, как лицо Вольского исказилось от обиды и злости. Ее слова попали в цель. Он что-то пробормотал, но она уже не слушала. Развернувшись, побежала к дому, к своей двери, оставив его одного в темноте с грузом ее слов и грохотом захлопнувшейся калитки.        Дверь в дом захлопнулась за Аней с таким грохотом, что стекла в буфете задребезжали.       Аня прислонилась к косяку, пытаясь отдышаться. Слезы текли по лицу уже не от горя, а от бешенства, и она смахивала их тыльной стороной ладони с таким ожесточением, будто хотела стереть с кожи воспоминания об этом вечере.        В гостиной, в свете настольной лампы, сидела Татьяна Никитична. На коленях у нее лежала раскрытая книга, но взгляд ее был прикован к дочери. Женщина молча наблюдала, как Аня, не снимая туфель, бежит, словно преследуемая.       — Аня? — тихо позвала мать. — Что случилось?       — Ничего! — выпалила та резко и сдавленно, не останавливаясь и не глядя на мать. — Абсолютно ничего!       Аня влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко в ночной тишине.       Татьяна Никитична не стала требовать объяснений. Лишь медленно сняла очки и отложила книгу в сторону. Она слышала, как из-за двери донесся заглушенный рыданием крик. Женщина все понимала.        Понимала по тому, как дочь выпорхнула из дома, нарядная, с сияющими глазами. Как вернулась, разбитая, униженная, с глазами, полными слез и ненависти.        «Это только начало», — с горечью подумала Татьяна Никитична.        Она не знала подробностей — была ли это ссора, измена или просто грубость.  Татьяна Никитична уже была наслышана о Вольском и его репутации. И знала свою дочь — ранимую, верящую в идеалы.        Это только первая трещина. Первая большая ссора. Та, после которой уже ничего не будет по-прежнему. Либо она залатается, и они научатся жить с этими шрамами, либо будет разрастаться, пока все не рухнет.        Женщина сидела в тишине, слушая, как за стеной стихают рыдания, и гасила в себе желание пойти, обнять, утешить.        Иногда самое мудрое решение для родителя — позволить ребенку выплакаться в одиночестве. Чтобы наутро, стиснув зубы, самому принять свое первое взрослое решение.