Сопряжение

      Он не собирался оставаться в доме. Если еще было время, значит, он мог не спешить с концом света – тогда у него оставались незавершенные дела, не требующие отлагательств.       Вытянув из шкафа первую попавшуюся форму, он неторопливо натягивал на себя вещи, давно позабыв, каково это – носить что-то чистое и новое. Стоило только хлопковой рубашке притронуться к коже, как внутри разлился знакомый бриз воспоминаний, омрачивший и без того нестабильное состояние Пятого. Добило лишь скрип петель, оповестившие о незваном госте.       На пороге стояла Ваня, не выпуская дверную ручку из рук. Он окинул ее неброским взглядом, пока застегивал на груди пуговицы, а она все продолжала стоять в отдалении, точно боясь переступить дальше, чем обычно. — Свет в комнате был включен, — бросил Пятый, не отрываясь от галстука, — твоих рук дело? — Я.. — Неважно.       Накинув пиджак, он оглянулся. Ваня все так и стояла у входа, будто подбирая слова, пока Пятый не пересек комнату, заставив ее сказать: — Снова исчезнешь? Как тогда.       Он дернул плечом, параллельно поправляя узел галстука, так и замерев посередине комнаты. Отражение в зеркале смотрело на него слишком претенциозно – совсем уж не по возрасту. И, кажется, сам он не привык к такому виду давно прошедших дней, явно удивляясь тому, что заручился этим телом.       Причмокнув языком, он отогнал от себя лишние мысли. Те самые, которые терзали все то время, когда он проживал совершенно один. Тогда наблюдать за собой было непозволительной роскошью, ведь все, что отражало его в течение многих лет – пыльные автомобильные окна и кипяченая в котелке вода. — Я не обязан отчитываться о своих передвижениях. — Сухо процедил он, оторвав взгляд от отражения. — Не перед тобой так точно. — Я.. я не прошу, — заверяет Ваня, хмурясь, — я просто… предупреждаю.       Это заставило его замереть на месте. Он смерил ее взглядом внимательнее, чем раньше – не как сестру, не как часть прошлого, а как фактор. Переменную, которую он прежде не учитывал. — О чем именно? — сузил глаза Пятый, нетерпеливо наклонив голову в сторону.       Ваня замялась. Пальцы сжались на ледяной дверной ручке сильнее, чем требовалось, точно это убережет ее от неверно сказанного слова. — Здесь… что-то не так, — наконец, выдавила из себя она, не забыв оглядеться, — с момента, когда ты вернулся.       Юноша усмехнулся – рвано, коротко, так, будто это очевидность, которую она никогда не замечала. — Поздравляю, — протянул он с оскалом, — ты только что описала всю мою жизнь.       Он шагнул навстречу и в последний момент увернулся, надавив на дверную ручку поверх ее прохладной ладони. И замер. Не из-за Вани.       Воздух рядом с ними будто на мгновение сместился, не расступился под натиском шага – отступил. Не чужой скачок, не его работа. Что-то другое, едва уловимое, знакомое до боли, но не имеющее названия. Пятый резко оглянулся через плечо, продолжительным взором оценивая детскую комнату – никаких аномалий, ничего постороннего, не считая ее, прибившуюся к углу удивительно тесного помещения.       Он перевел к ней взор, изучая давно пропавшие подростковые черты, заметно похудевшее лицо, затравленный вид. Она всегда была такой, заверяет себя он скорее как общеизвестный факт, потому лишь понижает голос до хищного шепота, явно предупреждая ее о чем-то. — Ты это почувствовала?       Ваня отступила, войдя пяткой в плинтус. Он уже понял все по реакции, и все же она ответила: — Да. — Никому ни слова. — Бросил Пятый, грозя пальцем у носа, точно отчитывал малолетнюю девчонку за курение в туалете. — Ни Эллисон, ни отцу. Особенно – отцу.       Он смотрел на нее так, что расхотелось спорить. Да даже, заимей она желание, не стала бы. И в эту же секунду его уже не было, а с руки, наконец, отступил груз прикосновения.       Он появился на улице – слишком резко, слишком близко к прохожим. Пришлось отступить в тень переулка, прислонившись к холодной кирпичной стене. Сердце билось чаще, чем следовало. — Это невозможно… — прошептал он себе под нос.       Он знал каждую погрешность своих скачков. Знал, как ведет себя пространство, когда сопротивляется. Знал, как выглядит ошибка. Это не было ошибкой. Это было… эхо.       Пятый сжал пальцы, чувствуя, как под кожей зудит знакомое напряжение. — Ты здесь? — тихо спросил он, точно не зная, к кому обращается.       Ответа не последовало, но воздух рядом чуть дрогнул, будто бы давая знак, пока шум с левой стороны не заставил его отвлечься. — О, мать твою, так это правда! — изумленно протянул Клаус, замерший возле мусорного бака с дурью в пальцах. — Как жаль, что я ничего не смогу возместить тебе за проигранное пари.       Продолжив находиться от него на расстоянии, Пятый только убедился, что Четвертый ведет задушевные беседы помимо мертвых еще и со своими галлюцинациями, потому в ответ закатил глаза, не намереваясь участвовать в этом бардаке. — Не сможешь, даже если бы мог. — Сухо отозвался Пятый, даже не повернув головы. — И, ради всего святого, убери это от меня подальше. — Ого, — Клаус присвистнул, делая шаг ближе и тут же натыкаясь плечом на воздух, кивая будто бы в извинениях, — ты сегодня особенно… колючий.       Юноша резко обернулся – ничего. Ни тела, ни силуэта – только Клаус, покачивающийся на месте и таращащийся в пустоту с тем выражением лица, которое у него было во время потусторонних откровений.       Тогда Пятый сощурился, пытаясь уличить его в чем-то. — Ты сейчас с кем разговариваешь? — уточняет юноша. — С тобой, — искренне ответил Клаус, почесав затылок после небольшой затяжки, — ну… и, возможно, еще с кем-то. Тут тесно, знаешь ли. — Пожаловался он, рукой очертив мрачный переулок. — Здесь никого нет. — Конечно, — легко согласился Четвертый, подняв руки в примирительном жесте, — как скажешь. Я вообще редко угадываю, кто настоящий, а кто – нет. Особенно в последнее время.       Пятый стиснул челюсти, старательно примиряясь со своей компанией – особенно неприятной.       Если это была галлюцинация – слишком вовремя. Если нет – слишком удобно уповать на дурь, прикрываясь ею при любых обстоятельствах. — Иди домой, — зачем-то бросил Пятый, кивая к нему за спину, — протрезвей. — Чтобы ты исчез снова? — вдруг спросил Клаус, уже тише, без своей манерной истерии.       Лицо Четвертого выдавало искреннее сожаление, пускай нездоровый блеск в глазах разрушал любую эмпатию, на которую только был способен Пятый, даже замерший на долю секунды.       Позволив себе нетипичную непосредственность, он ненадолго изменился в лице, смахнув упавшую на лоб челку, и натянул на лоб брови, неоднозначно кивнув. — Возможно. — Тогда передай привет… — Клаус запнулся, нахмурился, будто пытаясь ухватиться за мысль, ускользающую сквозь пальцы, и махнул ладонью, губами впившись в дотлевающий сверток. — А, впрочем, забудь.       Пятый не стал уточнять. Он исчез прежде, чем Клаус успел договорить, оставив того в переулке – с дурью, мусорным баком и ощущением, что разговор был куда менее односторонним, чем ему бы хотелось.       Перемещение вышло короче, чем он рассчитывал.       Он появился между деревьями, едва не врезавшись плечом в ствол. Сухие ветви хлестнули по лицу, под ногами хрустнула молодая хвоя. Он машинально отступил, выравнивая дыхание, и только потом поднял взгляд. Лес. Глухой, редкий, будто отрезанный от города незримой чертой. Здесь было слишком тихо – не брошено, нет, просто… правильно. Так, как бывает там, куда редко приходят люди, и где время не спешит напоминать о себе.       Пятый нахмурился, сбив с плеча крошки кроны. — Я не задавал такие координаты, — цинично пробормотал себе под нос он, озираясь.       Шаг вперед, еще один и тогда он увидел ветхое строение.       Небольшое, в один этаж и с неприметным чердаком под крышей, точно укромное местечко каждое лесничего. Сам дом слишком аккуратный, чтобы быть заброшенным, и слишком новый, чтобы давно стоять посреди леса. Светлые доски еще не потемнели от влаги и времени, крыша не просела, а шифер еще не покрылся налетом мха, стекла в окнах были целыми – чистыми, почти отражающими небо. Будто этот дом только закончили.       Пятый остановился, не доходя несколько футов. В груди неприятно кольнуло. Он знал это место. Не помнил – знал. Телом, мышечной памятью, той частью сознания, которая не утруждает себя объяснениями. Ноги сами сделали шаг туда, где когда-то была протоптана тропинка. Рука импульсивно дернулась, будто собиралась по-хозяйски толкнуть дверь.       Он замер. — Бред. — Качает головой он, одергивая руку, как от горячего. — Я здесь не был.       Логика быстро все расставила по местам: лес – окраина города; дом – новый; и совпадения просто случаются.       Но совпадение не объясняло, почему он вдруг точно знал, где заканчивается задняя стена, не видя ее. Почему взгляд сам скользнул к окну сбоку. Почему тишина здесь ощущалась не пустотой, а… ожиданием того, что кто-то вот-вот должен выйти к нему навстречу после нестерпимой разлуки.       От этого ощущения с губ сорвалась усмешка, едва не отчитывающая его за эти никчемные мысли. Тогда Пятый медленно обошел хижину по дуге, не приближаясь слишком близко. Ничего необычного.       Ни следов, ни движения, ни искажений воздуха, которые можно было бы списать на активную способность. Только лес, дом и слишком знакомое чувство, что он опоздал – или, наоборот, пришел раньше, чем следовало.       Он остановился у края поляны и посмотрел на дом в последний раз. — Если здесь кто-то есть, — сказал он ровно, — лучше выйти прямо сейчас.       Ответа не было. Ни шороха, ни чужих поползновений чего-то непостижимого для зрения.       Пятый кивнул сам себе, принимая молчание как временную меру, и сделал шаг назад, готовясь к следующему скачку, но мысль не дала ему совершить задуманное: если бы он остался здесь подольше, он знал бы, куда поставить чашку. И это не укладывалось ни в одну из его теорий.       В последний момент взгляд зацепился за мелочь. У крыльца, чуть сбоку от входной двери, лежал предмет – слишком обычный, чтобы привлекать внимание, и именно поэтому он его заметил. Эмалированная кружка. Светлая, с тонкой трещиной по краю. Новая – почти не тронутая временем, если не считать этого единственного изъяна.       Пятый нахмурился. Он не помнил, чтобы подходил ближе, но вдруг понял, стоит уже у самого крыльца. Почти вплотную. Ладонь сама потянулась вперед – неосознанно, но уверено – и замерла в нескольких дюймах от кружки.       Не трогай.       Мысль возникла резко, чуждо. Не как приказ – как привычка. Пятый медленно выпрямился, отступив на полшага, будто нарушил что-то личное. — Бред, — вторил себе он, отводя взгляд.       И все же странное ощущение не отпускало: он знал, какая она будет на ощупь. Знал, как холодит эмаль. Знал, что если поднять – ручка будет шершавее, чем кажется на вид.       Он сжал пальцы, словно проверяя, свои ли они. Этого не было в его расчетах.       Пятый развернулся резко, почти зло, будто боялся задержаться еще на секунду. — Я здесь не за этим, — процедил он сквозь зубы, явственно вспоминая знакомые ощущения рядом с ней.       В голове всплыло лицо Вани. Ее взгляд, последний разговор с отцом, неприятное, липкое осознание, что он отвлекся. Цель была ясна с самого начала. Ответы.       Он исчез, оставив здесь лес, хижину и кружку на крыльце – ровно так, где ей и полагалось быть.       Скачок принес его уже в другое место. Дом Вани встретил тишиной и слабым запахом пыли – тем самым, который неизбежно проявляется там, где слишком долго живут одни и те же мысли.       Пятый выдохнул, собирая себя по кускам. Сначала она, потом все остальное. — Твой любимый напиток, Ваня?       Она покосилась на него с неочевидным сомнением только после того, как ахнула от его внезапного появления. В руках у нее был стакан с обычной бутилированной водой, прихваченный из комнаты, теперь же он небрежно перекочевал в руки Пятого, успевший отпить немного за вторую их встречу за день.        Сжав губы, Ваня какое-то время буравила его взглядом, не поддаваясь на очевидные провокации Пятого в виде самодовольного кивка благодарности, а после покачала головой, изнуренно припав к виску прохладными пальцами, ускользая на кухню. Она плеснула остатки воды в чистую чашку, оставленную у мойки, пытаясь не реагировать на постороннее копошение за спиной.        За эти годы она давно отвыкла от его присутствия. Никто больше не заявлялся так бесцеремонно в ее личное пространство, откровенно плюя на чужие рокировки. Пятый всегда был вне правил и ограничений, ведь сама гравитация и даже время на него не действовали.        Обивка дивана с шумом просела. Ей не нужно было оглядываться, чтобы догадаться о его мотивах занять место без приглашения остаться, и все же обернулась, отставив чашку на край столешницы. — Как ты нашел меня? — бросила она вскользь и покачала головой. — Нет, забудь. — Напряжение в ее голосе выдавало усталость и все же ей куда тяжелее давалось подбирать слова после. — Ты хочешь остаться? Я… подожди минуту.. — Как насчет кофе? — небрежно бросил Пятый. — Кофе? — переспросила Ваня, поправив выбившиеся из хвоста волосы, и огляделась. — Да, да… конечно.       Совершенно естественно отвернувшись к чайнику, она нажала на кнопку, слыша, как механизм пришел в действие. И только за напряженными плечами, выдававшие откровенную усталость от продолжительного музицирования, Пятый сумел предположить, что его присутствие заставляет ее ощущать диссонанс.       Когда паркет за спиной скрипнул, Ваня вздрогнула, будто снова вспомнила, что он еще здесь. Ладонь устало легла на шею, пытаясь избавить ее от спазма, как он оказывается рядом, скользнув выжидающим взглядом по ее лицу. — Мое присутствие все усложняет? — совершенно буднично бросил он, усаживаясь на стул за обеденным столом. — Что? — опустело переспросила она, оглянувшись. — Нет. Нет, конечно, — покачала головой Ваня, вздохнув, — просто… ты вернулся. Это сбивает с толку.       Отбивая собственный ритм по столешнице пальцем руки, он продолжал изучать ее повадки, привычки, не припоминая, какой она была в момент его побега от реальности. Пятый помнил лишь ту Ваню, что безвылазно надрывала струны скрипки, но едва ли сейчас она отличалась от себя прошлой.       Только возраст, подчеркивающий эту пропасть между ними. — Твой бестселлер не плох, — пожал плечами он, заполняя тишину, — коротал время за книгой, пока скитался по миру. — Разве мир не был разрушен? — Был, — незамедлительно отвечает он, кивая скорее больше себе, чем ей, — до тех пор, пока я не вернулся. — Ты уверен, что это был конец света?       Присущая ему непосредственность вдруг исчезла. Копошение за спиной прекратилось, дыхание немного сбилось, подтверждая, что он был задет ее ответом. — Зря я сюда пришел. — Стой, — она перехватывает его за запястье, — я… — Ваня выдыхает, судорожно приложив ко лбу свободную руку. — Извини.       Взгляд цепляется за ее незнакомые пальцы, пока он не отстраняется, сбивая это чужеродное ощущение. Он отступил, будто между их ладонями пролегло что-то опасное. — Не извиняйся, — сказал Пятый тише, чем собирался, — это моя ошибка.       Ваня медленно опустила руку, позволив паузе растянуться. Чайник щелкнул, выключившись, и этот бытовой звук прозвучал слишком громко. Она обернулась, занялась чашками, лишь бы не смотреть на него прямо сейчас. — Ты всегда так говоришь, — наконец произнесла она, — приходишь, переворачиваешь все вверх дном, а потом делаешь вид, будто это неизбежно. — Потому что так и есть.       Он снова сел, но теперь – осторожнее, словно любое лишнее движение могло спугнуть хрупкое равновесие. Взгляд его скользнул по кухне, задержался на мелочах: неровно стоящая банка с кофе, стопка нот на подоконнике, трещина на эмали чашки.       Пятый нахмурился. На секунду – всего на секунду – возникло странное ощущение, будто он уже видел эту чашку. Не здесь. Не сейчас. Но мысль рассыпалась, не успев оформиться, и он раздраженно отбросил ее, сосредоточившись на Ване. Только отвязаться от мысли, что он пытался заручиться ее доверием, не получалось, потому ему следовало продолжать говорить, чтобы ускользать от своей картины мира. — Мне нужно понять, — сказал он, подбирая слова куда тщательнее, чем прежде, — что именно произошло до того, как все пошло не так. — С «не так» у нас всегда проблемы, — слабо усмехнулась она, ставя перед ним кружку. — Ты же знаешь. Для кого-то это катастрофа, для кого-то – вторник.       Он принял чашку, не отпивая, успев позабыть о своем неаккуратно брошенном предложении. — Ты что-нибудь чувствовала? — спросил он внезапно. — Странное. Не свое.       Ваня замерла. — Что ты имеешь в виду? — Давление. Потерю времени. Ощущение, что рядом кто-то есть, хотя ты одна.       Она долго молчала, глядя в столешницу, будто там можно было найти правильный ответ. — Иногда, — призналась она, не поднимая взгляда, — но я списывала это на усталость.       Пятый кивнул, словно услышал именно то, что ожидал – и одновременно то, что ему не нравилось. — Пока этого достаточно, — сказал он, поднимаясь. — Я не задержусь. — Ты всегда так говоришь, — повторила Ваня уже без иронии.       Он обернулся у самого выхода. — Да. Но сегодня я действительно уйду.       И прежде чем она успела что-то ответить, пространство вокруг него едва заметно дрогнуло – и кухня снова осталась слишком тихой.       Ваня смотрела на пустое место еще несколько секунд, прежде чем заметила, что чашка, из которой он так и не отпил, стояла немного не там, куда она обычно ее ставила.       Площадь встретила его шумом. Слишком живым, слишком плотным, чтобы быть случайным. Люди сновали между лавками, кто-то смеялся, кто-то ругался, вода в фонтане плескалась ровно и спокойно – так, будто этот город никогда не умирал.       Пятый появился у самого края площади и без колебаний сел на бортик фонтана, закинув одну ногу на другую. Ни удивления, ни даже облегчения. Он просто принял картинку к сведению, словно давно знал, что именно так она и должна выглядеть.       Он помнил ее иначе. Но память – не аргумент.       Взгляд его скользил по лицам избирательно, цепляясь за детали: слишком ровная осанка, одинаковая походка, одинаково безразличные глаза. Комиссия всегда была неуклюже аккуратна в маскировке. — А вот и вы, — хмыкнул он себе под нос, заметив знакомую тройку у противоположной стороны площади.       Они появились быстро. Почти демонстративно. Было бы странно, если бы нет.       Пятый позволил себе короткую усмешку, наблюдая, как агенты растворяются в толпе, сканируя пространство. Их взгляды прошли мимо него, не зацепившись. Он не двигался, не напрягался, не выделялся – обычный подросток на фоне фонтана. И до примитивного смешно, что зудящее ощущение под кожей в этот момент никак его не раздражало.       Комиссия всегда искала угрозу. А он сегодня был наблюдателем.       Собираясь уже исчезнуть, как знакомый диссонанс ударил по нервам. Слишком громкий смех. Слишком дерганые движения. Слишком много веществ на квадратный метр. Клаус.       Тот торчал неподалеку, окруженный компанией столь же щедро употребляющих приятелей, веселящих любое слово. Сам он что-то вдохновенно рассказывал, активно жестикулируя, пока один из них уже подготавливал очередную дозу.       Пятый прикрыл глаза на секунду. — Прекрасно, — пробормотал он, — просто идеально.       Зачем-то – и это раздражало больше всего – он оказался рядом.       Пространство моргнуло, и Пятый материализовался между Клаусом и его приятелями. Те дернулись, застыли, а потом переглянулись с выражением коллективного ужаса. — Ты тоже это видишь? — неуверенно прошептал один. — Бро, — выдохнул другой, — это точно не кислота?       Клаус расплылся в блаженной улыбке. — Пятый! — радостно воскликнул он, будто встретил старого друга на фестивале. — Ты вовремя! Я как раз рассказывал про свой лучший секс за последнее время. — Меня это не интересует, — отрезал Пятый. — А зря, — Клаус заговорщически наклонился к нему. — Представь: общественный туалет, три часа ночи, и абсолютно невидимый партнер. Очень заботливый. Очень… внимательный.       Пятый медленно повернул к нему голову. — Невидимый, — сощурился юноша. — Ага! — Клаус восторженно кивнул. — Я сначала подумал, что это очередной дух с комплексами, но нет! Все было… очень физически. Я бы повторил. Обязательно повторил.       Приятели Клауса смотрели на происходящее, как на откровение свыше. — Наш малыш вырос, — умиленно добавил Клаус, хлопнув Пятого по плечу. — Уже материализуется передо мной без всякого предупреждения. Гордость берет!       Это стало последней каплей.       Пятый схватил его за шкирку прежде, чем тот успел договорить. Мир вокруг дернулся, и площадь с фонтаном исчезли вместе с ошарашенными наркоманами, окончательно уверенными, что только что коллективно словили галлюцинацию.       Скачок выбросил их в комнату Клауса, который едва успел моргнуть, как оказался прижат к стене. Пятый держал его за грудки, взгляд острый, злой, сосредоточенный. — Где, — тихо начал он, — ты встретил невидимку? — Ого, — протянул Клаус, искренне впечатленный, — вот это напор! Обычно так хватают только перед поцелуем. — Клаус. — Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но взгляд оставался мутным. — Какой-то бар. Музыка, алкоголь, туманная память… знаешь, стандартный набор. Она – о, ну или он, — неловко пожимает плечами Четвертый, улыбаясь, — просто оказался рядом. Очень рядом. — Ты видел кого-нибудь? — Нет, — честно ответил Клаус. — Но чувствовал. Это считается?       Пятый выдохнул сквозь зубы, отпуская его и делая шаг назад. — Ты бесполезен. — Зато счастлив, — философски заметил Клаус, сползая по стене. — И знаешь… наш малыш действительно вырос.       Пятый застыл. — Что ты сказал? — Ничего, — Клаус улыбнулся слишком широко. — Просто… ощущение.       Пятый смотрел на него еще несколько секунд, прежде чем исчезнуть, оставив Клауса на полу — с расплывающейся улыбкой и странным чувством, что он сказал куда больше, чем понял сам.