Цена Забвения

      Находиться в одной железной клетке с Ректором было страшнее, чем висеть над пропастью. Впрочем, настоящая бездна разверзалась не под ногами. Она разрасталась в груди — холодная, немая пустота, пожирающая воспоминания одно за другим. Двадцать лет тотального контроля. Две стадии распада позади. Осталось всего пять лет до финала, который отец, несомненно, уже расписал по минутам. Стрелка высотомера дрожала, подбираясь к пиковой отметке, а Миша считал секунды. Лифт, мелко вибрируя, полз к вершине, и этот механический гул давил на уши почти так же невыносимо, как ледяное молчание отца.       Ректор застыл в углу, возвышаясь над сыном белой скалой. Его белоснежный китель, скроенный на манер офицерского мундира, сидел как вторая кожа, тускло посверкивая серебряными пуговицами. На груди, там, где у военных обычно висят ордена, выделялся лишь один символ — вышитая шелком эмблема гильдии: серая сова на стопке книг, окруженная венцом из писчих перьев. Лица у отца не было. Глухая эбонитовая маска с тонированными окулярами скрывала всё человеческое, лишь тихонько гудели встроенные фильтры при каждом вдохе. От этой фигуры веяло не отцовским теплом, а озоном и пугающей стерильностью операционной.       — Ты уверен в решении? — искаженный маской голос разрезал тишину.       Вопрос прозвучал не как интерес родителя, а как требование отчета о сбое в системе. Миша вздрогнул, чувствуя, как по спине, под рубашкой, скатывается холодная капля пота. Он уставился в свое искаженное отражение на полированной стене лифта, лишь бы не встречаться взглядом с черными линзами. В них не было глаз — только тьма.       — Да, отец.       — Это неэффективно. С точки зрения логики, ты совершаешь ошибку. — Ректор даже не шелохнулся, но его голос стал жестче. — Твой ресурс критически ограничен. Тратить последние пять лет функционирования рассудка на социальные игры с подростками — это преступное расточительство. Ты — инвестиция, Михаил, которая решила обесцениться перед закрытием проекта.       Слова били хлестко, как пощечины. Миша сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал себя не сыном, а бракованной деталью.       — Это мои пять лет, — тихо ответил он, заставляя себя не дрожать. — Ты изучал мою болезнь. Ты изучал мою силу. Дай мне изучить жизнь.       — Жизнь? — в голосе отца скользнула насмешка. — Ты перерос их программу еще в двенадцать. Ты сильнее любого магистра в этом здании. Зачем тебе сидеть за партой с детьми, которые учатся зажигать свечи? Это деградация.       — Потому что я забываю, отец! — Миша резко повернулся к нему. Страх на секунду уступил место отчаянию. — Вторая стадия. Я забыл лицо матери. Я читаю об этом в дневнике, но внутри — пустота. Словно читаю биографию чужого человека. Я помню сухие факты, но не помню тепла. Я хочу прожить что-то настоящее, прежде чем третья стадия сотрет меня окончательно. Я хочу иметь что забывать, когда придет конец!       Эхо его крика затихло в тесной кабине. Ректор молчал. Его маска чуть наклонилась, словно сканер считывал всплеск ненужных эмоций.       — Романтизм, — наконец отрезал он ледяным тоном. — Бесполезная нагрузка на нейронные связи. Сбой приоритетов. Но я обещал тебе свободу воли в рамках протокола.       Он шагнул ближе. Воздух в лифте мгновенно стал тяжелым, разреженным. Белая тень нависла над Мишей, загораживая свет ламп.       — Хорошо. Спрячься среди них. Играй в студента. Но учти: в Академии Тихонова съедают слабых. Тебя будут провоцировать. Унижать. Пытаться сломать. И в тот момент, когда ты сорвешься...       Перчатка Ректора легла на плечо Миши. Хватка была железной, причиняющей боль. Пальцы вжались в ключицу, словно клешни манипулятора.       — ...когда ты рефлекторно используешь Душу, чтобы защититься, ты подпишешь смертный приговор не только себе. Ты подставишь под удар нас. Весь наш труд. Ты готов терпеть, Михаил? Быть богом, которого бьют смертные, и не отвечать? Быть грязью под их ногами, зная, что можешь испепелить их одним взглядом?       Миша сглотнул вязкий ком в горле. Плечо ныло под пальцами отца, но он не смел дернуться. Он коснулся шеи, где под кожей пульсировала блокирующая пластина — его ошейник.       — Я справлюсь. Только огонь. Никакой самодеятельности.       Ректор медленно разжал пальцы, словно отпуская пойманного зверька.       — Посмотрим.       Двери разошлись с шипением стравливаемого давления. Миша дважды стукнул тростью о металл — звонкий, резкий звук потонул в общем гуле. Он шагнул наружу, перенося вес на здоровую ногу, и воздушный порт ударил по нервам. После вакуумной тишины лифта мир здесь казался выкрученным на максимальную громкость. Воздух был плотным, тяжелым: в нос ударил коктейль из озона, жженого машинного масла и приторно-сладких духов.       Вокруг стальных колонн и хитросплетений труб бурлила толпа. Люди неслись, толкались, кричали в переговорные устройства, не замечая ни высоты, ни пропасти в метре от перил. Для них этот бешеный ритм был жизнью. Для Миши — сенсорной пыткой.       Он замер, до побеления пальцев сжав рукоять трости. В дневниках было написано, как вести себя в обществе, но ни одна инструкция не объясняла, как дышать, когда воздуха на всех не хватает. Он чувствовал себя камнем, который вот-вот смелет в жерновах.       — Не отставай, — голос Ректора прозвучал не громче обычного, но Миша услышал его четче, чем рев двигателей.       Он поспешил следом, стараясь смотреть в спину отцу, но взгляд предательски соскальзывал по сторонам, выхватывая из людской массы чужеродные, опасные пятна.       У информационного столба возвышалась гора литых мышц. Зеленокожий орк в алых композитных латах занимал скамью целиком — металл жалобно скрипел под его весом. Он скалился, что-то рассказывая в коммуникатор, а за его спиной тускло поблескивал зубчатый тесак размером с добрую лопату.       Рядом возникли двое эльфов. Никаких туник и луков — строгие походные костюмы, разгрузочные жилеты. У одного за плечом висела снайперская винтовка с рунической гравировкой на прикладе, у другого — посох с пульсирующим голубым кристаллом.       Авантюристы. Наемники. Люди, продавшие безопасность ради свободы.       Миша смотрел на них с жадной, почти болезненной завистью. В их жизни была варварская простота: контракт, цель, награда. Они могли смеяться, сидя на скрипучей лавке. В жизни Миши был только таймер и ледяная спина отца впереди.       — Михаил? — голос Ректора хлестнул, как кнут.       Миша вздрогнул. Отец стоял в десяти шагах, недовольно повернув маску.       — Не отставай. Твоя ориентация в пространстве оставляет желать лучшего.       — Прости, — Миша поспешил к нему, на ходу поправляя пальто. — Просто увидел... странных людей.       — Расходный материал, — сухо бросил Ректор, даже не взглянув на наемников. — Не акцентируй внимание на мусоре.       Стоило выйти на платформу, и мысли об орках испарились.       Небо закрывали два левиафана. Это были не просто дирижабли — это были летающие города, закованные в сверкающий хром и дюраль. Их исполинские баллоны отбрасывали на платформу густую, холодную тень.       Под бронированным брюхом гигантов, опутанным сетью мостиков и труб, дрожало само пространство — магический выхлоп двигателей искажал воздух, как марево над раскаленным асфальтом.       Миша невольно поморщился. Пыль тихоновского порошка оседала на языке привкусом меди и жженого сахара. Его болезнь реагировала на такую концентрацию магии глухим, ноющим раздражением где-то под ребрами. Для остальных это был запах прогресса, для него — запах яда. Гул турбин пробирал до костей, заставляя вибрировать настил под ногами. Рядом с этими стальными китами люди казались не просто маленькими — ничтожными.       Ректор остановился у цилиндрического инфо-столба. Черные таблички расписания с сухим треском — ц-ц-ц-ц — перевернулись, меняя данные.       — Внимание, пассажиры рейса «Порт-Лонгресса — Южнозаставец», — мелодичный голос диктора звучал издевательски мягко на фоне индустриального рева. — По техническим причинам вылет переносится на 22:00. Приносим извинения.       Толпа вокруг разочарованно выдохнула, загудела. Миша скользнул взглядом по строчке своего рейса. Без изменений.       Уголки губ дрогнули в невольной улыбке.       «Эгоистично», — отметила какая-то часть сознания. — «Но рационально. Тратить ресурс сочувствия на чужие проблемы — непозволительная роскошь».       Ректор бы одобрил такую логику.       Эта мысль стерла улыбку с лица, словно пощечина. Миша с отвращением одернул себя. Если он начнет думать как отец — как холодная, эффективная функция — то зачем вообще боролся за эти пять лет жизни? Он здесь, чтобы чувствовать, а не оптимизировать процессы. Пусть даже чувствовать вину.       Веселье толпы разбилось о стену тишины. Сквозь людской поток, разрезая его словно скальпель, приблизилась группа из пятерых человек в белоснежных костюмах. Это были Белые мудрецы — прямые подчиненные Ректора, чья хирургическая чистота и ледяное спокойствие обычно вызывали трепет. На плече каждого серебром горел шеврон гильдии: сова с цифрой «4», знак элиты Конфедерации, открывающий любые двери. Но сейчас, перед неподвижной фигурой в черном, вся их спесь испарилась, и они жались друг к другу, боясь поднять глаза.       Один из них, Рагузов, шагнул вперед. Кейс в его руке едва заметно дрогнул, выдавая напряжение, а костяшки пальцев побелели, вцепившись в стальную ручку.       — Добрый вечер, Ректор, — голос ученого прозвучал тускло, лишенный привычной профессорской уверенности. — Расчетное время прибытия соблюдено. Надеюсь, полет прошел...       — КПП, — ровно произнес Ректор, не давая ему закончить. Температура вокруг словно упала на десять градусов. — Задержка три минуты сорок секунд. Это недопустимая погрешность, господин Рагузов.       Ученый побледнел, тщетно пытаясь поймать взгляд начальника и видя лишь свое искаженное отражение в черных линзах.       — Служба безопасности... возникло недопонимание, протокол досмотра...       — Мне не нужны оправдания, мне нужна эффективность, — отрезал Ректор.       Он тут же потерял интерес к собеседнику, вычеркивая Рагузова из реальности, и медленно повернул голову. Черные линзы очков уперлись в Мишу.       — Настал час, Михаил.       Миша проследил за взглядом отца. За спинами суетящихся ученых виднелся переходной мостик к дирижаблю. Тяжелая махина готовилась к отлету. Рейс в Конкордиум, сердце Конфедерации. Рейс в новую жизнь, которую он выгрыз себе зубами.       — Дальше начинается полевая фаза эксперимента. Режим полной автономии.       Ректор произносил слова сухо, словно зачитывал приговор, не подлежащий обжалованию. Но Миша, изучивший отца до каждого микрожеста, заметил едва уловимый наклон головы. Азарт. Так смотрит вивисектор, выпускающий лабораторную крысу в новый, смертельно опасный лабиринт.       — Признаю, твоя иррациональность... представляет статистический интерес. Я буду наблюдать дистанционно: сводки, доносы, отчеты наружного наблюдения. Мое вмешательство ограничится административным ресурсом. Тебя устраивает такой регламент?       — Вполне. — Миша сжал рукоять трости так, что кожа на костяшках побелела. — При одном условии. Не изображай отца. Тебе не идет эта роль. Оставайся Ректором — наблюдай и фиксируй результаты. Мне не нужна семейная забота, мне нужна обещанная автономия.       — Утверждаю.       Ректор лениво щелкнул пальцами. Рагузов, все еще бледный после взбучки, суетливо шагнул вперед, протягивая стальной кейс, словно подносил снаряды на передовой.       — Тебе скоро двадцать. Для меня это лишь смена возрастной категории в Личном деле №4, но социальные протоколы требуют подарка. Я не смогу присутствовать на юбилее, поэтому... — Ректор перехватил кейс и, не глядя на помощника, протянул его сыну. — Здесь экспериментальный образец. Револьвер-проводник. Работает на чистой Святости. Никаких плетений, никаких формул. Ты даешь волевой импульс — механизм обеспечивает баллистику.       Ректор сделал короткую паузу, акцентируя внимание.       — Для оператора система абсолютно безопасна. Ты просто желаешь цели смерти и жмешь на спуск.       Миша принял кейс. Тяжесть металла приятно оттянула руку. Холод стальной ручки успокаивал. Там, внутри, лежал не просто пистолет — это был «уравнитель».       — Код замка — твой Значимый день, — добавил Ректор.       Внутри у Миши всё сжалось. Он прекрасно знал, о какой дате речь. Не день рождения. А день постановки диагноза. День, когда его списали со счетов, вычеркнув из списка людей и занеся в реестр «объектов».       — Спасибо, — глухо выдавил он. — Я внесу получение в опись.       — Продуктивной практики, Михаил. Рагузов, проводите.       — Тебя ждет Алиса, — подобострастно пискнул ученый, пытаясь сгладить напряжение, но Миша уже не слушал.       Он развернулся и зашагал к перекидному мосту. Наконечник трости выбивал по металлу настила сухой, жесткий ритм, заглушая шум крови в ушах. Он уходил. По-настоящему. Выпадал из стерильного гнезда в грязное, железное чрево мира — без страховки, без куратора, с одной лишь злостью в кармане. Страх накатил ледяной волной, ударив под колени. Миша замер на середине пролета.       Ему нужно было поставить точку. Не для отца — для себя. Чтобы перестать чувствовать себя беглым «объектом» и стать оператором своей судьбы. Он резко обернулся. Ректор не ушел. Он стоял там же — черный, безучастный монолит посреди суетливой белизны «мудрецов».       — Отец! — крикнул Миша, срывая голос, перекрывая нарастающий гул турбин. — Я дам результат! Эксперимент будет удачным!       Черная маска едва заметно кивнула. Скупой жест, утверждающий сделку. Этого было достаточно. Миша выдохнул и, до боли сжав ручку кейса, шагнул к шлюзу дирижабля. Теперь его вела только одна цель. Найти Алису. Единственную константу в этом уравнении хаоса. Она стояла у мостика — бежевое пальто из дорогой шерсти, широкополая фетровая шляпа, отбрасывающая тень на глаза, и безупречная, почти офицерская осанка. Алиса.       Сырой ветер трепал её густые каштановые волосы, бросая локоны на лицо, но она даже не морщилась, напоминая дорогую фарфоровую статую, забытую кем-то посреди грязного суетливого порта. Руки, затянутые в тонкие коричневые кожаные перчатки, спокойно лежали на поручне, но в этой расслабленности чувствовалась скрытая угроза сжатой пружины. Пальто, туго перехваченное поясом, подчеркивало фигуру, которая могла бы свести с ума половину Академии, если бы не одно «но».       Взгляд.       Миша подошел ближе, чувствуя привычную смесь восхищения и тревоги. Ярко-фиолетовые глаза Алисы смотрели на мир не как на место для прогулок, а как на зону потенциальных боевых действий. Этот ледяной, сканирующий взор отпугивал ухажеров эффективнее любого оружия. Парни клевали на обманчивую кукольную внешность — миловидное лицо, аккуратный носик, трогательная родинка на щеке, — но, подойдя ближе, натыкались на бетонную стену её цинизма и сбегали.       Мише повезло. Он знал её до того, как она возвела эти стены. Алиса заметила его. Уголок её губ дрогнул в усмешке — не доброй, но своей.       — Ну что, живой? — её голос был звонким, но с металлическими нотками. Она окинула его придирчивым взглядом, словно проверяла целостность упаковки. — Вижу, аудиенция прошла в лучших традициях? Выглядишь так, будто тебя пережевали и выплюнули за недостатком калорий.       — Не в бровь, а в глаз, — буркнул Миша, подходя вплотную. — Твоя поддержка, как всегда, граничит с садизмом. Сразу решила добить мою самооценку?       — А толку её жалеть? Дурак ты, Симонов, — Алиса вздохнула, и в этом вздохе проскользнуло что-то пугающе взрослое. — Три дня — и всё обнулится. Мы с тобой начнем с чистого листа, помнишь? Так что не трясись ты над своим эго, оно у тебя временное.       Она бесцеремонно подхватила его под локоть — жестко, но бережно, принимая часть веса на себя. Миша не сопротивлялся. Ему была нужна эта опора.       — Готов, мистер Симонов? Свободное плавание начинается, — спросила она, помогая ему преодолеть первую, высокую ступень трапа.       — Если я решился, то назад дороги нет.       — Вот и умница. Главное, не превратись в бюрократическую черепаху, как твой папенька. Мне одного сухаря в жизни хватает.       Миша хмыкнул, перекладывая трость в другую руку, чтобы удобнее опереться на неё.       — Ты чего такая довольная? Я же вижу, тебя распирает. Кого-то уже успела уничтожить?       — Рагузова, — с мстительным удовольствием, почти мурлыкнув, ответила Алиса. — Этот идиот перепутал квоты. Пытался заселить нас в эконом-класс, на койки у машинного отделения. Аргументировал «ошибкой в системе».       — Сказал бы он это Ректору...       — Я объяснила ему перспективы, — перебила Алиса. — Доступно. Чуть не прищемила ему пальцы кейсом, чисто случайно, конечно. И намекнула, что если у тебя разболится нога от плохой койки, я достану его даже из-под земли. Теперь у нас каюта первого класса, Мишаня. С ванной и видом на облака. Живем.       — Как дела с грузом?       — В порядке, всё в багажном сейфе. Опломбировано, я лично проверяла замки.       Они поднялись на палубу. Миша похлопал по своему стальному чемоданчику.       — А ты даже не спросишь, что мне подарили?       — А зачем спрашивать очевидное? — фыркнула Алиса, поправляя ему воротник пальто, который сбился от ветра. — Револьвер.       Миша споткнулся и обиженно уставился на неё.       — Да чтоб тебя... Откуда?       — Я видела накладную в канцелярии, — она закатила глаза. — Ты правда думал, что Ректор будет делать сюрприз? Он заказал его три месяца назад. Я даже чертежи смотрела, хотела убедиться, что эта штука не оторвет тебе руку при выстреле. Так что не забудь записать в дневник: «Получил, счастлив, готов карать».       — Ты невыносима.       — Я эффективна, — парировала она, цитируя его отца, но тут же смягчилась и потянула его ко входу в пассажирский отсек. — Пошли, горе мое. Твоя новая жизнь начинается с горячего чая и бокала шампанского. Я настояла, чтобы нам накрыли прямо сейчас. Тебе надо выдохнуть.       Поднявшись на борт, они задержались у входа. Миша попросил разрешения остаться на прогулочной палубе — ему нужно было вдохнуть этот холодный, пахнущий озоном воздух перед тем, как запереть себя в каюте. Старшая бортпроводница, смерив его оценивающим взглядом, кивнула.       Алиса встала рядом, плечом к плечу. Они знали друг друга с двенадцати лет, и, хотя диагноз Миши возвел между ним и миром стеклянную стену, Алиса была единственной, кто умел проходить сквозь неё. Для Ректора он был «Личным делом №4», для остальных — калекой, но для неё он оставался просто Мишей. Не зря он отвел ей в своем дневнике отдельный раздел — «Константа». Без неё он бы просто рассыпался.       Миша оперся на перила, глядя вниз, на посадочную платформу. Там, внизу, кипела жизнь муравейника. Людской поток, плотный и шумный, разбивался о кордоны Милиции Конфедерации. Люди в серых шинелях жестко фильтровали толпу, проверяя документы и отсекая лишних. С высоты это выглядело не как путешествие, а как эвакуация.       Стюардессы у трапа работали с эффективностью машин: быстрый взгляд, проверка билета, сканирование лица. Привратницы небес, решающие, кто достоин подняться в воздух, а кто останется в грязи. Было в этом что-то завораживающее и пугающее одновременно.       Миша вздохнул и задрал рукав пальто на левой руке. На внутренней стороне запястья, вживленный прямо в кожаный браслет, тикал хронометр. Это были не часы. Это был таймер обратного отсчета. Механическое сердце с лепестковым циферблатом, отмеряющее срок его личности. С тихим шелестом щелк-щелк цифры сменились.       03 дня : 04 часа : 45 минут : 29 секунд.       — Опять считаешь секунды? — голос Алисы вырвал его из транса.       Она стояла рядом, уперевшись спиной в перила. Внезапно усилившийся ветер трепал её волосы. Заметив, как Миша напряженно смотрит на толпу, она сняла свою шляпу и решительно нахлобучила её ему на голову, надвигая поля на самые глаза.       Мир сузился. Толпа, полиция, отец — всё исчезло за бежевым фетром. Остались только они двое.       — Не смотри вниз, Симонов, — сказала она мягче. — Там ничего твоего уже нет.       — Да... — Миша поправил шляпу, чувствуя благодарность за этот искусственный заслон. — Надеюсь, успею записать всё, когда заселимся.       — Не загоняй себя, — Алиса поправила поля шляпы на его голове. — Завтра встреча с профессором Битроксом. Если будешь всю ночь строчить мемуары, придешь к нему вареный. А Битрокс не любит вялых собеседников.       — Надеюсь на твою помощь...       — Как всегда, — она не больно, но ощутимо ткнула его кулаком в плечо. — Куда ты без меня денешься? Пропадешь в первой же подворотне Конкордиума.       — Типун тебе на язык, — беззлобно огрызнулся Миша, но внутри разлилось тепло. Пока она рядом, даже таймер казался не таким страшным приговором.       Тяжелая дверь с мягким щелчком отсекла шум коридора, и они оказались в тишине. Алиса, мягко говоря, преуменьшила масштаб своей победы над Рагузовым. Это была не просто каюта — это была летающая резиденция имперского класса. Стены, обшитые панелями из мореного дуба, глушили любые звуки. В воздухе витал едва уловимый запах дорогой кожи и полироли. Гостиная с массивной мебелью, просторная ванная, сияющая латунью, и спальня, где вместо одной двуспальной кровати стояли две раздельные — широкие, высокие, застеленные бельем такой белизны, что от него резало глаза.       Всё здесь кричало о власти и деньгах. О том самом мире, который Ректор построил для «эффективных людей».       Миша прошел к кровати, чувствуя, как ковер скрадывает звук шагов. Он устало сбросил пальто, оставшись в жилете, и с протяжным стоном размял плечи. Нога ныла — фантомная память о подъеме по трапу. Но отдыхать было рано.       Теперь предстояло главное — принять подарок отца.       Он положил кейс на лакированную столешницу. Шестизначный код. Дата, выжженная в памяти глубже, чем собственное имя. 14-10-45. День Диагноза. Замки сухо, как затворы, щелкнули, и крышка поднялась.       В ложементе из черного бархата покоился серебристый револьвер. Громоздкий, хищный. Длинный барабан, утолщенный ствол, вместо привычного курка — сложная система газоотводных трубок. Но главной деталью была рукоять. Там, где должны были лежать пальцы стрелка, из металла торчали тонкие, едва заметные иглы. Био-интерфейс. Чтобы выстрелить Святостью, нужно отдать немного крови. Боеприпасы не прилагались. Воля и жизнь человека — вот единственный патрон.       Миша осторожно, словно касаясь ядовитой змеи, взял оружие. Пальцы сжались на рукояти. Иглы тут же впились в кожу — короткий, злой укол, за которым последовала волна ледяного онемения. Контакт установлен. Система распознала хозяина. Он нашел в отделении жесткую кобуру, закрепил её на поясе и спрятал тяжесть под жилетку. Сталь приятно холодила бок, даря ложное, но сладкое чувство защищенности.       Он обернулся к Алисе и замер. Она заканчивала переодеваться, стоя в паре метров от него. Ни тени смущения — лишь деловитость солдата, меняющего экипировку. Миша успел увидеть лишь узкую полоску бледной кожи на спине, прежде чем она застегнула последнюю пуговицу на строгой блузке и накинула бежевый пиджак. Она обувалась стоя. Резкий стук каблука о паркет — сапог сел идеально. Она балансировала с небрежной легкостью, словно законы гравитации на неё не распространялись.       — В Академии девушки носят пиджаки, если я ничего не путаю, — заметил Миша, тяжело опираясь на трость. — Для тебя это рай, да?       — Пиджак — это красиво. Костюм — это прекрасно, — отчеканила Алиса, поправляя манжеты перед зеркалом. — Но форма Ордена — вне конкуренции. Власть должна быть эстетичной.       Сам Миша уже давно смирился с её вкусами. Он носил то, что она выбрала: темно-серый жилет, крахмальную рубашку и черный галстук. Галстук, на подкладке которого алыми нитками было вышито: «Алиса». Тонкая, невидимая для чужих глаз метка. Клеймо принадлежности, которое он носил у самой шеи.       — Любишь милитаризм, кто бы сомневался, — он криво усмехнулся и побрел в сторону гостиной. — Надеюсь, на собственную свадьбу ты не придешь в кителе и начищенных сапогах?       — Свадьба? — Алиса вскинула бровь, глядя на него через отражение в зеркале. — Решил сделать мне предложение, Симонов?       — С чего вдруг?       — Тогда к чему этот разговор?       Она резко развернулась и преградила ему путь, встав в дверном проеме.       — Опять за своё?       — Опять? — переспросил Миша, хотя прекрасно понимал, о чем она.       — Друг мой, ты уже год пытаешься меня «пристроить», как залежалый товар. Всю неделю я слышу: «Смотри, какой парень», «Он перспективный», «У него отец в Министерстве». Тебе самому не тошно?       — Я забочусь о твоем будущем. У меня его нет, а у тебя...       — Ты не заботишься, — холодно перебила она, делая шаг к нему. — Ты пытаешься меня слить. Тебе невыносима мысль, что кто-то тратит на тебя жизнь добровольно. Ты считаешь себя обузой, бракованным механизмом, который вот-вот спишут.       — А разве это не так?! — вспылил Миша, голос его сорвался на крик. — Посмотри на таймер, Алиса! Три дня! А потом — не просто пустота. Потом — сброс. Перезагрузка. И всё по новой. Адский цикл. Я забуду всё, что мы прошли, и мы пойдем на новый круг. И так до тех пор, пока Третья стадия окончательно не выжжет мне мозги, превратив в кусок мяса.       Он ударил тростью о пол, выплескивая отчаяние.       — Зачем тебе это? Ждать неизбежного финала? Смотреть, как я деградирую? Зачем быть тенью калеки, когда ты можешь сиять? Я ведь однажды проснусь, посмотрю на тебя и спрошу: «Кто вы, девушка?». Ты понимаешь, что это убьет тебя?       — Заткнись.       Это было сказано тихо, но так властно, что Миша поперхнулся воздухом. Алиса шагнула вплотную. Она схватила его за галстук — тот самый, с её именем — и с силой дернула вниз, заставляя наклониться к ее лицу. Их глаза оказались на одном уровне. В её голубых радужках бушевал ледяной шторм.       — Ты боишься забыть? Плевать. Потому что я помню. Я — твой живой архив. Я — твое несгораемое досье. Пока я рядом, ты существуешь, даже если твой мозг превратится в кашу. Я буду помнить за нас двоих. Каждую секунду, каждый круг, каждую чертову стадию.Она не отпускала галстук, держа его на коротком поводке, а её голос дрогнул, но лишь на мгновение.       — Ты называешь это жертвой? Я называю это привилегией. В этом мире, где все продаются и покупаются, у меня есть то, за что я готова грызть глотки. Ты. И если ты еще раз попробуешь решать за меня, что мне нужно для счастья... я сломаю тебе вторую ногу. Чтобы ты точно никуда от меня не делся.       Она резко разжала пальцы, отпуская его, и разгладила помятую ткань на его груди — уже мягко, пугающе нежно.       — Тема закрыта. Пошли есть. Я видела в меню стейки с кровью, а ты выглядишь так, будто у тебя гемоглобин на нуле. Нам нужны силы перед встречей с Битроксом. О, ещё шампанское надо освоить.       Ресторан «Цеппелин» встретил их звоном хрусталя и обволакивающим запахом жареного мяса и дорогих сигар. Здесь не пахло натужным «престижем» нуворишей — здесь пахло старыми деньгами и властью. За огромными, во всю стену, панорамными окнами проплывали подсвеченные луной облачные пики, создавая ощущение, что весь этот зал с бархатными диванами и сияющими люстрами парит в пустоте. Где-то в глубине зала пианист лениво перебирал клавиши рояля, наигрывая тягучий джаз.       Официанты в безупречных ливреях скользили между столиками с грацией теней, предупреждая желания гостей еще до того, как те их озвучивали.       Алиса выбрала столик у окна. Она даже не стала открывать меню — просто кивнула подошедшему официанту.       — Два стейка. С кровью. Blue rare, — отчеканила она, глядя ему в глаза. — И бутылку «Имперского брюта». Самого сухого, что у вас есть. Нам нужно восстановить уровень железа и цинизма в крови.       Официант, ни мускулом не дрогнув, поклонился и исчез.       Миша устало откинулся на спинку глубокого кресла, позволяя себе минуту наблюдения. Его внимание привлекла пара за соседним столом.       Мужчина в строгом сером костюме сидел так, словно проглотил лом. Тяжелое лицо, изрезанное глубокими морщинами, густые усы «щеточкой» и глаза, в которых застыл профессиональный холод следователя. На спинке его стула висел китель с погонами генерал-майора милиции, ткань которого казалась такой же жесткой, как и его владелец.       Напротив него сидела девушка. Полная противоположность отца. Она казалась экзотическим цветком, случайно выросшим на бетонном плацу. Совсем юная, возможно, даже младше Миши. Невысокая, хрупкая, в легком сиреневом платье А-силуэта, которое открывало тонкие, почти прозрачные ключицы и худые плечи. Её светлые волосы были собраны в простой, но изящный хвост, открывая округлое, кукольное личико.       Но главным были глаза. Большие, ярко-зеленые, они смотрели на мир с пугающей, почти детской жаждой жизни. В них не было того налета усталости и снобизма, который носили на лицах остальные пассажиры первого класса. Она сияла оптимизмом так ярко, что на фоне мрачного отца это казалось почти неприличным.       — Пап, убери руку с кобуры, — шепотом, но твердо произнесла она, накрыв его широкую ладонь своей узкой кистью. — Мы в ресторане, а не на допросе. Люди смотрят.       — Я проверяю периметр, Ксюша. Привычка, — голос генерала напоминал скрежет гравия, но он послушно убрал руку со стола. В его взгляде, направленном на дочь, профессиональный холод сменился чем-то другим. Тревогой. Тяжелой, свинцовой тревогой человека, который знает цену жизни. — Ты слишком беспечна. В Академии таких съедают первыми.       — Я прошла первый тур с высшим баллом! Я не беспечна, я... талантлива?       — Талант без дисциплины — путь в морг.       Генерал подался вперед. Свет люстры отразился в его глубоко посаженных глазах, и Миша, наблюдавший за ними, вдруг увидел в этом взгляде бездну ужаса. Этот стальной мужик, способный, вероятно, гнуть подковы, панически боялся. Не врагов, не начальства — он боялся за неё.       — Я не для того выбивал тебе рекомендацию, чтобы получить похоронку через месяц, — тихо, почти хрипло произнес Сахаров. — Мне плевать на твои оценки, Ксения. Мне плевать на дипломы и звания. Просто... останься живой. Ты единственное, что у меня есть. Не заставляй меня хоронить еще и тебя.       Девушка притихла, её улыбка погасла. Она сжала руку отца.       — Я справлюсь, пап. Честно.       Эта сцена отозвалась в груди Миши тупой, ноющей болью, похожей на зависть. Контраст был невыносим. Ректор смотрел на сына как на «инвестицию», как на сложный механизм с дефектом. Если Миша сломается, Ректор будет сожалеть о потерянном времени и ресурсах. Генерал смотрел на дочь как на сокровище в минном поле. Если она сломается, его мир рухнет. Это была та самая «иррациональная привязанность», которую отец называл слабостью, но которой Мише так отчаянно не хватало.       Ему захотелось прикоснуться к этому. Проверить, каково это — быть частью такого уравнения.       — Алиса, — тихо бросил он, не отрывая взгляда от генерала. — Я сейчас.       — Не лезь на рожон, Симонов. Твой стейк остынет, — буркнула она, но Миша уже поднялся.       Ему нужно было надеть маску. Сыграть роль «нормального студента», у которого тоже есть заботливая семья, будущее и нет никакого таймера на запястье. Это была не просто тренировка. Это была попытка украсть кусочек чужого тепла.       Он подошел к их столику, опираясь на трость. Движения плавные, выверенные, лицо — непроницаемая маска вежливости.       — Прошу прощения за вторжение, — его голос звучал идеально вежливо, с легкой ноткой аристократической усталости. — Невольно услышал ваш разговор. Вы тоже летите в КМА?       Генерал медленно поднял голову. Его взгляд ударил Мишу как физический импульс. Сканирование. Оценка угрозы. Поиск оружия. Тяжелый взор задержался на выпуклости под жилетом Миши, но, скользнув по дорогой трости, безупречному узлу галстука и общей манере держаться, генерал чуть расслабил плечи. Свой. Или, по крайней мере, не уличная шпана.       — Допустим, — буркнул он, не делая попытки улыбнуться.       — Какая удача. Редко встретишь коллегу за столом, а не на полигоне. Михаил Симонов, — он обозначил легкий поклон, не сгибаясь полностью, как требовал кодекс равных.       — Ксения Сахарова! — девушка оживилась мгновенно, словно только и ждала повода вырваться из-под свинцового купола отцовской опеки.       Она протянула руку первой — смело, открыто. Тонкая кисть, слишком хрупкая для того, кто собирается метать фаерболы. Миша, следуя старомодному этикету, мягко перехватил её пальцы и склонился, едва коснувшись воздуха над её кожей губами.       — Очарован.       Вблизи она оказалась еще опаснее. От неё исходила какая-то бешеная, витальная энергия. Зеленые глаза Ксении смотрели на него с таким неподдельным, жадным интересом, что Мише на секунду стало не по себе. Он привык к страху, к презрению, к безразличию. Но не к такому искреннему теплу.       Генерал нахмурился, и его шея над жестким воротничком начала наливаться недобрым багровым цветом. Идиллию он прервал жестко.       — Сахаров Василий Петрович. Генерал-майор Управления милиции Клиновской области, — отчеканил он, вбивая каждое слово, как гвоздь. Это было не знакомство, это было предъявление мандата. — Мой регион — это Южный Порядок, парень. Там за косой взгляд сначала бьют, потом спрашивают фамилию. Факультет?       — Боевая магия, — спокойно ответил Миша, выдержав этот пресс.       — Боевая? — Ксения захлопала ресницами, и весь пафос отца разбился о её звонкий голос. — Ого! Я тоже! Правда?       Она подалась вперед, сияя, как начищенный медный таз.       — Слушай, это же здорово! Я слышала, там одни солдафоны и «шкафы» вроде папиных подчиненных. А ты... ты выглядишь таким интеллигентным! Как пианист или поэт.       — Внешность обманчива, — Миша улыбнулся — впервые за вечер не дежурной, а почти настоящей, кривой улыбкой. Её наивность не раздражала. Она обезоруживала. — Иногда пианисты умеют ломать пальцы не только себе.       — О, так ты еще и с характером! — она рассмеялась, и этот смех был легким, звенящим, совершенно неуместным в этом пафосном ресторане, но именно поэтому таким притягательным.       Была бы она в его вкусе — он бы пропал. В ней было столько жизни, что хватило бы на десятерых таких, как Миша. Рядом с ней его собственный внутренний таймер словно замедлил ход.       — Лицензия на оружие есть? — резко перебил генерал, кивнув на оттопыренный жилет Миши. Обаяние дочери на него не действовало — он видел только потенциальную угрозу.       — Разумеется. Первый класс. Выдана канцелярией Ректората Белых мудрецов.       Упоминание Белых мудрецов подействовало как удар током. Сахаров на секунду замер. Это была уже не просто «протекция», это была метка высшей касты. Генерал медленно кивнул, признавая, что перед ним фигура, с которой лучше не связываться даже Управлению.       — Посмотрим, надолго ли тебя хватит, студент. Боевая магия — это мясорубка, а не светский раут. Моя дочь... — он запнулся, глядя на сияющую Ксению, и в его голосе снова прорезалась та самая болезненная тревога. — У неё есть талант. А у тебя?       — У меня есть мотивация, генерал.       — Папа, хватит допрашивать человека! Ну честное слово, ты сейчас распугаешь всех моих будущих друзей! — взмолилась Ксения, дернув отца за рукав пиджака. Она повернулась к Мише и заговорщицки подмигнула: — Не слушай его. Он просто профессионально деформирован. Ты поступил сам?       — По рекомендации.       — Как и я! Слушай, это точно судьба! Может, будем в одной группе! Представляешь, как будет здорово держаться вместе?       От её слов повеяло таким забытым чувством товарищества, что Миша растерялся. Она предлагала дружбу. Ему. «Объекту». Просто так.       — Ксения! — рявкнул генерал. — Дистанция!       Миша чуть склонил голову, пряча странное выражение глаз. Ему нужно было уйти, пока маска не треснула окончательно.       — Не буду мешать вашему семейному ужину. Был рад знакомству, Ксения. Искренне. Господин генерал.       Он развернулся и пошел обратно, чувствуя спиной два взгляда: сверлящий, тяжелый взгляд отца и лучистый, обещающий встречу взгляд дочери.       Когда он вернулся за свой столик, официант как раз снимал серебряную крышку с блюда. Запах жареного мяса и розмарина ударил в нос. На тарелке лежал внушительный кусок говядины, истекающий красным соком.       — Ну и зачем тебе этот цирк? — спросила Алиса, когда официант наполнил бокалы ледяным брютом и исчез. Она не смотрела на еду, она смотрела на Мишу.       Миша взял нож и вилку. Металл звякнул о фарфор.       — Социализация, — хмыкнул он, отрезая кусок мяса. — И разведка. Полезно знать, с кем придется делить казарму.       — Не ври мне, Симонов.       Алиса сделала глоток шампанского, не сводя с него прищуренных глаз.       — Ты пошел туда не ради девочки. Ты пошел посмотреть на него. На отца, который боится за своего ребенка.       Миша замер с вилкой у рта. Алиса, как всегда, била без промаха.       — Он генерал, — медленно произнес Миша, глядя, как красный сок смешивается с соусом на тарелке. — Силовик. Человек системы. Но он смотрел на неё так, будто готов сжечь весь мир, лишь бы у неё не было насморка.       — И тебе стало завидно.       — Мне стало... любопытно. — Миша отправил мясо в рот, прожевал, чувствуя металлический привкус крови. — Ректор смотрит на меня как на сбой в коде. А этот Сахаров — как на святыню. Контраст поучительный.       — Девочка — наивный одуванчик, — Алиса кивнула в сторону столика генерала. Ксения там что-то живо рассказывала, размахивая вилкой, а отец слушал её с мрачной нежностью. — Такие в Академии долго не живут. Или ломаются, или становятся стервами.       — Вот именно. — Миша вытер губы салфеткой. — Интересный расклад. Она слишком яркая. Светится, как новогодняя елка. Если она окажется в моей группе... она может быть полезной.       — Полезной? — Алиса скептически выгнула бровь. — В качестве чего? Живого щита?       — В качестве батарейки, — холодно ответил Миша, снова надевая маску прагматика. — Рядом с ней люди расслабляются. Теряют бдительность. Она генерирует эмпатию в промышленных масштабах. Если держаться к ней поближе, никто не заподозрит во мне угрозу. Кто будет искать монстра в тени ангела?       — Ты становишься циником, Симонов. Пытаешься использовать людей как инструменты. Прямо как твой папочка.       Алиса сказала это без осуждения, скорее с констатацией факта, но слова резанули слух.       — Я учусь выживать, Алиса, — жестко отрезал Миша. — У меня нет папы-генерала, который прикроет спину. У меня есть только таймер и ты. Так что если мне придется использовать «одуванчика», чтобы выиграть время — я это сделаю.       — Сделаешь, — согласилась Алиса, отрезая кусок своего стейка. — Только смотри, не привяжись к «инструменту». Ты падок на свет, Миша. А она сияет слишком ярко для твоего подземелья.       Они чокнулись бокалами. Звон хрусталя прозвучал как выстрел.       

***

             Сон не шел. Мысли ворочались в голове тяжелыми жерновами, перемалывая остатки спокойствия. Миша лежал в темноте, слушая ровное дыхание Алисы и далекий, утробный гул двигателей. В какой-то момент лежать стало невыносимо. Стены каюты начали давить, напоминая о коробке, в которой его разум заперт вместе с таймером.       Он осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами, встал, накинул жилет и пальто, взял трость и выскользнул в коридор. На часах было полвторого ночи.       Прогулка по пустым палубам не принесла облегчения. Тишина здесь была неестественной, стерильной. Стук трости о металлический пол отдавался в висках гулким эхом. Вечером, пытаясь заполнить дневник, он долго не мог подобрать слово для своего состояния. Волнение? Предвкушение?       Нет. Это был страх.       Страх перед Городом, который он увидит впервые. Страх перед людьми, с которыми придется говорить без суфлера. Страх перед жизнью, которую он так отчаянно выпрашивал у отца. Но Миша улыбнулся этому страху. Это было живое чувство. Острое, как игла. Его стоило запомнить, чтобы потом, когда память начнет стираться, перечитывать эти строки и знать: «Я был настоящим. Я боялся».       Ноги сами привели его в главный атриум — Зимний Сад дирижабля. Это место напоминало старинные торговые пассажи столицы: стеклянный купол, сквозь который виднелись звезды, кованые скамейки, кадки с живыми пальмами и ряд закрытых на ночь лавок. Библиотека, сувенирная лавка, бутик одежды, аптека алхимика. Всё это спало под тусклым дежурным светом, и лишь в дальнем конце галереи горела вывеска круглосуточного газетного киоска.       Решив, что новости — лучшая пища для бессонницы, Миша направился туда.       — «Имперский вестник», пожалуйста. И что-нибудь из аналитики, — попросил он сонного продавца.       Получив пахнущую типографской краской газету, он устроился на скамье в уединенном закутке, рядом с закрытой кофейней «Путь Пилигрима».       Первая полоса пестрела заголовками, от которых веяло тревогой: «Консорциум "Лига свободной торговли" предлагает план реконструкции Рубежного. Антимонопольная служба медлит с ответом».       Миша пробежал глазами текст. Зеленые Пилигримы Востока снова пытались купить себе влияние. Торговцы, создавшие консорциум, уже двадцать лет ползли на запад, предлагая деньги в обмен на лояльность. Текст статьи был сухим, но Миша читал между строк:       «...основная проблема Рубежного — активизация Культа Сквозного Солнца. Двадцать восемь терактов за год. Власти Серого Прибежища склоняются к договору с Орденом Красного Креста (ОКК), чьи методы зачистки показали максимальную эффективность...»       — Эффективность... — тихо хмыкнул Миша.       Он знал, что такое «эффективность» Красных. Это выжженная земля. ОКК, эти милитаристы-фанатики, были единственной силой, способной сдерживать орды орков и нечисти на границах. И теперь они лезли в политику, унижая слабую центральную власть Конфедерации — тот самый Синий Кубок, который трещал по швам. Ректор, то есть Белые, играл с Красными в опасную игру. Отец использовал их военную мощь, они использовали его научный ресурс. А посередине, как всегда, были обычные люди и Зеленые торговцы, пытающиеся заработать на хаосе.       — Пауки в банке, — прошептал Миша, переворачивая страницу. — Как всё взаимосвязано... И я лезу прямо в центр этой банки.       Он оторвался от газеты, почувствовав движение. У стойки кофейни, которая, как оказалось, работала, стояли двое.       Одной была Ксения. Даже ночью, в простом домашнем платье и накинутой на плечи шали, она умудрялась сиять. Она не просто стояла — она вибрировала жизнью. Рядом с ней застыла женщина — её блеклое зеркальное отражение. Те же черты лица, тот же разрез глаз, но там, где у Ксении горел огонь, у матери остался лишь пепел. Это была классическая жена офицера: безупречная осанка, сжатые в нитку губы и взгляд, в котором навсегда поселилось ожидание дурных новостей.       Ксения что-то живо рассказывала, активно жестикулируя. Она указывала на витрину с пирожными, выбирая десерт с детской непосредственностью, словно сейчас был не глубокая ночь, а солнечный полдень. Мать лишь слабо, устало улыбалась, поправляя шаль на плечах дочери. В этом жесте было столько же любви, сколько и в «допросе» генерала, но без агрессии — только тихая, покорная тревога.       Её гиперактивность казалась здесь, в мертвом, спящем дирижабле, почти аномальной. Она была как яркая вспышка в сером кинофильме. Она не заметила Мишу, скрытого густой тенью пальмы, и он был этому рад. Наблюдать из темноты было привычнее. Безопаснее.       Но его одиночество продлилось недолго. Тяжелый скрип уставных сапог заставил его поднять голову. К скамье подошли двое.       Милиция Конфедерации.       В них не было ни лоска Белых мудрецов, ни хищной, звериной агрессии Красного Креста. Это были слуги угасающей власти — дерганые, измотанные. Они носили темно-синие двубортные шинели, которые явно видели лучшие времена: сукно на локтях лоснилось, а серебряные пуговицы давно потеряли блеск. На фуражках с высокой тульей тускло мерцала эмблема Синего Кубка — символ государства, которое трещало по швам.       Лиц они не прятали. Миша видел глубокие мешки под глазами, серую кожу и тот особый, бегающий взгляд людей, которые ждут удара в спину. Они боялись. Не Мишу лично — они боялись того, что он может достать из кармана. Газетные заголовки о терактах сделали их параноиками.       Вооружение выдавало смесь магии и казенной бедности. У старшего патрульного на поясе болтался короткий деревянный жезл-разрядник, окованный дешевой медью. У второго правая рука была затянута в массивную, грубую кожаную крагу до самого локтя. На костяшках, в потемневших латунных гнездах, тлели мутные фиолетовые кристаллы. Магический кастет — оружие для грязной работы в подворотне.       Они остановились напротив, загораживая свет витрин. Кристаллы в перчатке тихо, на грани слышимости, зазудели, реагируя на магический фон.       — Гражданин, — голос милиционера был хриплым, прокуренным. Никакой маскировки, только нервное напряжение. — Руки на вид. Медленно.       Второй милиционер, не сводя глаз с Мишиной трости, шагнул чуть в сторону, беря его в «коробочку».       — В общественных зонах действует режим контртеррористической готовности, — добавил первый, протягивая мозолистую ладонь. — Документы. Цель нахождения вне каюты?       Миша даже бровью не повел. Вопрос о цели прогулки он проигнорировал с ледяным спокойствием, словно отчитываться перед патрульным было ниже его достоинства. Он молча, не торопясь, извлек из внутреннего кармана удостоверение в дорогой кожаной обложке и вложил его в протянутую ладонь.       Самый старший из патрульных, лейтенант с мятым лицом, хмыкнул от такой наглости, но промолчал. Он открыл документ и принялся изучать его с дотошностью бюрократа, желающего найти ошибку. Мише пришлось встать. Левая нога ныла, опираться на трость было унизительно, но он терпел, глядя поверх фуражек милиционеров.       — Лицензия первого класса... — протянул лейтенант, пробуя плотную бумагу на ощупь, словно искал водяные знаки. Тон его голоса изменился: из требовательного стал растерянным. — Ректорат Белых.       Младший, сержант, нервно косился на оттопыренный жилет Миши. Его пальцы в магической перчатке подрагивали — он явно хотел изъять оружие «для проверки», но статус документа жег руки.       — Оружие к осмотру? — буркнул сержант.       — Только в присутствии адвоката или офицера рангом не ниже полковника, — холодно отрезал Миша. — Читайте устав, сержант. Пункт 12 о неприкосновенности личного имущества гранд-лицензиатов.       Пока милиционеры переваривали отказ, Миша перевел взгляд на кофейню. Там было светлее. Ксения, оставив мать у столика, ждала заказ у стойки. Заметив взгляд Миши, она просияла и, словно школьница, помахала ему рукой. В этом жесте было столько жизни, что Миша невольно улыбнулся в ответ.       И в этот момент случилось это.       В плечо Ксении, словно случайно, врезалась женщина. Красное платье, наброшенная на плечи дорогая кофта, черные прямые волосы. Столкновение было жестким — Ксения пошатнулась.       — Ох, простите! — незнакомка всплеснула руками.       Миша напрягся. Его внутренний таймер сбился с ритма. Что-то было не так. Женщина в красном извинялась слишком бурно. Она настаивала, жестикулировала, перекрывая Ксении путь к отступлению. Она буквально навязала девушке извинение — оплатила её заказ, что-то быстро, вкрадчиво проговорила, касаясь её руки, и, наконец, вручила стаканчик. Ксения, смущенная таким напором, улыбнулась, кивнула и приняла «дар».       Женщина тут же потеряла интерес. Она развернулась и быстрым шагом направилась к выходу, проходя мимо скамейки Миши. Миша встретился с ней взглядом. Овальное лицо, темные глаза, и ни следа «милой улыбки», которая была секунду назад. Только холодный, расчетливый фокус. Она спешила. Она уходила с места преступления.       Миша резко повернул голову. Девушка шла к нему, держа в руках два картонных стаканчика. Она сделала шаг. Другой. И вдруг остановилась, словно наткнулась на невидимую стену.       Её лицо, только что сияющее улыбкой, изменилось страшно. Это была не боль, а абсолютная, детская растерянность. В её глазах, только что полных жизни, погас свет. Словно кто-то просто выдернул шнур из розетки.       Она зашаталась. Пальцы разжались, потеряв силу. Стаканчики упали на пол с глухим, мокрым звуком. Крышки сорвало, и темная горячая жижа растеклась по белоснежной плитке, пар ударил в ноги, но Ксения этого даже не заметила.       Её ноги подогнулись, как у сломанной марионетки. Она рухнула на колени, жестко ударившись костями о камень, и судорожно вцепилась в свое горло, раздирая кожу ногтями.       — Ксюша?! — крик матери, сидевшей в глубине зала, разрезал тишину, как удар хлыста.       Ксения открыла рот в безмолвном крике, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха из неё хлынул поток густой, вязкой, почти черной крови. Она завалилась на бок, прямо в лужу разлитого кофе и собственной крови. Её хрупкое тело выгнуло дугой. Тонкая, почти прозрачная кожа на шее, плечах и руках на глазах начала сереть и чернеть.       Вены вздулись, превращаясь в уродливую, пульсирующую сетку, словно под кожей с бешеной скоростью прорастал ядовитый черный плющ. Запахло не кофе — запахло озоном и гнилым мясом.       Некроз. Магическая отрава высшего порядка. Проклятие, сжигающее жизненный контур за секунды.       — Твою мать... — выдохнул сержант, забыв про Мишу и опуская руку с кастетом.       Но Миша уже действовал. Он не побежал к умирающей — там он ничем не мог помочь. Он знал, кто виноват.       Рука сама нырнула под жилет. Пальцы сомкнулись на рукояти. Резкий щелчок — и из рифленой накладки рукояти выстрелили десятки микроигл. Они вонзились в ладонь, пробивая кожу до мяса, находя нервы и вены. Кровь замкнула цепь.       В этом была суть Святости. В отличие от магии, которой нужны внешние костыли вроде посохов, Святость требует жертвы. Катализатором служит само тело. Боль отрезвила, замедлила время. Револьвер перестал быть куском металла — он мгновенно стал продолжением его руки, частью его кровеносной системы, через которую текла не просто кровь, а концентрированная Воля.       Он вырвал оружие из кобуры. Тяжелый ствол, теперь гудящий от переполнявшей его энергии, описал дугу. Он развернулся на одной ноге, игнорируя боль в колене.       Женщина в красном не успела дойти до поворота всего пять метров.       — Ни с места! — рявкнул Миша. Его голос, усиленный адреналином, перекрыл даже визг матери.       Милиционеры среагировали на рефлексах. Сержант вскинул руку с кастетом, кристаллы на костяшках вспыхнули фиолетовым, готовясь выбросить кинетический удар. Лейтенант схватился за жезл.       — Брось оружие! — заорал лейтенант, но Миша его не слышал.       Мушка револьвера замерла точно между лопаток женщины в красном. Она застыла. Она чувствовала этот взгляд затылком. Она знала: один шаг — и пуля, напитанная его собственной кровью и яростью, разнесет ей позвоночник.       — Опусти пушку, придурок! — заорал лейтенант, делая шаг к Мише. Его рука тянулась к жезлу.       Миша не повернул головы. Левая рука, державшая трость, метнулась вверх коротким, тычковым движением. Набалдашник трости жестко впечатался в кадык лейтенанта, останавливая его на вдохе. Миша даже не посмотрел на него. Его внимание было приковано к женщине. Дуло револьвера не дрогнуло.       — Обыщите её! Немедленно! — рявкнул он. — У неё в рукаве инъектор.       Лейтенант захрипел, хватаясь за горло и отступая.       — Ч-что вы делаете? — взвизгнула женщина, вжимаясь в стену. Она играла виртуозно: дрожащие губы, расширенные от ужаса глаза. — Не стреляйте! Я просто помогла ей... Господи, посмотрите на неё! Ей же плохо!       Ксении было не просто «плохо». Она умирала. Кровь уже не текла — она била толчками из носа и рта, заливая платье. Девушка билась в конвульсиях, её каблуки скребли по плитке, выбивая дробь агонии. Мать, упавшая рядом на колени, выла, пытаясь зажать ей рот платком, но ткань мгновенно пропитывалась черным. Этот звук — влажный хрип умирающей и животный вой матери — ломал волю.       — Если она сдохнет, вы пойдете под трибунал как соучастники! — голос Миши перекрыл шум. — Обыщите эту тварь! Живо!       — Ублюдок... — просипел лейтенант, восстанавливая дыхание. — Опусти ствол, это последнее...       Женщина в красном, решив, что милиция отвлекла внимание стрелка, сделала плавный, почти незаметный шаг в сторону поворота.       БАХ!       Выстрел в замкнутом пространстве ударил по ушам как кувалда. Миша не целился в неё. Он выстрелил в пол, в сантиметре от её туфли. Пуля, заряженная Волей, не просто пробила плитку — она аннигилировала её. В полу дымилась оплавленная дыра размером с кулак. Женщина замерла. Маска испуга на секунду сползла, обнажив холодный расчет.       — Следующая — в колено, — пообещал Миша. Игла в рукояти пила его кровь, и револьвер гудел, требуя нового выстрела. — Сержант! Работай!       Лейтенант, оценив дыру в полу и безумный взгляд парня, принял единственно верное решение.       — Проверь её, — бросил он напарнику. — Осторожно.       Сержант, бледный как мел, двинулся к женщине.       — Руки! — крикнул он, голос сорвался на фальцет. — Руки в стороны!       — Он же убьет меня... — заскулила женщина, но руки подняла.       Сержант приблизился. Его пальцы в магической перчатке дрожали. Он начал обыск — грубо, поспешно, хлопая ладонями по бокам, талии, бедрам. Он искал оружие, но ничего не находил.       — Чисто... Вроде чисто...       — Правый рукав! — крикнул Миша. — Внутри!       Сержант схватил её за запястье, задрал рукав дорогой кофты. И замер.       На предплечье, закрепленная кожаными ремнями, сидела хищная механическая конструкция. Латунный поршень, пружина и пустая стеклянная ампула, от которой к пальцам тянулась тонкая игла-катетер. Скрытый пружинный инъектор. Оружие профессионала.       — Это еще что... — выдохнул сержант.       Маски были сброшены. Женщина действовала быстрее, чем мозг мог обработать картинку. Ребром ладони она ударила сержанта в кадык — точно туда же, куда бил Миша, но сильнее. Сержант захлебнулся криком. В ту же секунду она крутанулась вокруг оси, заходя ему за спину. Её пальцы сложились в печать. Воздух вокруг её руки мгновенно сгустился, затрещал, и влага сконденсировалась в бритвенно-острую ледяную сосульку.       Ледяной клинок уперся в сонную артерию сержанта. Она прикрылась им как щитом.       — А ну назад, мусор! — её голос изменился. Исчез страх, исчезла истерика. Осталась только злоба загнанной крысы. — Убью! Ствол на пол, быстро!       Миша пытался поймать её в прицел, но женщина двигалась с грацией змеи, постоянно прикрываясь хрипящим сержантом. Она знала: парень с револьвером не станет стрелять сквозь живой щит. Лейтенант, уже восстановивший дыхание, держал её на мушке своего жезла, но пальцы дрожали — риск задеть напарника был слишком велик. Ситуация зашла в тупик.       Наконец, получив секунду для маневра, женщина действовала жестко. Она топнула каблуком. По полу змеей пронеслась ледяная корка, вздыбилась шипами и швырнула сержанта прямо на Мишу. Миша был вынужден отшатнуться, теряя равновесие. Путь был свободен. Женщина, пригнувшись, рванула за угол, в спасительную тень коридора.       Но далеко уйти ей не дали. Не прошло и пары секунд, как из-за угла донесся треск электрического разряда и глухой удар. Женщина вылетела обратно, перекатываясь по полу. Её нос был разбит, волосы растрепаны.       Она попыталась вскинуть руку, чтобы метнуть ледяную иглу в новую угрозу, возникшую в коридоре, но воздух разорвала толстая, гудящая дуга голубой молнии. Разряд ударил ей в грудь, мгновенно парализуя нервную систему. Женщина рухнула как подкошенная, дергаясь в остаточных спазмах.       Из тени коридора вышла Алиса. Спокойная, собранная, словно вышла на утреннюю пробежку, а не на перестрелку. На кончиках её пальцев все еще потрескивали мелкие голубые искры статического электричества. Она подошла к поверженной убийце и бесцеремонно опустила каблук сапога ей на шею, начиная давить.       — Стоило оставить тебя без присмотра на час, и ты уже в центре бойни. У тебя талант, Симонов, — процедила она, лениво стряхивая невидимую пылинку с рукава.       Она не смотрела на убийцу, она смотрела на Мишу. Взгляд был холодным, обещающим долгий и неприятный разговор. Постоянно меняя угол давления каблуком, чтобы жертва не дергалась, она подкинула в воздух маленькую сферу, светящуюся зеленым.       — Скажи спасибо моей паранойе. Если бы не следящее плетение, эта дрянь уже растворилась бы в вентиляции. С тебя должок.       — Ты повесила на меня «маячок»? — Миша на миг даже восхитился, но искать такой же камешек у себя в одежде не стал. — Хитро. Не твой стиль.       — Это мой стиль — держать руку на пульсе, — парировала она, ловя сферу. — А вот уходить молча, пока я сплю — это нарушение протокола. Я же обещала сломать тебе вторую ногу, если ты продолжишь играть в героя-одиночку?       Миша проигнорировал претензию. Сейчас было не до этого. Пока подоспевшие милиционеры, матерясь и гремя наручниками, вязали парализованную преступницу, он спешным шагом, припадая на больную ногу, подошел к мучащейся Ксюше.       Там всё было плохо. Девушка уже не хрипела. Она затихала. Черная сетка некроза добралась до лица, превращая живую мимику в застывшую маску боли. Мать, рыдая, пыталась вытереть кровь с её губ, но та текла снова, густая и темная.       Миша с грохотом опустился на колени рядом. Он потянулся к лицу девушки, но тут же получил отчаянный удар по руке от матери.       — Не трогай её! — в истерике крикнула женщина. — Уйди! Ей нужен врач! Позовите врача!       — Врач не успеет, — голос Миши звучал сухо. — И вряд ли поможет. Яд уже в сердце.       — Батюшки... да это же «Паучья роза», — Алиса подошла неслышно, глядя на умирающую с профессиональным интересом патологоанатома. — Редкая дрянь. Ей осталось жить минут семь, не больше. Органы просто расплавятся.       Генеральша завыла, прижимая дочь к себе.       Миша замер. В голове щелкнул невидимый тумблер. Стоит ли? Раскрыть природу своей силы здесь, перед милицией, перед женой генерала? Это нарушение всех протоколов безопасности. Отец назвал бы это «неоправданным риском». Если они поймут, что именно он использует, вопросы начнутся сразу. И они не понравятся Ректорату. Ради чего? Ради случайной попутчицы, которая просто улыбнулась ему? «Да, — ответил он сам себе. — Именно ради этого». В этом сером, гниющем мире Ксения была аномалией. Чистым светом. Позволить ей погаснуть сейчас, в грязи и кофе, означало признать победу энтропии. А Миша ненавидел проигрывать. Ему хотелось сохранить этот свет. Для себя. Чтобы доказать, что смерть можно послать к черту.       — Она отравлена, госпожа. Но я могу вывести яд, — медленно и отчетливо произнес Миша, стараясь перекричать её панику своим ледяным спокойствием. — Я знаю, как это делать. Но мне нужен прямой контакт. Моя сила не работает на дистанции, я должен коснуться её. Сейчас же. Или она умрет.       Женщина замерла. Она посмотрела в глаза Миши и увидела там не просьбу, а стальную уверенность. Понимая тщетность ожидания медиков, она судорожно кивнула и убрала руки.       Миша убрал револьвер в кобуру, освобождая ладонь. В этом была главная слабость и главная мощь Святости. В отличие от магов, которые могли швыряться заклинаниями через весь зал, Миша был жестко ограничен радиусом своего тела. Его сила — это его личное пространство. Его закон.       Он плотно прижал ладонь ко лбу Ксении. Он обратился к Стихии Воды. Но не той, что течет в реках или падает с неба. Он призвал Воду, подчиненную абсолютной Воле.       «Очищение. Вымывание. Форма».       Это не было похоже на мягкое журчание лечебной магии. Пальцы Миши вспыхнули тяжелым, густым золотым светом. Казалось, что воздух вокруг его руки стал влажным и плотным. Из его ладони хлынула сияющая субстанция — вязкая, тяжелая, как ртуть, но чистая, как слеза. Святая Вода. Это было грубое, авторитарное вторжение в организм. Святость не уговаривала клетки исцелиться — она приказывала им очиститься. Золотая влага проникала сквозь поры, заполняя собой каналы, вымывая яд под чудовищным давлением.       Черная паутина некроза дрогнула. Золотые реки Воли буквально выжигали, вымывали скверну, вытесняя её из системы через поры серым паром. Вены начали светлеть на глазах. Конвульсии прекратились мгновенно, словно кто-то перекрыл кран боли. Кровь перестала течь изо рта, запекаясь чистой коркой.       Миша чувствовал, как уходят силы, но не отпускал руку, пока кожа Ксении не приобрела здоровый розовый оттенок. Ожоги от кофе исчезли без следа — регенерация под воздействием Святой Воды была абсолютной.       Ксения глубоко вдохнула — жадно, чисто — и обмякла, погрузившись в обычный, здоровый сон.       — Что это за магия... — прошептала женщина, с благоговейным ужасом глядя то на дочь, то на Мишу. Она никогда не видела, чтобы исцеление выглядело так... тяжело и властно. — С ней всё в порядке?       — Жизненные показатели в норме. Я восстановил объем крови и запустил регенерацию, но ей нужен покой. Она проспит около суток, — произнес Миша, с трудом поднимаясь на ноги. Алиса тут же подставила плечо, не давая ему упасть — исцеление практически от смерти давало о себе знать головокружением.       — Спасибо… господи, спасибо! — женщина, не обращая внимания на испачканное платье, прижалась щекой к щеке дочери. Дорогая ткань, кровь, кофейная жижа — всё смешалось, но сейчас матери было плевать на этикет. — Доченька, живая…       — Боевая кинетика и высшее исцеление? — раздался хриплый голос сзади. Лейтенант смотрел на Мишу с тяжелым подозрением. — У тебя двойное сродство, парень? Это редкость. Слишком большая редкость для студента.       — Можно и так сказать... — уклончиво ответил Миша, опираясь на трость. Объяснять милиционеру природу Святости он не собирался. — Я разносторонне развит.       — К чёрту, в отделении расскажешь, насколько ты развит. — Лейтенант сплюнул. — Извините, гражданка, сейчас прибудет группа поддержки. Мы сопроводим вас в медпункт, а потом — на пост для дачи показаний.       — Ей нужно спать! — взвилась женщина, закрывая дочь собой, как тигрица. — Какой пост?! Вы видите, в каком она состоянии? В медпункт, немедленно!       — Исключено, — жестко перебил Миша.       Все уставились на него.       — Никакого медпункта, — чеканил он, глядя лейтенанту в глаза. — Медпункт — это общественная зона с кучей входов и выходов. Если у этой суки, — он кивнул на связанную убийцу, — есть напарник, то он пойдет именно туда. Добивать.       Женщина побледнела.       — Мы должны переместиться в самое безопасное место на дирижабле. В каюту генерала. Все вместе. Прямо сейчас.       — Опять требования выдвигаешь, умник? — вызверился лейтенант, хватаясь за кобуру. Нервы у него сдавали. — Ты здесь никто, чтобы командовать парадом!       — Ты тупой или глухой? — вмешалась Алиса. Её голос был холодным и режущим, как скальпель. — Это не пьяная драка, лейтенант. Это заказное убийство с использованием спецсредств и ядов класса «А».       Она шагнула к полицейскому, нависая над ним, несмотря на разницу в росте.       — Если ты сейчас потащишь девчонку в открытый медпункт и её там добьют — ты не просто погоны потеряешь. Генерал Сахаров лично с тебя шкуру спустит. Живьем.       — Она — дочь «крупной шишки», напоминаю, — спокойно добавил Миша, пожимая плечами. — Плохо будет, если вы оплошаете и опять упустите ситуацию из-под контроля. Мой вариант — единственный, гарантирующий её жизнь. Вы берете эту дрянь, — он указал тростью на убийцу, — мы берем Ксению, и идем в люкс Сахаровых. И держим оборону там до прилета в столицу.       Лейтенант заскрипел зубами, переводя взгляд с Миши на бледную мать, потом на убийцу. Логика в словах студента была железной. И от этого бесила ещё больше.       — Ладно, — выдохнул он. — Сержант! Бери задержанную. Ведем их в люкс. Но если ты дернешься, парень...       — Я хромой, лейтенант, — устало усмехнулся Миша. — Куда мне дергаться?       

***

             Номер генерала Сахарова напоминал оперативный штаб, поспешно развернутый в интерьере барокко. Пока Ксения спала в дальней спальне под надзором матери, в гостиной воздух сгустился от напряжения. Василий Сахаров сидел в кресле, сжимая подлокотники так, что кожа скрипела. Его взгляд был прикован к связанной женщине на ковре. Рядом стоял майор Николаев — начальник охраны дирижабля, жилистый мужчина с лицом, выдубленным ветрами, держащий руку на кобуре.       Миша и Алиса контролировали выход. Алиса, прислонившись к косяку, выглядела расслабленной, но её глаза хищно сканировали периметр.       — «Паучья роза»... — пророкотал Сахаров. Голос его был тих, но в нем клокотала ярость. — Откуда у наемницы редкий яд из лесов Серого Прибежища?       — На черном рынке такого не купишь, — спокойно ответил Миша, подходя к столику с мини-баром. Он взял бутылку водки, плеснул на льняную салфетку. Резкий запах спирта ударил в нос. — Слишком сложная экстракция. Три стадии обработки. Это продукт высокотехнологичной лаборатории, а не кустарная поделка.       — Значит, мою дочь заказала крупная организация?       — Позвольте, — Миша подошел к связанной женщине. На её голове был черный мешок, пропитанный кровью. Миша брезгливо стянул его. Лицо женщины было разбито, но глаза смотрели ясно, пугающе пусто. Он жестко взял её за подбородок, запрокидывая голову, и с силой провел пропитанной водкой салфеткой по шее, прямо под челюстью. Телесный грим поплыл, обнажая черные, четкие линии.       — Схематичное солнце с закрученной спиралью в центре, — констатировал Миша, отбрасывая грязную салфетку. — Посмотрите, майор. Знакомо?       Николаев наклонился, прищурившись. Его лицо посерело.       — Культ Сквозного Солнца... — выдохнул он. — Твою мать.       — Именно, — кивнула Алиса. — Только эти психи используют «Паучью розу» как визитную карточку. Им важен символизм, а не просто результат.       — Покушение на дочь... — Сахаров медленно встал. Он был огромен в гневе. — Это месть за зачистку их храмов на Юге? Решили достать меня через семью?       Он шагнул к пленнице, нависая над ней горой.       — Кто дал приказ? Отвечай, тварь, или я лично сдеру с тебя кожу.       Женщина вдруг улыбнулась. Разбитыми губами, с кровавой пеной, но улыбнулась светло и радостно.       — Кожа — это лишь оболочка, генерал, — прошептала она с экстатическим придыханием. — Мы лишь инструменты Света. Приказ не нужен, когда есть Предназначение. Вы начали войну, Сахаров. Теперь мы заберем всё, что вы любите. Сначала её... потом жену... потом вы сами будете молить о...       Договорить она не успела. Алиса шагнула вперед. Короткий, сухой удар носком сапога точно в солнечное сплетение прервал проповедь. Пленница согнулась пополам, хватая ртом воздух, звук вышел жалким и сипящим.       — Слишком много пафоса, — фыркнула Алиса, поправляя прическу. — Терпеть не могу фанатиков. У них всегда проблемы с чувством меры.       — Откуда вы столько знаете? — Сахаров перевел тяжелый взгляд на Мишу. В этом взгляде уже не было благодарности — только холодный расчет офицера контрразведки. — Милиция не знает таких деталей. А ты, студент... Ты стреляешь как убийца. Ты знаешь яды. И ты лечишь так, как не лечат в госпиталях.       Он сделал шаг к Мише. Николаев тут же положил руку на рукоять пистолета.       — Кто вы такие? И почему вы едете в Академию?       — Василий, осторожнее, — тихо предупредил майор. — Эти двое... они опасны.       — Отвечай! — рявкнул Сахаров.       Алиса дернулась, закрывая Мишу плечом, но он остановил её жестом. Он выдержал взгляд генерала, не моргнув.       — Генерал, сейчас не время мериться допусками секретности, — ледяным тоном произнес Миша. — Вы знаете протоколы Культа. «Ритуал Затмения». Если первая попытка срывается, они не отступают. Они включают «План Б».       — Чистильщики, — выдохнул Николаев.       — Именно, — подтвердил Миша. — Если «тихое» убийство ядом провалилось, они присылают тех, кто не прячется. Они не ведут переговоров, генерал. Они просто зачищают квадрат.       — В ближайшие часы они придут за Ксенией, — добавила Алиса. — И за вами. И за вашей женой. Они не оставят свидетелей своего провала. Петля на вашей шее затянулась полгода назад. Мы предлагаем нож, чтобы её перерезать.       Повисла тишина. Слышно было только, как сипит на полу пленница.       — Вы предлагаете помощь? — прищурился Сахаров. — В обмен на что?       — В обмен на молчание о моих методах. И на полномочия, — твердо сказал Миша. — Ваша охрана, при всем уважении, не готова к тому, что сюда идет. Мы — готовы. Передайте нам тактическое руководство обороной люкса. Николаев и его люди — на усилении. Мы — на острие.       Сахаров молчал, взвешивая гордость офицера и жизнь единственной дочери. Он посмотрел на закрытую дверь спальни, потом на связанные руки убийцы, потом на спокойное, уверенное лицо хромого студента. Это было унизительно — просить помощи у мальчишки. Но альтернативой были похороны.       — Хорошо, — выдохнул он, и из него словно выпустили воздух. — Майор Николаев.       — Я!       — Слушать этого парня. Выполнять его указания по укреплению периметра. Если с головы моей дочери упадет хоть волос — я вас всех расстреляю.       — Есть, — кивнул Николаев, бросив на Мишу быстрый, оценивающий взгляд. В нем появилось уважение.       Миша едва заметно выдохнул. Раунд был выигран.       — Алиса, — скомандовал он. — Проверь окна и вентиляцию. Шоу только начинается.       

***

             Зинаида Сахарова сидела у кровати в полумраке спальни, не сводя воспаленных глаз со спящей дочери. За толстым стеклом иллюминаторов бушевала ночная гроза. Вспышки молний выхватывали из темноты мокрый металл обшивки, а дождь сплошным потоком лупил по стеклу. Громада дирижабля вздрагивала, и этот низкий, утробный гул резонировал с древним, животным страхом в груди женщины.       Она так извела себя, что забыла даже вытереть слезы. Ксюша была спасена, её грудь мерно вздымалась, но сердце матери не успокаивалось. Где Василий? Где этот странный хромой студент с глазами убийцы? Они велели ей запереться и ждать, но ожидание в тишине, наедине с призраками прошлого, было изощренной пыткой.       Зинаида встала и на негнущихся ногах вышла в гостиную зону. Зеркало шкафа безжалостно отразило её жалкий вид: дорогое платье стояло колом от засохшей крови и кофе, лицо осунулось, превратившись в серую маску.       — Жалкая... — прошептала она своему отражению, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула. — Совсем жалкая.       Она смотрела не на себя. Она смотрела сквозь зеркало, вглубь памяти. Ксюша была папиной дочкой. В ней жил стальной стержень Василия, его неукротимый нрав, его порывистость и — о, ирония судьбы — его мощная, боевая магия, пусть и в другой форме. Но природа сыграла злую шутку. Упаковав душу воина в тело матери. От Зинаиды Ксении досталась эта фарфоровая хрупкость. Тонкая кожа, слабые кости, нежная, почти болезненная красота. Зинаида ненавидела себя за это. Это её гены сделали дочь уязвимой. Это её слабость текла в венах Ксении, делая её идеальной мишенью для мира, полного зубов и когтей.       — Я не смогу пережить это снова, — выдохнула она в пустоту.       Перед глазами встала другая картина. Не этот роскошный люкс, а заснеженный парк в столице. И другая девочка. Старшая. Та, чье имя они с Василием боялись произносить вслух, чтобы не бередить незаживающую рану. Культисты забрали её пять лет назад. Тогда Зинаида тоже была рядом. И тоже была бесполезна. Она просто стояла и кричала, пока её старшую дочь, её первенца, приносили в жертву своему безумному Солнцу. История повторялась. Те же фанатики. Тот же страх. Та же беспомощность.       Зинаида с горечью вытянула руку. На ладони, повинуясь слабому, дрожащему импульсу магии Жизни, из воздуха соткался алый бутон розы. Идеальный. Совершенный в каждой линии. И абсолютно бесполезный.       Этот цветок был квинтэссенцией её самой. Красивая декорация.       — Прости меня, — прошептала она, глядя на лепестки, похожие на капли крови. — Я могу лишь украшать этот дом. Или твою могилу…        В мире, где убивают ядами, кинжалами и проклятиями, она была лишь «горшком с цветами» в доме генерала. Она не могла создать щит. Не могла ударить молнией. Она могла только вырастить цветок, чтобы положить его на гроб.       Внезапно за массивной входной дверью раздался глухой, влажный удар. Словно мешок с мокрым песком швырнули об пол. Затем — короткий, сдавленный вскрик, оборвавшийся на высокой, жалобной ноте. Роза в её руке рассыпалась прахом. Охрана. Их больше нет.       Зинаида метнулась обратно в спальню, захлопнула дверь и дрожащими, непослушными пальцами повернула щеколду. Смешная, жалкая деревянная преграда. Картонка против урагана. Она отступила к кровати, закрывая собой дочь. В комнате не было оружия. Вазы прикручены, мебель слишком легка. Она была абсолютно, фатально бесполезна.       Щелк.       Звук открываемого замка входной двери прозвучал в тишине как выстрел в висок. Если бы не гробовая тишина, перекрываемая лишь ударами сердца в ушах, она бы не услышала эти шаги. Тихие. Текучие. Нечеловеческие. Некто подошел к двери спальни. Ручка медленно, с садистской неторопливостью поползла вниз. Заперто. На секунду повисла звенящая тишина. А затем замок просто... растворился. Вдоль щели прошлось что-то жидкое, шипящее под чудовищным давлением, и металл язычка стек на пол дымящейся серой лужей.       Дверь медленно, со скрипом, похожим на стон, отворилась, впуская тьму гостиной внутрь.       Очередная вспышка молнии разорвала небо, и в мертвенно-бледном свете возник силуэт. Высокий. Затянутый в черный влагозащитный плащ, который блестел, словно был сшит из нефти. Капюшон скрывал голову, а лицо... лица не было. Вместо него на Зинаиду смотрела гладкая, тонированная маска. Без глаз. Без рта. Без жалости.       Это был не человек. Это была Смерть. Та самая, что пять лет назад стояла в заснеженном парке над телом её старшей дочери. Она вернулась. Она пришла забрать то, что не забрала тогда.       В руках фигуры дрожали и гудели два клинка. Но это была не сталь. Это была вода, сжатая магией до плотности алмаза. Она вибрировала с низким, сводящим с ума звуком, готовая резать плоть и кости, как бумагу.       — Н-не подходи! — в отчаянии закричала Зинаида, падая на колени перед кроватью. Она раскинула руки, пытаясь своим телом закрыть Ксюшу от этого взгляда без глаз. — Не смей! Ты уже забрал одну! Не смей трогать её! Уходи!       Слова застревали в горле, превращаясь в хрип. Перед глазами плыло — она видела не гостиную, а тот самый окровавленный снег.       Убийца сделал шаг в комнату. Плащ шелестел, как погребальный саван. Он двигался плавно, словно плыл в толще воды. Он не торопился. Смерти незачем спешить. Он поднял гудящие водяные лезвия, готовясь перерезать нить жизни, на которой держался рассудок Зинаиды.       — Оставь! — закричала она, срывая голос, и в последней надежде вскинула взгляд на тяжелую бархатную штору в углу комнаты.       Больше смотреть было некуда. Бог был далеко. Муж исчез. Оставалась только тень в углу.       Убийца, подчиняясь инстинкту хищника, проследил за её безумным взглядом. Маска повернулась к темному углу.       И тогда штора взорвалась.       Из-под тяжелой бархатной ткани вырвался не человек — оттуда выплеснулся сгусток густого, багрового огня. Святость, принявшая форму агрессивного пламени, сорвалась с руки Миши, как пушечное ядро. Если бы Чистильщик не был мастером, от него осталась бы горстка пепла. Он среагировал на инстинктах, отпрыгнув в сторону, но пламя опалило стену, оставив на дорогих шелковых обоях черную, дымящуюся проплешину.       Миша вышел из укрытия. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, как у хирурга перед вскрытием. Резкий взмах рукой — и еще один огненный шар, сформированный прямо на ладони, полетел в голову врага. Это вынудило убийцу отступить обратно в просторную гостиную, подальше от Ксении и Зинаиды.       Миша не дал ему передышки. Рука нырнула к кобуре. Иглы в рукояти привычно пробили кожу, кровь замкнула контур. Бах! Бах! Бах! Пули, заряженные Волей, ударили не в дверной проем, а прямо в стену, разделяющую спальню и гостиную. Мощные заряды прошили перегородку насквозь, выбивая фонтаны штукатурки и щепы. Миша стрелял на упреждение, сквозь препятствие, загоняя противника, пытавшегося укрыться за углом, дальше в центр комнаты.       — Ждите здесь, — бросил он Зинаиде, не оборачиваясь.       Он коснулся левой ладонью своей больной ноги. Святость сменила полярность. «Тяга. Давление. Вектор». Теперь это был Воздух. Плотные, свистящие потоки ветра обвились вокруг его колена и голени, создавая невидимый, но жесткий экзоскелет. Это не было исцелением. Это была грубая кинетическая замена мышц. Воздух сжал ногу в тиски, готовый швырять тело вперед вопреки боли. Хромота исчезла, уступив место механической резкости.       Миша оттолкнулся здоровой ногой, и воздушный поршень выбросил его в гостиную с неестественной скоростью.       Чистильщик встретил его веером водяных хлыстов. Вода под чудовищным давлением резала воздух со свистом, способная разрубить человека вместе с мебелью пополам. Мише не хватало ловкости для красивых уворотов — воздушный протез работал только по прямой. Поэтому он действовал грубо. Рывок влево — воздух зашипел, уводя его из-под удара. Парирование клинком — сталь зазвенела, сталкиваясь с плотной, как бетон, водой. Миша двигался рваными, ломаными траекториями, сокращая дистанцию. Взмах меча — и с лезвия сорвалась дуга пламени, заставляя убийцу уйти в глухую оборону. Огонь пожирал кислород, обои вспыхивали, наполняя комнату светом и жаром.       Убийца, поняв, что проигрывает в ближнем бою этому безумному берсерку, запрыгнул на спинку высокого дивана. Вода вокруг его рук забурлила, собираясь в огромную, пульсирующую сферу. Он собирался затопить комнату и раздавить врага давлением. Это была ошибка. Вода — идеальный проводник.       Миша замер. Он перехватил клинок обратным хватом. Левая рука скользнула по лезвию, и металл затрещал от напряжения. Святость обратилась в Молнию. Синие, яростные разряды окутали клинок, срываясь с него искрами на паркет. Миша вложил в этот бросок всю свою Волю. Замах.       Клинок, ускоренный магнитным полем, превратился в размытую синюю черту. Он преодолел расстояние за долю секунды, влетев прямо в центр водяной сферы. Молния ударила раньше стали. Сфера взорвалась паром и электричеством. Чистильщика выгнуло дугой прямо в воздухе, его нервная система сгорела мгновенно. А через мгновение клинок пригвоздил уже мертвое тело к стене, пробив грудь насквозь. Труп повис, как жуткая картина в музее ужасов, дергаясь в остаточных спазмах.       Миша тяжело выдохнул, но святость не развеял. Бой окончен, но работа — нет. Он подошел к стене, где от его атак догорали дорогие обои. Он прижал ладонь в перчатке прямо к языкам пламени. «Погасни». Огонь, столкнувшись с подавляющей массой его Воли, мгновенно задохнулся и исчез, оставив лишь черное пятно копоти.       Подойдя к трупу — воздушный экзоскелет все еще держал ногу, позволяя двигаться уверенно, — он посмотрел в лицо врага. Маска треснула от удара током. Сквозь оплавленные осколки на него смотрели остекленевшие, вываренные глаза фанатика.       — Я закончил, — громко произнес Миша, обращаясь к Зинаиде.       Он уперся ногой в стену — воздушная подушка сработала как амортизатор — и с влажным хрустом выдернул свой клинок. Тело мешком свалилось на пол, заливая ковер кровью. Миша небрежно вытер сталь о плащ убитого, затем наклонился, подобрал с пола нижнюю часть ножен и с характерным звонким щелчком вернул клинок на место. Трость снова стала единым целым.       В коридоре послышался тяжелый топот сапог. В номер ворвались четверо милиционеров с оружием наперевес. Они застыли на пороге, глядя на разгромленную гостиную, лужи воды, следы копоти и труп с дырой в груди.       — Что тут... — выдохнул один из них, опуская жезл. — Вы... вы его убили?       — Черт, наши парни у двери мертвы, — доложил другой, бледный как мел, заглянув в коридор. — Они даже оружие достать не успели. Шеи свернуты.       — Да, я его убил, — ответил Миша. Он спокойно вытер окровавленный клинок о плащ мертвеца и с щелчком вернул его в ножны-трость. — Как я и предполагал, они пришли зачистить всю семью.       — Надо срочно идти на помощь Генералу! — воскликнул сержант, сжимая магический кортик до побеления костяшек. — Если они добрались и туда...       — Не спешите, — осадил его Миша, опираясь на трость и поворачиваясь к ним. Теперь он снова был просто хромым студентом, а не вихрем смерти. — Жизнь Василия в надежных руках. Там Алиса. Всё идет по плану.       

***

             Техническая палуба дирижабля напоминала утробу стального левиафана. Здесь не было ковров и позолоты, только голый металл, сплетение труб и тяжелый, ритмичный гул двигателей. Пост охраны располагался за толстой бронированной дверью. Сейчас оттуда доносились звуки, от которых у дежурных милиционеров стыла кровь в жилах: сухой треск электрического разрядника и сдавленные, нечеловеческие хрипы. Генерал Сахаров и его «консультант» Алиса проводили допрос.       Рядовой Скворцов нервно переминался с ноги на ногу, перекладывая тяжелый боевой посох из руки в руку. Глухой стук дерева о металлическую палубу каждый раз эхом разлетался по коридору, ввинчиваясь в мозг.       — Да угомонись ты, — шикнул на него напарник, старший сержант, прислонившийся к переборке и меланхолично жевавший спичку. — Держи палку ровно. Если нападут, ты её со страху уронишь. Где твоя ответственность?       — Т-ты слышишь? — Скворцов дернулся и кивнул на бронированную дверь, из-за которой донесся очередной сдавленный хрип. — Сахаров её там... убивает?       — Он её спрашивает, — мрачно поправил сержант. — И поверь, у него есть причины не церемониться.       — Но это же... не по уставу. Пытки... Мы же милиция, а не каратели.       — Устав? — сержант сплюнул на пол. — Ты в Клиновской области был год назад? Нет? А я был. В оцеплении стоял.       Он понизил голос, хотя гул двигателей и так глушил слова, делая разговор интимным и жутким.       — Культисты там одной деревне мозги промыли. Заставили баб своих мужей во сне зарезать. А детей... шестнадцать пацанов и девчонок... связали в один ком, как дрова, и сожгли в овине. Во славу их сраного Солнца. А потом сами в костер прыгнули. 48 трупов.       Скворцов побелел, крепче сжав посох.       — Сахаров тогда командовал зачисткой. Он видел то пепелище. И знаешь, что самое страшное? — сержант посмотрел в глаза рядовому. — Он даже не удивился. Мы блевали, а он ходил среди углей с каменным лицом. Говорят, у него с этими тварями старые счеты. Очень личные и очень давние. Клиновск для него стал не открытием, а просто очередным доказательством. Для него культист — это не заблудший человек. Это раковая опухоль. И он её вырезает. Без наркоза. Так что стой и не ной.       — Слабо помню как-то... — пробормотал Скворцов.       — И понятно: конфедераты быстро замяли дело, чтобы паники не было. Памятник поставили, ленточки перерезали и забыли. А Сахаров не забыл. Ты представь масштаб жопы, если...       Внезапно он затих. Спичка выпала изо рта. Сержант коротко всхлипнул, глаза его расширились от удивления. Он выронил жезл — тот с грохотом покатился по полу.       Скворцов повернулся к напарнику и в ужасе отшатнулся, вжимаясь лопатками в холодную стену. Изо рта сержанта торчало нечто, похожее на длинный, зазубренный кол. Только сделан он был не из дерева или стали. Это была густая, пульсирующей багровая субстанция, застывшая в форме идеального лезвия. Кровь. Кристаллизованная, неестественно темная кровь. Кол, пробивший шею и нёбо насквозь, мгновенно потерял форму. Он расплескался жирной лужей, и сержант мешком рухнул на пол, судорожно хватаясь за горло, из которого хлестала пена.       — Тревога! — заорал Скворцов, срываясь на визгливый фальцет.       Рефлексы сработали быстрее разума. Он отскочил назад, выставляя посох. Магический кристалл на навершии вспыхнул желтым — магия Земли отозвалась мгновенно. Перед рядовым с грохотом выросла каменная плита-барьер, перекрывая коридор. Но врага не было видно. Коридор был пуст, лишь мигала аварийная лампа.       — Покажитесь! — кричал он, размахивая посохом в пустоту.       Удар пришел ниоткуда. Не спереди, где стоял щит, а сзади, из слепой зоны. Скворцов почувствовал резкий, пронизывающий холод в спине, словно в позвоночник вогнали сосульку. Он опустил взгляд на грудь. Из бронежилета, пробив кевлар как бумагу, торчало алое, пульсирующее острие. Оно переливалось, меняя форму, и Скворцов с ужасом почувствовал, как оно пьет его. Оно высасывало его собственную кровь, становясь толще и прочнее. Рядовой попытался вдохнуть, но легкие наполнились вязкой жидкостью. Ноги стали ватными. Тьма накрыла его мгновенно, прежде чем тело коснулось пола.       Как только труп упал, кровавый кол распался на тысячи рубиновых капель. Они не упали на пол — они, издеваясь над гравитацией, по спирали втянулись в пустоту, собравшись в невидимый центр. В коридоре снова стало тихо. Лишь гудели трубы да капала кровь с потолка.       Шлеп. Шлеп. Слышались только размеренные, влажные шаги. Некто невидимый подошел к бронированной двери поста. В щель между косяком и дверью просочились тонкие, как капилляры, ручейки крови. Они текли вверх, к замку, проникая в механизм, разъедая пружины кислотным шипением.       Но убийце не суждено было открыть эту дверь. Дверь открыли изнутри.       БА-АХ!       Это был не просто удар. Это был гравитационный импульс чудовищной силы. Бронированная створка весом в триста килограммов вылетела из проема вместе с кусками армированного бетона, словно пробка из бутылки шампанского. Ударная волна швырнула её в коридор, где она с лязгом впечаталась в противоположную переборку, превратив сплетение труб в металлическое кружево. Следом из проема вырвался веер ослепительных голубых молний — статический шторм, сжигающий кислород.       Разряд был такой силы, что трупы милиционеров мгновенно обуглились, а воздух наполнился запахом озона и жареного мяса. В метре от входа пространство исказилось, пошло рябью. Раздался тонкий звон — это лопнул перегруженный маскировочный кристалл на поясе убийцы.       Невидимость спала. Посреди коридора, дымясь от удара током, стоял высокий Чистильщик. Черный плащ, зеркальная маска, скрывающая лицо. Вокруг него в воздухе висели десятки кровавых лезвий, готовых к атаке, но теперь дрожащих от сбоя концентрации. Маг Крови.       Из клубов бетонной пыли и электрических искр вышла Алиса. Она перешагнула через искореженный порог, брезгливо отряхивая рукав от невидимой пылинки. Её волосы слегка наэлектризовались, создавая вокруг головы подобие нимба, а вокруг пальцев лениво плясали дуги голубых разрядов. Она посмотрела на убийцу не как на угрозу. Она посмотрела на него как хозяйка квартиры смотрит на таракана.       — Кровь на стенах, трупы, запах гнили... — протянула она ледяным тоном, окидывая взглядом коридор. — Какая пошлость.       Алиса щелкнула пальцами, и вокруг её руки сгустилась гравитационная линза, искажая свет.       — Ты не просто убийца, ты — неряха, — в её голосе звучало искреннее отвращение. — Ненавижу, когда всякий мусор пачкает мой дирижабль. Придется провести влажную уборку. Лицом об пол.       Риск был не оправдан, но у фанатика не оставалось выбора. Культист отскочил назад, пальцы сплели знак, и из контейнеров на поясе вырвался рой кровавых кольев. Жидкая смерть, закаленная магией, устремилась в Алису. Девушка даже не замедлила шаг. Она не стала уклоняться. Вокруг неё загудел воздух — сработал гравитационный барьер. Кровавые снаряды, попав в поле искажения, просто рассыпались в пыль, мгновенно испаряясь с шипением, не долетев до неё и полуметра.       — Ты сейчас серьёзно? — разочарованно протянула Алиса. Её взгляд был пустым и холодным, как бездна за бортом. — Это всё? Я даже не проснулась.       Она шла к нему прогулочным шагом, вразвалочку, демонстративно не вставая в боевую стойку. Вокруг неё потрескивали статические разряды, от которых мигали лампы в коридоре. Это спокойствие пугало больше, чем любой крик. Культист, понимая, что дистанция — его единственная защита, подпрыгнул, зацепившись кровавыми нитями за потолочную балку. Он раскачался, как маятник, готовя двойную атаку: град кольев сверху и удар клинками. Уклониться от такого в узком коридоре было невозможно.       Но он забыл, с кем играет. Алиса подняла взгляд и хищно улыбнулась.       — Кто сказал, что тебе позволено летать в моем коридоре?       Она не стала бить его молнией. Она сделала жест рукой, словно хватала что-то тяжелое. Сорванная с петель бронированная дверь, лежавшая у стены, со скрежетом оторвалась от пола. Повинуясь магнитному захвату Алисы, 300-килограммовый кусок стали и бетона взмыл в воздух и с чудовищной скоростью врезался в культиста прямо в полете.       Удар был такой силы, что сбил его траекторию, как мухобойка сбивает комара. Культист вместе с дверью отлетел в конец коридора, пропахав спиной металлическую обшивку стены. Он рухнул на пол, изломанный, пытаясь вдохнуть, но дверь, управляемая Алисой, не упала. Она зависла над ним, гудя от напряжения.       — Ты испортил нашу поездку, отброс, — холодно чеканила Алиса, подходя к поверженному врагу. Дверь плыла по воздуху рядом с ней, как послушный пес. — Заставил нас возиться с чужими проблемами. Не дал мне выспаться перед столицей. Знаешь, что это значит?       Она положила ладонь на металлическую поверхность парящей двери. — Это значит, что ты будешь проводником.       Статика вокруг Алисы сгустилась. Голубые дуги перетекли с её руки на дверь, заряжая металл до предела. Дверь загудела, светясь от перегрузки.       — Вниз, — скомандовала Алиса.       Дверь рухнула на культиста. Не плашмя, чтобы раздавить, а прижав его к полу с силой гидравлического пресса. И в тот же момент накопленный заряд разрядился в тело. Раздался треск лопающихся кристаллов защиты. Магия крови испарилась. Убийцу выгнуло дугой, его мышцы свело судорогой такой силы, что, казалось, кости сейчас сломаются изнутри. Запахло паленой синтетикой и мясом.       Когда разряды стихли, культист лежал неподвижно, парализованный болевым шоком, но живой. Его маска треснула.       — Очередной ублюдок, не способный довести дело до конца, — брезгливо фыркнула Алиса. — Вы, фанатики, порядком мне поднадоели. Ваша хваленая вера — это просто оправдание для посредственности.       Она небрежно пнула его носком сапога под ребра, проверяя реакцию, а затем наклонилась. Её ладонь в перчатке легла на лицо культиста, обхватив маску пальцами. Всеми, кроме среднего. Средний палец она подняла вверх, и на его кончике начал собираться ослепительно-белый шарик плазмы. Концентрированный разряд прямо в мозг.       — Хотя, кому я говорю? — усмехнулась она, глядя в прорези маски. — Ты же просто промытый биомусор. Посмотрим, как быстро закипит твой мозг.       Шар на пальце зажужжал, готовясь к разрядке. Алиса наслаждалась моментом. Роли сменились: охотник стал жертвой, а жертва оказалась палачом.       — Не убивай его! — крик Василия разрезал тишину. Генерал выбежал из-за угла, запыхавшись.       — С хрена ли? — рыкнула Алиса, не убирая заряженный палец от головы убийцы. Она бросила на Сахарова злобный взгляд через плечо.       — Он бесполезен. Я просто вынесу мусор.       — Не трогай, — поддержал Николаев, держа убийцу на прицеле. — Нам нужен язык. Мы хотим знать заказчика.       Алиса перевела взгляд с культиста на генерала, потом на свой палец. Плазма погасла.       — Цок.       Это короткое цоканье выразило всё её презрение к бюрократии. Она нехотя убрала руку от лица культиста и выпрямилась. Милиционеры тут же бросились вязать парализованного пленника.       Алиса, демонстративно отвернувшись, разжала пальцы второй руки. Тяжеленная бронированная дверь, которую она до сих пор удерживала в воздухе гравитацией, с грохотом рухнула на пол, оставив в металле палубы глубокую вмятину. Это была точка в споре.       — Ваша добыча, — бросила она, отряхивая руки. — Но если он испачкает мне сапоги кровью, я оторву ему голову. И вам тоже.       

***

             Встреча проходила в прачечной — единственном месте на технической палубе, где низкий гул промышленных центрифуг глушил голоса, а химический запах стирального порошка хоть немного перебивал металлический запах крови. Николаев расставил охрану в коридоре, оставив внутри, среди дрожащих от работы машин, только самых доверенных.       Пленники — избитая женщина-культистка и парализованный Чистильщик — стояли на коленях на кафельном полу, зажатые между рядами корзин с бельем. Руки за спиной, головы опущены. Чистильщик, лишившись маски, оказался лысым молодым парнем с исхудалым, как у глубокого наркомана, лицом. Его глаза были пугающе пустыми, с бельмами вместо зрачков, а на лбу багровел шрам-клеймо: солнце со спиралью.       — Зинаида и Ксения доставлены в медпункт под усиленной охраной, — доложил вошедший офицер, перекрикивая шум отжима. — Доктор говорит, Ксения спит, угрозы жизни нет.       — Хорошо, — кивнул Сахаров.       Он выглядел постаревшим на десять лет, но собранным. Адреналин схлынул, оставив холодную, кристаллическую решимость.       Миша подошел к Чистильщику, жестко приподнял его голову за подбородок, заглядывая в белесые глаза. Тот смотрел сквозь него, не моргая.       — Пустая кукла, — констатировал студент, брезгливо отпуская лицо. — Мозги выжжены. Это не магия, это алхимия или нейрохирургия. Он не заговорит, потому что личности там больше нет.       — Вы ошибаетесь! — взвизгнула культистка, дернувшись в наручниках. — Они слышат Голос Солнца! Не смейте осквернять священные сосуды...       — Заткнись.       Алиса, сидевшая на железном столе и болтавшая ногами, даже не посмотрела на неё. Вокруг её пальца сверкнул голубой разряд статики, и пленницу скрутило спазмом боли.       — Чистильщики — это биороботы, — лениво пояснила девушка. — Живые бомбы с таймером.       — Оставлять его в живых нельзя, — твердо сказал Миша, вытирая руку платком.       — Я не понимаю, — нахмурился Николаев. — Мы должны сдать его трибуналу. Он ценный свидетель, вещдок...       — Он маяк, майор, — перебил Миша. — За ним придут. Культ не бросает свои «инструменты» в руках врага. Если вы запрете его в тюрьме, они штурмуют тюрьму. Если повезете в суд — взорвут конвой. Он притягивает смерть.       — Короче говоря, — подытожила Алиса, зевая, — пока эта кукла дышит, вы — ходячая мишень.       Повисла тишина. Слышно было только, как плещется вода в барабанах машин. Сахаров смотрел на лысого парня с татуировкой. В глазах генерала боролись офицерский устав и ненависть отца. Ненависть победила. Он молча протянул раскрытую ладонь Николаеву.       Майор, поняв без слов, достал из кобуры свой табельный пистолет. Это была тяжелая модель офицерского образца. В основании рукояти тускло мерцал рубиновый кристалл-преобразователь — стандартный армейский Пиро-модуль. Николаев вложил оружие в руку генерала.       Сахаров подошел к Чистильщику. Он сжал рукоять. Оружие отозвалось мгновенно. Среагировав на ауру носителя, рубин в рукояти вспыхнул яростным алым светом. Магические каналы, прорезанные вдоль ствола, налились жаром. Пистолет перестал быть куском металла — он стал проводником генеральской маны, преобразуя её в убойную силу. Воздух вокруг дула задрожал от температуры.       — Это тебе за Ксению. И за Клиновск.       Генерал нажал на спуск. Звук выстрела не был похож на хлопок пороха. Это был резкий, шипящий гул выброса энергии. Из ствола вырвался не кусочек свинца, а сгусток концентрированного пламени. «Пуля», сотканная из огненной магии, ударила Чистильщику в висок. Голову дернуло, словно от удара кувалдой. Тело завалилось на бок. Запаха пороха не было — прачечную наполнил резкий запах озона и паленого мяса. Рана прижглась мгновенно.       Сахаров выдохнул, разжимая пальцы. Свечение на стволе медленно угасло. Он вернул пистолет Николаеву. Спокойно. Буднично. Как возвращают ручку после подписи документа.       — Убийца! — закричала культистка, брызгая слюной в истерике. — Будь ты проклят! Мы вырежем твою семью! Мы сожжем твой дом! Мы...       Договорить она не успела — Николаев, спрятав горячее оружие, коротким, профессиональным ударом рукояти в затылок отправил её в глубокий нокаут. Женщина обмякла.       — Оформим как попытку сопротивления при конвоировании, — глухо сказал Сахаров. — Теракт предотвращен силами экипажа. Никаких студентов, никакой высшей магии. Лишний шум нам не нужен.       — Разумное решение, — кивнул Миша.       Генерал повернулся к ним. Теперь, когда опасность миновала, а долг крови был уплачен, он смотрел на Мишу иначе. Не как на дерзкого мальчишку, а как на равного игрока.       — Спасибо, — просто сказал он. — Вы спасли мою дочь. Я этого не забуду.       — Мы сделали то, что должны были, — уклончиво ответил Миша.       — Миша... — Сахаров шагнул ближе, понизив голос, чтобы не слышали солдаты у двери. — Я знаю, что ты тоже поступаешь в Академию. Ксения будет там одна. Я не смогу приставить к ней охрану в общежитии, Ректорат этого не допустит...       Он замялся. Генералу было трудно просить, но страх за дочь был сильнее гордости.       — Присмотри за ней. Пожалуйста. Я видел, как ты работаешь. Ты... ты профессионал. Я прикрою любые твои проблемы с законом, я скрою твою... особенность. Я дам тебе любые ресурсы. Только не дай им добраться до неё снова.       Миша посмотрел в глаза отцу, готовому на унижение ради ребенка. Он видел этот страх. И он понимал его цену.       — Я не буду её нянькой, Василий Петрович, — честно, без обиняков сказал Миша. — У меня свои цели в Академии. И они не терпят лишнего груза.       Лицо генерала посерело, плечи опустились.       — Но, — продолжил Миша, выдержав паузу, — я буду рядом. Я присмотрю за ней, насколько это возможно в рамках моих задач. И если Культ сунется в Академию — они встретят меня. Этого достаточно?       — Более чем, — выдохнул Сахаров, и в этом вздохе было огромное, тяжелое облегчение.       Он протянул руку и крепко, по-мужски, пожал ладонь студента. Рукопожатие было жестким, скрепляющим договор.       — Спасибо. Ты даже не представляешь... спасибо.       Они поднимались по узкой технической лестнице в молчании. Гул машин остался внизу, сменившись гулкой тишиной шахты. Алиса шла впереди. Она двигалась легко, почти неслышно, но Миша замечал: она специально замедляет шаг, подстраиваясь под его неровный ритм. Стук трости о металл ступеней отсчитывал секунды их подъема.       — Святость? — коротко спросила девушка, не оборачиваясь. Её голос эхом отлетел от стен.       — Она самая.       — Чистильщик... он был без души?       — Пустой. Я бы почувствовал резонанс, если бы там теплилась хоть искра, — Миша поморщился, преодолевая очередной высокий пролет. — Кто-то просто использовал его тело как проводник. Это технология, Алиса. Страшная, холодная технология. Выжигание личности ради создания идеального солдата.       — И я рада, что ты пока держишься, — тихо сказала она, и в этом шепоте прозвучал страх, который она никогда не показала бы генералу.       Миша остановился на площадки между пролетами, чтобы перевести дух. Нога ныла немилосердно — действие адреналина и магии закончилось, оставив только тупую боль в суставах. Он оперся на перила, чувствуя, как холодный металл холодит ладонь.       — Толку-то? — горько усмехнулся он, глядя в спину Алисе. — Это лишь отсрочка. Всё равно я скоро...       Алиса развернулась мгновенно. Она стояла на пару ступенек выше, и теперь нависала над ним. В одно движение она сократила дистанцию, шагнула к нему и жестко обхватила его лицо ладонями, заставляя поднять голову и смотреть ей прямо в глаза. Её ладони были теплыми, живыми — резкий контраст с холодом лестницы и его собственным внутренним льдом.       — Заткнись, — прошептала она яростно. Её глаза сузились, в них полыхнул фиолетовый огонь. — Не смей. Ты поехал в эту Академию, чтобы жить. Чтобы найти способ обмануть смерть. И я не позволю тебе сдаться на полпути. Понял меня?       Миша смотрел в её глаза — глубокие, полные такой фанатичной преданности, что становилось страшно. Она была готова драться с самим мирозданием за его душу.       — Понял, — выдохнул он, чувствуя, как её пальцы сжимают его скулы.       — Вот и умница.       Она не отстранилась сразу. Наоборот, Алиса наклонилась и прижалась своим лбом к его лбу. Это был жест не романтической нежности, а какого-то звериного единения. Передача энергии. Она закрыла глаза, выравнивая дыхание.       — Твоя душа, может, и покалечена, Симонов, — прошептала она ему в губы, — она треснула, она болит... но она моя. И она мне дорога. Я берегу её больше, чем свою собственную жизнь. Так что не смей списывать себя в утиль.       Миша стоял, боясь пошевелиться. В этом моменте было столько близости, что ему стало больно. Он осторожно накрыл её ладонь своей рукой, но тут же нахмурился, пытаясь вернуть свою привычную броню цинизма.       — О себе бы лучше подумала, — проворчал он, мягко отстраняя её руки и поправляя сбившийся воротник пальто. — Тебе тоже нужна жизнь, Алиса. Нормальная, личная жизнь. Свидания, цветы, идиотские прогулки под луной... А не роль вечной сиделки при калеке с тикающим таймером.       Алиса выпрямилась. Мягкость исчезла, уступив место её привычной, острой как бритва надменности. Она отряхнула невидимую пылинку с плеча Миши.       — Я свой выбор сделала, — отрезала она, разворачиваясь на каблуках и продолжая путь наверх. — И он не обсуждается. Я вполне счастлива. И никто мне не нужен, кроме тебя. Точка.       — Алиса, это эгоизм... — начал было он, пытаясь достучаться до её логики.       — Точка, я сказала! — властно донеслось сверху. — Еще одно слово, и я столкну тебя с лестницы.       Миша вздохнул, глядя на её удаляющуюся фигуру. Стройную, сильную, несущую на своих плечах тяжесть его проклятия с грацией королевы. Она никогда не отступит. И от этого знания становилось одновременно и легче, и тяжелее.       — Я знаю, — прошептал он в пустоту лестничного пролета, когда стук её каблуков затих наверху. — Прости меня.       Он покрепче перехватил рукоять трости, стиснул зубы, подавляя боль в колене, и сделал первый шаг. Металлическая ступень отозвалась звоном. Нога предательски дрогнула.       Вдруг наверху снова раздался стук. Ритмичный, быстрый. Шаги приближались, а не удалялись. Миша поднял голову. Алиса спускалась обратно. На её лице было написано раздражение, но глаза оставались теплыми. Она молча преодолела пролет, подошла к нему и бесцеремонно поднырнула под его левую руку, закидывая её себе на плечи.       — Ты... — начал Миша, растерявшись.       — Ты слишком медленный, Симонов, — буркнула она, перехватывая его вес на себя, чтобы разгрузить больную ногу. — Я состарюсь, пока буду ждать тебя наверху.       — Я думал, ты обиделась.       — Я и обиделась, — фыркнула она, но прижалась к его боку крепче, становясь надежной, живой опорой. — Но это не повод заставлять меня скучать в одиночестве. Идем. И не смей виснуть на мне мешком, переставляй ноги.       Миша слабо улыбнулся. Тепло её тела грело лучше любой магии. — Слушаюсь, госпожа телохранитель.       Они продолжили подъем вдвоем, шаг за шагом, в едином ритме. Стук трости и цокот каблуков слились в один звук. Впереди был Город. Академия. И новая война, к которой они, кажется, только что объявили полную готовность.