Глава 2. Апостол
22 января 2026 г., 10:00
Конкордиум не встречал гостей хлебом-солью. Он встречал их ударом под дых.
Такси встало намертво за два квартала до перекрестка, увязнув в железной реке проспекта. Десять минут, двадцать — город застыл в параличе. Миша прижался лбом к холодному стеклу, жадно впитывая каждую деталь. Ректор не дал им времени на акклиматизацию, загнав в машину прямо у трапа, так что знакомство со столицей проходило через грязное, заляпанное кислотным дождем окно.
Проспект не просто шумел — он вибрировал на низких частотах, от которых ныли зубы. Это был не привычный рокот бензиновых моторов, а тяжелый, утробный гул тысяч магнитных приводов.
Вокруг громоздились стальные чудовища. Пузатые грузовики-снабженцы, похожие на броненосцев, тяжело осели на рессорах, их радиаторные решетки светились тусклым красным светом от перегрева. Неповоротливые автобусы-гармошки, обвешанные рекламными экранами, периодически «чихали» снопами синих искр — отработанный порошок Тихонова выгорал в катализаторах, наполняя улицу запахом озона и жженой меди. Хищные, приземистые легковушки аристократов, закованные в хром и броню, стояли в общем потоке, как акулы, запертые в бассейне с карасями.
Весь этот хаос был зажат в тиски архитектурного насилия. Брутализм здесь возвели в культ. Гигантские бетонные коробки министерств, лишенные окон, нависали над дорогой, как могильные плиты. Их грубые, серые фасады были исполосованы трубами пневмопочты и кабелями, словно шрамами. Но рядом с ними, в насмешку над здравым смыслом, высились здания имперской эпохи — с колоннами, лепниной и барельефами атлантов, которые теперь держали на плечах не небо, а рекламные вывески и мотки проводов.
Это была странная, давящая гармония. Город, построенный на костях старого мира и работающий на магии, которую загнали в цилиндры двигателей.
Алиса рядом не просто злилась. Она, казалось, уплотняла пространство вокруг себя, превращаясь в бомбу с взведенным детонатором. Она не отбивала дробь — это удел нервных школьниц. Алиса сидела абсолютно неподвижно, вцепившись в дверную ручку так, что кожа на её перчатках натянулась до треска.
Таксист, потный мужик с бычьей шеей, этого не замечал. Он самозабвенно, с каким-то животным наслаждением давил на клаксон, вливаясь в общую симфонию городской ненависти.
Звук бил по ушам, отдаваясь в больной ноге Миши тупой вибрацией.
— Ещё один гудок, — голос Алисы прозвучал тихо, но он разрезал шум мотора, как скальпель. — И я заставлю тебя проглотить этот руль. Поперек горла.
Она не кричала. Она даже не повернула головы. Просто подняла взгляд и посмотрела на водителя через зеркало заднего вида.
В этом взгляде не было раздражения. Там было ледяное обещание. Так смотрят на насекомое перед тем, как раздавить.
Водитель поперхнулся воздухом. Рука, занесенная для очередного удара по клаксону, замерла и медленно сползла вниз, словно он обжегся о невидимый огонь. В салоне повисла ватная тишина, нарушаемая лишь шуршанием дождя.
— Пробка? — светски уточнил Миша, глядя в окно, чтобы скрыть кривую усмешку. Эффект, который Алиса производила на людей, никогда не переставал его забавлять.
— Хуже. Коллапс, — процедила она, сверяясь с хронометром. — У нас двадцать шесть минут до закрытия ворот, а мы стоим в этой клоаке. Ненавижу мегаполисы. Слишком много биомассы, слишком мало логики.
— Есть план Б?
— Есть. Ногами, Симонов.
— Что?! — возмутился таксист, к которому вернулся дар речи и жадность. — Эй, у меня заказ! Счетчик тикает! Мы так не договаривались!
Алиса рывком открыла дверь, впуская в салон сырой, пахнущий озоном воздух.
— Сдачу оставь себе на стоматолога, — бросила она, швырнув смятую купюру на торпеду. — Если рискнешь ещё раз посигналить в пробке.
Миша не стал извиняться. Он лишь коротко кивнул водителю — сдержанно, как и подобает сыну Ректора, прощаясь с обслугой, — и выбрался под дождь.
Улица встретила их ревом. Идти пешком с его ногой в таком темпе было не просто самоубийством — это была гарантированная пытка. Алиса уже стояла в паре метров, нетерпеливо оглядываясь. В её позе читалась готовность тащить его на себе, если понадобится.
«Ну уж нет», — зло подумал Миша. Быть обузой — это одно. Быть жалкой обузой — совсем другое.
Он положил левую руку на колено.
«Пневматика. Каркас. Жесткость».
Внутренняя команда сработала мгновенно. Воздух вокруг голени сгустился, закручиваясь в плотные, звенящие от напряжения жгуты. Невидимый экзоскелет сжал ногу, фиксируя суставы в стальной хватке. Это не лечило боль, но превращало ногу в послушный механизм.
Процедура отняла крохи сил у Души — где-то в груди кольнуло холодом, — но это была приемлемая цена. Лучше тратить жизнь по капле, чем ковылять калекой вслед за Алисой, видя в её глазах жалость пополам с яростью.
— Я готов, — бросил он, поравнявшись с ней. Походка стала жесткой, пружинистой, неестественной, но быстрой.
Алиса смерила его оценивающим взглядом, заметила искажение воздуха у ноги и одобрительно хмыкнула.
— Тогда бегом, Симонов. Если опоздаем к Битроксу, я разнесу эту Академию по кирпичику еще до начала семестра.
Они срезали путь через «чрево» района — лабиринт узких, кривых улочек, зажатых между глухими стенами бетонных многоэтажек. Здесь не было имперского пафоса проспектов, здесь город показывал свою грязную, неприглядную изнанку, лишенную всякого лоска. Миша вертел головой, рискуя свернуть шею: для него, выросшего в стерильности лабораторий, эта разруха казалась пугающей экзотикой, полной жизни и опасности.
Вывески, налепленные друг на друга слоями, горели дешевым, мерцающим неоном: «Скупка маго-лома», «Ремонт протезов без лицензии», «Алхимия: Сток и Уценка». Из полуподвалов тянуло тяжелым, удушливым коктейлем запахов — жареным луком, дешевым табаком и кислой химией. Миша притормозил у витрины, заваленной ржавыми шестеренками и мутными кристаллами, завороженно разглядывая странный механизм с треснувшей колбой.
— Любопытный экземпляр, — пробормотал он, почти касаясь носом грязного стекла. — Это же фазовый резонатор «первой серии»? Я думал, их изъяли из оборота еще после Мятежа Магната. Он же нестабилен.
— Это мусор, Симонов, — Алиса дернула его за рукав, даже не сбавляя шага и продолжая идти сквозь толпу как ледокол. — Не пялься по сторонам. Здесь могут вырезать почку раньше, чем ты успеешь поздороваться.
— Ты ориентируешься здесь слишком уверенно для приезжей, — заметил Миша, ускоряя шаг и стараясь не отставать, несмотря на ноющую ногу. — Бывала здесь раньше?
— Я изучала карты секторов риска. Я готовлюсь к неприятностям, пока ты ищешь сувениры. Шевелись.
Миша послушно кивнул, подавляя желание огрызнуться, но его взгляд предательски цеплялся за детали обшарпанных стен, пока Алиса уходила все дальше вперед. И в этот момент он споткнулся. Не ногой — собственным сердцем, которое вдруг пропустило удар.
Мир не просто моргнул. Мир схлопнулся.
Шум улицы — перебранка торговцев, гул вентиляции, окрик Алисы — выключился мгновенно, словно гигантский вакуум высосал из переулка весь звук. Краски выцвели, превратившись в серую, зернистую кинопленку, а гравитация стала чудовищной. Воздух загустел, превратившись в ледяной кисель, который приходилось с усилием вталкивать в легкие. Это было не чувство опасности — это было физическое давление, от которого трещали кости черепа. Мучительное, тошнотворное узнавание заставило Мишу замереть и медленно, преодолевая сопротивление парализованных мышц, повернуть голову к темному провалу между домами.
Там, в глубине тупика, среди переполненных мусорных баков, стояла Тень.
Душа внутри Миши забилась в истерике, царапая ребра изнутри, пытаясь вырваться наружу. Резонанс. Две струны зазвучали в унисон, рождая в ушах звон лопающихся сосудов. Из серого марева проступил силуэт: высокий, закутанный в лохмотья, но страшнее всего была голова. Её венчала корона из грубого, изъеденного коррозией черного железа. Длинные шипы торчали вверх, как антенны, принимающие сигналы из преисподней, а нижняя часть лица существа была закована в «намордник» — ржавую железную скобу, впившуюся в плоть.
Сородич. Это слово ударило в мозг набатом. Миша попытался взглянуть глубже, в суть существа, туда, где должна гореть искра. И его разум едва не треснул.
Душа Тени не имела формы. Она была безумием. Она билась в конвульсиях, меняя обличья каждую долю секунды, словно сломанный калейдоскоп, пытающийся скрыть от непосвященного свою истинную, уродливую суть. То это был шар ядовито-желтого огня, то гниющий черный цветок, то сложная геометрическая фигура из лезвий, то просто дыра в мироздании. Образы наслаивались друг на друга, мерцали, плавились и текли, не давая глазу зацепиться. Это визуальное насилие вызывало приступ морской болезни. Миша смотрел в бездну, а бездна постоянно меняла маски, отказываясь показать свое лицо.
— Галлюцинация... — беззвучно шевельнул губами он, чувствуя вкус крови во рту.
Тень шевельнулась. Тьма вокруг фигуры стала плотной, похожей на разлившуюся нефть, и потекла по асфальту к ногам Миши, игнорируя законы физики. Стоило ей коснуться его тени, как реальность взорвалась чередой вспышек-ударов.
Удар. Звон одинокого колокола, зовущего на казнь. Удар. Поляна, усеянная выкрученными, сломанными телами. Удар. Человек в железной короне встает из лужи черной жижи, а его душа мерцает сотнями неправильных цветов, сводя с ума.
Запахло не мусором, а сладковатым тленом и старой кровью — запах Чумы был таким плотным, что его можно было резать ножом. Он забивал нос, оседал на языке привкусом металла.
Жесткий удар в плечо выбил воздух из легких, разрывая видение. Мир дернулся, гравитация отпустила, и реальность с грохотом рухнула обратно, возвращая цвет и звук. Миша пошатнулся, хватая ртом воздух, словно утопающий, и увидел перед собой разъяренное, искаженное тревогой лицо Алисы.
— Миша! — она рванула его за лацканы пальто так, что треснули нитки. Её глаза были расширены, в них плескалась паника. — Ты слышишь меня?! Дыши! Мы опаздываем, черт возьми, не смей отключаться!
— Я... в порядке, — выдавил Миша, мотая головой, чтобы прогнать звон в ушах. — Прости. Просто... давление скакнуло.
Он с опаской покосился на переулок. Тьма исчезла. Никакой нефти, никаких железных корон. Просто гора мусорных баков, облепленных жирными мухами, и ржавая пожарная лестница. Иллюзия растаяла, оставив после себя лишь фантомный запах тлена, который всё ещё щекотал ноздри.
— Пойдем. Ты права. Нам нельзя опаздывать.
Алиса подозрительно прищурилась, сканируя его лицо на предмет лжи или симптомов припадка. Видимо, решив, что для допроса сейчас не время, она резко выдохнула, перехватила его руку — крепко, властно, как ребенка, чтобы тот снова не потерялся, — и потащила прочь с улицы. Миша покорно шёл следом, стараясь не хромать, но мысли метались в черепной коробке ранеными птицами. «Это был не глюк. Галлюцинации не пахнут мертвецами».
***
Они всё равно опоздали. Даже смена такси не спасла ситуацию. Новый водитель, мотивированный хрустом купюр, устроил безумную гонку по встречной полосе, но к воротам они прибыли с десятиминутным опозданием. Академия возвышалась над Конкордиумом как отдельное государство. Чтобы попасть сюда, нужно было пересечь Академический мост — единственную артерию, связывающую строгие, закованные в гранит и стекло кварталы города с зеленым холмом старой аристократии. Контраст бил по глазам. Внизу остался богатый, но холодный мир брутализма: идеальная геометрия проспектов, массивные «соты» элитных жилых комплексов и давящая мощь министерств. Здесь же, наверху, царила другая эпоха. Воздух казался прозрачнее, кирпич — краснее, а вместо гула машин слышался шелест листвы вековых дубов. Миша хотел рассмотреть кампус — этот гигантский лабиринт из корпусов с зелеными крышами, напоминающий спящего дракона, — но Алиса тащила его вперед, не давая ни секунды на созерцание. Кабинет ректора встретил их запахом старой бумаги, дорогого табака и пыли. Встреча началась не с рукопожатий, а с тревожного гудения эфира. Едва они переступили порог, сработал защитный контур. От высокой дубовой полки отделился «Аргус» — сложный сферический конструкт из полированной латуни и темного стекла. Он не жужжал пропеллерами, а плыл по воздуху на бесшумной антигравитационной тяге, поддерживаемый лишь тусклым свечением рун на корпусе. Механизм завис прямо перед лицом Миши. Его центральная линза, напоминающая живой глаз, сузилась, фокусируясь. Из недр устройства вырвался не лазер, а конус плотного, спектрального света. Он просканировал ауру, скользнул по шраму на шее, задержался на металлическом блокираторе магии, анализируя его структуру, и, издав успокаивающий мелодичный перезвон шестеренок, вернулся на свое место под потолком. — Десять минут, — голос хозяина кабинета звучал глухо, как будто исходил из-под земли. — В моем расписании нет графы «на чай и оправдания». Эдвард Битрокс сидел за дубовым столом, превращенным в баррикаду из папок и свитков. Это был не просто чиновник. Это был монумент, по которому пошли трещины. Его пиджак — дорогой, бежевый, с иголочки — едва сдерживал мощь борцовских плеч, а квадратная челюсть, казалось, была создана, чтобы перекусывать стальные прутья. Но время брало свое: в густых волосах серебрился пепел, а под глазами залегли темные, маслянистые тени. Это были глаза человека, который годами не спит, охраняя чужие секреты. Он не удостоил гостей приветствием. Он читал досье. Его взгляд двигался по строчкам хищно, рывками, вырывая суть и отсеивая «воду». Миша огляделся, чувствуя, как кабинет сжимается вокруг него. Темно-зеленые портьеры, глушащие свет, скрипучий паркет, шкафы, готовые лопнуть от веса компромата. На краю стола, среди хаоса бумаг и остывшего кофе, лежала фоторамка. Лицом вниз. Деталь, кричащая о хозяине громче, чем любое досье: у него было что-то, на что он больше не мог смотреть. Битрокс наконец поднял голову. Его глаза не были уставшими. Они были тяжелыми, как могильные плиты. — Симонова Алиса. Симонов Михаил, — произнес он их имена так, словно пробовал на вкус испорченное мясо. — Ваша легенда... Он взял лист с биографией Миши двумя пальцами, словно тот был заразным, и брезгливо отбросил его на середину стола. Бумага проскользила по лакированному дубу и замерла у руки Миши. — Это не биография. Это смертный приговор, написанный идиотом. Битрокс начал загибать пальцы — толстые, как сардельки, но с аккуратным маникюром. — «Сирота на домашнем обучении». Где справки из опеки? Где налоговые вычеты опекунов? «Дальний родственник из провинции». Из какой? В Восточных Пределах другие диалекты, а у парня столичный выговор. Кто это писал? Студент-практикант? Или вы считаете, что в ГСБ сидят слепые щенки? Он с натужным скрипом откинулся в кресле, и кожа жалобно застонала под весом огромного тела. — Я должен прикрыть ваше существование в стенах моей Академии. Я помню свой долг перед вашим Патроном. Но запомните: я — ректор, а не соучастник. В Академии учатся две тысячи семьсот тридцать четыре студента из элиты. Дети генералов, сенаторов, олигархов. Здесь учится даже дочь председателя КСК. Для них вы — грязь. Выскочки, поступившие по блату. Вас захотят проверить на прочность. И когда вы сломаетесь... Он сделал паузу, буравя Мишу тяжелым взглядом. — ...тень упадет на мою Академию. Я не хочу чистить ковры от вашей крови. Если вы привлечете внимание агентов Конфедерации, я не стану тонуть вместе с вами. Я перережу трос. Я ясно выражаюсь? Битрокс говорил убедительно. Он давил авторитетом, пытаясь заставить их чувствовать себя виноватыми. Но Миша видел: это блеф. Он перехватил взгляд ректора. Глаза Битрокса бегали. Он не боялся за них. Он боялся за себя. — Может, хватит спектакля, господин ректор? — тихо спросил Миша, слегка опираясь на трость. — Вы пытаетесь нас запугать, чтобы мы ушли сами? — Я предупреждаю о рисках. — Вы спасаете свою шкуру, — перебила Алиса. Она наклонилась к столу, нависая над грудой бумаг как хищная птица. — Мы читали отчеты. В Академии бардак. Студенты калечат друг друга, черный рынок артефактов процветает, а половина выпускников — некомпетентные мажоры. Вы боитесь, что мы станем глазами и ушами Ректора. Что мы увидим вашу «кухню» изнутри. Лицо Битрокса дернулось. Удар попал в цель. — Ваша репутация висит на волоске, — продолжил Миша, крутанув набалдашник трости. — Вы превратили элитное заведение в буферную зону для детей влиятельных родителей. «Подушка безопасности» на случай отставки? Умно. Но Ректор это не оценит. — Вы ведете себя... — голос Битрокса дрогнул, потеряв глубину. — Как дети своего отца, — закончила Алиса с улыбкой акулы. — Слушайте внимательно, Эдвард. Мы здесь не для того, чтобы шпионить за вашими махинациями. Нам плевать на ваши взятки и интриги. Но если вы попытаетесь нам мешать... если хоть один ваш «элитный студент» решит, что мы легкая добыча с вашей подачи... Она не договорила. Она просто посмотрела на ту самую перевернутую фоторамку на столе. — Мы знаем про ваш долг, Битрокс. И про то, почему вы вообще сидите в этом кресле. В кабинете повисла тишина. Слышно было только гудение «Аргуса» под потолком. Битрокс медленно выдохнул. Весь его монументальный вид сдулся, как проколотый дирижабль. Плечи опустились, и перед ними снова сидел не лев, а уставший, загнанный в угол старик. — Ректор умеет выбирать цепных псов, — глухо проронил он, признавая поражение. — Чего вы хотите? — Нейтралитета, — холодно ответила Алиса, откидываясь на спинку стула. — Не вмешивайтесь в наши дела. И держите своих преподавателей на поводке. Это ясно? — Принято... — Славно. — Алиса театрально выдохнула, словно только что закончила скучную сделку. — Есть еще бюрократия, которую нам надо перетерпеть? Битрокс потер висок, где пульсировала жилка. Он уже не смотрел им в глаза — он смотрел в бумаги, мечтая, чтобы они исчезли. — Документы в порядке. Мерки сняты дистанционно. Остались оперативные вопросы. — Он начал быстро писать что-то на листке, стараясь вернуть себе остатки делового тона. — В Академии запрещено оружие, мистер Симонов. Сдайте револьвер и трость. — Что? — Миша инстинктивно сжал рукоять трости. — А как я ходить буду? Ползком? — Не драматизируйте. Зайдете к Тернеру — это наш гений технической магии, корпус «Б». Он подберет вам ортопедический артефакт. Если повезет — даже со встроенным катализатором, чтобы вы не чувствовали себя совсем беспомощным. Битрокс оторвал листок и протянул его Алисе, стараясь не касаться её пальцев. — Также зайдите к профессору Рики Браун. Кафедра боевой магии. Она проведет первичную оценку вашего потенциала. — Экзамен? — нахмурилась Алиса. — Мы вроде поступили. — Это не экзамен. Это калибровка. Браун должна знать, на что вы способны, чтобы не поставить вас в спарринг с тем, кто размажет вас по стене в первую секунду. И заберите пропуска у начальника охраны Миронова на вахте. — Список как в поликлинику, — фыркнула Алиса, изучая листок. — Скажите спасибо, что я освободил вас от медосмотра и принудительного заселения в общежитие, — буркнул Битрокс, пряча глаза. — Встреча закончена. Дверь найдете сами. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за их спинами, отрезая гудение «Аргуса» и тяжелый взгляд Битрокса. Они вышли в коридор, и контраст с кабинетом ректора ударил по глазам. Если там была берлога зверя, то здесь царил музейный пафос. Административный корпус явно строили с одной целью — подавлять посетителя роскошью еще до того, как он откроет рот. Миша огляделся, опираясь на трость. Блестящий паркет, в котором отражались лампы, панели из красного дерева, золотые таблички на каждой двери — всё это кричало о деньгах. Коридоры время от времени расширялись в уютные альков-залы с кожаными диванами и кадками с экзотическими пальмами. Со стен на студентов строго взирали портреты великих магов Конфедерации, чьи взгляды, казалось, сверлили спину. — Столько золота на квадратный метр, — пробормотал Миша. — Не слишком ли много «административного балласта» для учебного заведения? — Престиж стоит дорого, — бросила Алиса, сверяясь с картой на стене. — Идем. Нам в центральный атриум. Холл, в который они вышли, заставил Мишу забыть о сарказме. Это было колоссальное пространство высотой в четыре этажа, пронизанное светом. Балкончики с коваными перилами опоясывали атриум ярусами, под потолком парила гигантская люстра из горного хрусталя, похожая на застывший взрыв. В центре, на гранитном постаменте, возвышалась статуя самого Тихонова. Легендарный первооткрыватель маг-порошка был изображен в развевающемся плаще и широкополой шляпе. Бронзовый старик смотрел в будущее с вдохновением безумца, а его лихо закрученные усы — деталь, которая показалась Мише забавно неуместной на столь пафосном монументе, — придавали ему вид эксцентричного фокусника, а не великого ученого. У подножия статуи, словно церберы на пенсии, сидели вахтерши. Две суровые дамы с перманентной укладкой и взглядами, сканирующими лучше любого «Аргуса». Алисе хватило минуты и одной вежливой (и, возможно, магически усиленной) улыбки, чтобы получить нужные указания. — Левый корпус, — скомандовала она, увлекая Мишу прочь от статуи. — Техническое крыло. Они двинулись по переходам. Чем дальше они шли, тем больше Миша понимал масштаб того места, куда они попали. Карты на стенах не врали: Академия была не просто зданием. Это был город в городе. Арены для дуэлей, скрытые за лесополосой, полигоны, лаборатории, жилые блоки... Голова шла кругом. Даже левое крыло, куда они направлялись, казалось бесконечным лабиринтом из стекла и бетона. — Мы на месте, — наконец сказала Алиса, останавливаясь перед массивной, обитой железом дверью, на которой красовалась прожженная (буквально, следы гари были свежими) табличка: «Кафедра Боевой Магии. Профессор Р. Браун». Ниже кем-то от руки было приписано маркером: «Стучать ногами. Руки держать на виду. Страховка не предоставляется». Судя по карте, последние два этажа корпуса напоминали не учебные классы, а заводской цех: лаборатории, мастерские и исследовательские бункеры. Девяносто пятая аудитория явно относилась к последним. Алиса коротко, по-военному постучала в железную дверь. Реакция последовала не сразу. Зато какая. Дверь распахнулась, выпустив в коридор клуб сизого дыма. На пороге стоял молодой человек в очках, одно стёклышко которых треснуло. Он был покрыт сажей с головы до пят, напоминая шахтера после смены. Парень открыл рот, чтобы что-то сказать, но зашелся в лающем кашле, едва не выплюнув легкие. Прямой вопрос: «Какого черта?» застрял у него в горле вместе с копотью, поэтому он просто махнул рукой, пропуская гостей внутрь, лишь бы не дышать на них гарью. Миша шагнул через порог, мысленно готовясь к худшему, но действительность превзошла ожидания. Это был не кабинет. Это был организованный хаос. Просторное помещение, разделенное на зоны стеклянными перегородками, тонуло в вещах. Ряды столов, верстаков и шкафов ломились от хлама: стопки пожелтевших чертежей соседствовали с банками из-под растворителя, мотки медной проволоки переплетались с бутербродами, а на полу валялись отработанные маго-кристаллы, тусклые и серые, как мертвые светлячки. Гвардия студентов в серых, прожженных кислотой комбинезонах металась по первой комнате, как муравьи в разрушенном муравейнике. Они орали друг на друга, передавали какие-то детали и что-то лихорадочно замеряли. Один из них выделялся особенно. Он стоял посреди этого бедлама с совершенно спокойным лицом, прижимая к груди разряженный гранатомёт РПГ-4 производства ОКК. В учебной аудитории. — Что за чертовщина тут происходит… — пробормотала Алиса. Они оба посмотрели на «шахтера» в дверях. — Извините, — прохрипел он, наконец прочистив горло и подняв облако черной пыли. — Кхе-кхе… У нас… критическая фаза эксперимента. От этого зависит зачет по баллистике. Вы бы не могли… ну, озвучить причину визита побыстрее? Вы нарушаете герметичность процесса. — Рома, ты чего застрял?! — рявкнул кто-то из глубины зала. Звук падающего планшета прозвучал как выстрел. — Тащи сюда запал, идиот! Мы теряем давление! Студенты выглядели так, словно не спали неделю. То ли профессор Браун устроила им адскую сессию, то ли они сами решили взорвать Академию — разобрать было сложно. Эта картина не веселила, она вызывала тревогу. Миша, стараясь не наступать на провода, прошел вглубь комнаты. Его взгляд, привыкший выхватывать суть, тут же зацепился за детали. Этот хаос был высокотехнологичным. На одном из столов гудел массивный короб — знаменитая «Панфиловка». Миша узнал её сразу. Под крышкой сканера мерцало «пыльцевое полотно» — тончайший слой синтезированного стекла и маго-пыльцы. Устройство считывало текст с оригинала через спектральные кристаллы и тут же переносило его на бумагу. Георгий Панфилов, создатель этого чуда, был гением: скорость копирования у этого монстра была такой, что он едва не затмил самого Тихонова. Рядом, вибрируя и подпрыгивая, работала маго-центрифуга — странный гибрид стиральной машины и ядерного реактора, отделяющий чистую ману от примесей. Вокруг валялись микроскопы с просветленной оптикой, горы защитных очков всех мастей и приборы, назначения которых Миша не знал, но отчаянно хотел узнать. Очевидно, Академия не жалела денег на оборудование. Здесь, среди бардака, лежали технологии, о которых в провинции могли только мечтать. Тот самый Рома, игнорируя ошарашенных гостей и вопли коллег, схватил со стола какую-то деталь и, не оглядываясь, нырнул во вторую комнату. Судя по наличию в команде гранатомета, план у них был простой — либо сдать зачет, либо отправить этот корпус на орбиту. Из клубов дыма, наконец, материализовалась хозяйка этого бедлама. Она была низкой — едва ли метр шестьдесят, — но энергии в ней хватило бы на освещение всего корпуса. Белоснежный, расстегнутый халат открывал вид на строгую сине-красную униформу боевого мага: бархатный китель с кучей ремешков, узкие брюки и короткие шнурованные сапоги. Но главной деталью была шляпа. Огромная, синяя, с широченными полями и скошенной тульей, она накрывала её голову словно гриб, делая профессора похожей на персонажа из сказки, который случайно забрел на оружейный завод. Под полями скрывалось кукольное личико с острым подбородком. На вид ей нельзя было дать и двадцати — огромные глаза, живая мимика и искренняя, солнечная улыбка. — Добро пожаловать в КМА, будущие студенты! — звонко провозгласила она. В этот момент один из практикантов за её спиной неловко повернулся, и со стола начал падать тяжелый маго-кристалл. Рики, даже не оглянувшись, молниеносным движением выставила руку назад, поймала кристалл в сантиметре от пола и небрежно, не глядя, подбросила его обратно на стол. Всё это — не прерывая приветствия и продолжая улыбаться. — Я Рики Браун — элитный боевой маг третьего класса и ваш профессор. К вашим услугам! — Здравствуйте, мисс Браун, — вежливо кивнул Миша, слегка расслабляясь. От неё не веяло угрозой, только позитивом. — Михаил и Алиса Симоновы. — Ага! По рекомендации, верно? — Именно. — Простите за любопытство, но мне до жути интересно: из какой вы семьи? — Браун подалась вперед, и в её глазах читался чистый научный интерес. — Я не слышала фамилию «Симоновы» в магических кругах. Вы не подумайте, никакого снобизма! Я просто обожаю наблюдать, как таланты проявляются в разных слоях общества. Она резко развернулась на каблуках и указала рукой на группу студентов в саже. — Взгляните на этот детский сад! — Браун указала рукой. — Вон тот, что брызжет слюной, — сын министра транспорта. Тот, что пытается схватить его за грудки — племянник генерала «Черных Клинков». А парень, который бегает между ними и пытается разнять — простолюдин, наш отличник. Она хищно улыбнулась. — А вон та девушка, которая чистит оптику, — дочь известного алхимика. Ирония ситуации проявилась мгновенно. Дипломатия «умницы-простолюдина» провалилась: богатые наследники начали толкаться. Тогда девушка-алхимик тяжко вздохнула, подняла свою «работу» — тот самый РПГ-4 — и без лишних слов ткнула сына министра трубой под ребра. Спор моментально стих. — Дружные ребята, — умилилась Браун, совершенно не смущаясь. — Мне так интересно, кто из них выстрелит... в переносном смысле, конечно! Так чей вы «продукт»? — Мы поняли, — перебила её Алиса, но уже без прежнего раздражения. Энтузиазм Браун был заразительным. — И он, и я — приемные дети Ректора. Браун замерла. Её улыбка дрогнула. — Битрокса, что ли?.. — она разочарованно выдохнула. — А, ну... — Ректора, — поправила Алиса. — Не Битрокса. Того Самого. — Ректо... Ректора?! Шляпа чуть не съехала на затылок. Браун отшатнулась, прижав ладони к щекам, и посмотрела на них так, словно перед ней материализовался живой единорог. — Правда?! — она буквально подпрыгнула на месте. — Как?! У Него есть дети? Даже приемные... Это же... Это же просто фантастика! Вы не шутите?! — Я похожа на клоуна? — усмехнулась Алиса. — Извини-извини! — Браун начала нарезать круги вокруг них, сияя от восторга. — Просто я его огромный фанат! Он гений! Его труды по эфирной механике — это шедевр! Слушайте... — она резко затормозила перед Мишей и сложила руки в просящем жесте, сделав «щенячьи глаза». — А вы можете устроить встречу? Ну хоть на пять минуточек? Пожалуйста! — Вы же знаете его, — Миша улыбнулся, чувствуя себя немного неловко от такого напора. — Он... слишком рационален. Если он не увидит пользы в разговоре, то вряд ли согласится. — Точно ведь... — Браун комично поникла, но тут же вздохнула. — Логика превыше всего. Черт, я совсем забыла, насколько он... недосягаемый. — Мисс Браун, вы, кажется, увлеклись, — заметила Алиса. — Ой! Простите меня! — Браун хлопнула себя по лбу. — Веду себя как первокурсница, а не как профессор. Стыдоба! — Кстати, об этом... — Алиса решила уточнить. — Профессор — слишком высокое звание для вашего... возраста. Вопрос был прямым, даже бестактным, но Браун расцвела. — О да! — она гордо выпрямилась, поправив воротник кителя, и стала похожа на маленького генерала. — В Академии всего четыре профессора младше тридцати. Мне двадцать семь, и я, как видите, одна из них. Не люблю хвастаться, но я закрыла докторскую быстрее, чем другие заканчивают магистратуру, и была номинирована на «Искру Прогресса» два года подряд. — Да, мисс Браун — очень талантливая женщина... — вставила та самая практикантка с гранатометом, решившая, видимо, заработать лишний балл лестью. Лицо Браун мгновенно приняло нарочито обиженное выражение. Она надула губы и погрозила студентке пальцем — жест был милым, но в глазах плясали опасные искорки. — Девушка! — поправила она тоном капризной принцессы. — Ларионова, сколько раз повторять? Женщины сидят в канцелярии и перебирают бумажки. А я — молодая, красивая и смертельно опасная девушка. Усекла? — П-простите... — практикантка смущенно хихикнула, понимая, что лесть прошла по грани. — Вот и славно! — Браун снова просияла своей фирменной солнечной улыбкой. — Так, ближе к делу! Нам надо провести оценку вашей магии, пока мы тут все не состарились. Прошу за мной, мои дорогие! В тестовую камеру! Браун увлекла гостей во вторую комнату, жестом подозвав команду практикантов. Если первое помещение напоминало свалку гения, то это была уже настоящая операторская рубка. Центр управления полетами. Вдоль бронированного стекла, выходящего в третью, абсолютно пустую комнату, тянулись пульты управления. Аналоговые датчики дрожали стрелками, зеленые лучи осциллографов рисовали ломаные линии, а пневматическая почта периодически выплевывала капсулы с данными. Миша зацепился взглядом за странный агрегат в углу: прозрачную цистерну, заполненную густой, светящейся зеленью жидкостью. Внутри плавали существа, похожие на электрических скатов, к спинам которых были подведены тонкие провода. — Био-эфирные анализаторы, — перехватила его взгляд Браун. — Живая ткань чувствует колебания магии лучше любой электроники. Но не отвлекаемся! Она хлопнула в ладоши, привлекая внимание. — Чтобы не изобретать велосипед, мы адаптировали имперскую систему классных чинов. У каждого студента есть Ранг. Это не просто оценка, это ваш статус, ваша валюта и ваше место в пищевой цепочке. Браун подошла к грифельной доске и быстро начертила пирамиду. — Сдача нормативов, дуэли, лабораторные открытия — всё конвертируется в Очки Прогресса. Очки определяют Ранг. От «F» — позора академии, до «A» — элиты. — Так вот откуда берется иерархия, — заметила Алиса, глядя через бронированное стекло в пустую камеру. — Вы сами создали кастовую систему. — Я называю это «здоровой конкуренцией», хотя... — Браун на секунду помрачнела, и в её голосе проскользнула искренняя грусть. — Да, побочный эффект есть. Негласная дедовщина. Студенты высоких рангов часто... злоупотребляют статусом. Но система работает. Цифры не лгут. — То есть за низкий ранг могут отчислить? — уточнил Миша. — Естественно. Это прописано в договоре. Академия не держит балласт. Если вы упали до ранга «F» и не всплыли за семестр — вы вылетаете. — Жестко, — хмыкнул Миша. — Справедливо, — парировала Браун. — Мы готовим элиту Конфедерации, а не кружок кройки и шитья. Она кивнула на третью комнату — «Тестовую Камеру». Это был бетонный куб, стены которого были испещрены защитными рунами. В центре дальней стены висела Мишень — массивная плита из черного металла, опутанная проводами и датчиками. — Теперь к делу. Первичное распределение. Студент встает в красный квадрат, — Браун указала пальцем, — и по моему сигналу бьет в мишень. Всем, что есть. Максимальная мощность, максимальная деструкция. Приборы фиксируют плотность удара, и мы присваиваем стартовый ранг. — А если маг — контактник? — спросила Алиса, подозрительно косясь на практикантов, которые настраивали приборы. — Камера адаптивна. Если ваша специализация не предполагает дистанционного удара, мы выпустим големов или активируем полосу препятствий. Я уважаю уникальность! — Дайте угадаю: комната экранирована? — Обижаешь! — фыркнула Браун. — Стены поглощают любой урон. Хоть ядерный реактор взрывай — снаружи даже штукатурка не посыплется. В этот момент, перекрывая гул приборов, до Миши донесся шепот одного из практикантов — того самого сына министра, который недавно спорил. — Интересно, калеке дадут хотя бы ранг «F»? Или сразу отправят в утиль? В рубке повисла тишина. Практикант ухмыльнулся, довольный своей шуткой, но улыбка сползла с его лица, когда Алиса медленно повернула голову. — Если смелости хватает только на шепот за спиной, — произнесла она тихо, но так, что её услышали даже скаты в аквариуме, — лучше заткнись. Целее будешь. Сын министра покраснел и открыл рот, чтобы огрызнуться, но наткнулся на ледяной взгляд Алисы и, что важнее, на взгляд самой Браун, которая перестала улыбаться. — Корсаков, — голос профессора прозвучал как щелчок затвора. — Минус пять очков за непрофессиональное поведение. Еще слово — и пойдешь чистить био-цистерну зубной щеткой. Парень поперхнулся, побледнел и тут же уткнулся в планшет, стараясь слиться с мебелью. Браун выдержала паузу. Она смотрела на студента ровно секунду, но в тишине кабинета эта секунда растянулась в вечность. Убедившись, что воспитательный эффект достигнут и никто больше не желает шутить, Рики резко, оглушительно хлопнула в ладоши. Хлопок разрушил напряжение, как карточный домик. — Конфликт исчерпан! — объявила она, и ледяная маска на её лице мгновенно растаяла, уступая место прежней, лучезарной улыбке. Но теперь в этой улыбке чувствовалась острота бритвы. — Тратить адреналин на болтовню — непростительная роскошь, мои дорогие. Сберегите его для мишени! Итак, кто первый рискнет войти в историю? — Я, — Алиса шагнула вперед. Она сняла пиджак и, не глядя, протянула его Мише. Тот привычно принял одежду свободной рукой. Это выглядело странно: хрупкий парень с тростью держит вещи девушки, которая идет ломать стены. Но в их тандеме это было нормой. — Ударить в мишень? — Алиса хрустнула костяшками пальцев, и в её глазах загорелся недобрый огонек. — Плёвое дело. Алиса неторопливо расстегнула манжету. Движения её были спокойными, даже будничными. Она закатала рукав рубашки до самого плеча, обнажая кожу. Правая рука девушки была не просто травмирована. Она была разрисована болью. Багровые, ветвистые линии, напоминающие фигуры Лихтенберга — следы от удара молнии, — оплетали предплечье и бицепс сложным, пугающим узором. Кожа в этих местах казалась тонкой, почти прозрачной, словно под ней всё ещё тлел огонь. Она шагнула в третью комнату. Практикант, тот самый Корсаков, поспешно захлопнул герметичную дверь и провернул штурвал замка. Щелкнули запоры. Браун, не отрывая взгляда от руки Алисы через стекло, тихо, почти шепотом спросила у Миши: — Этиология шрамов? — в её голосе боролись научный интерес и простая человеческая тревога. — Выглядит как... тотальное выгорание каналов. Что случилось? — Перегрузка, — спокойно ответил Миша, наблюдая, как Алиса встает в красный квадрат. — Ей было двенадцать. Дар проснулся слишком резко, и сила оказалась больше, чем детское тело могло выдержать. Она чуть не сожгла себя изнутри. Он сделал паузу, видя, как Браун закусила губу. — Но она справилась. Так что не жалейте её. Эти шрамы для Алисы не травма, а трофей. Могли бы спросить прямо — она их не стесняется. — Это было бы... бестактно, — Браун тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и мгновенно вернулась в режим профессионала. Она пробежалась пальцами по тумблерам, проверяя показания датчиков. — Корсаков, подними напряжение на щитах! — бросила она, не оборачиваясь. — У нас тут, похоже, тяжелая артиллерия. Убедившись, что все стрелки в зеленой зоне, Рики нажала кнопку громкой связи. Её голос, усиленный динамиками, заполнил бетонный куб: — Алиса, камера загерметизирована. Мишень активна. Готовность по вашему усмотрению. Разнесите её! Едва получив разрешение, Алиса преобразилась. Расслабленная поза исчезла, уступив место хищной грации. Она приняла боевую стойку: правая нога чуть вперед, колени пружинят, корпус развернут боком к мишени. Алиса медленно вытянула правую руку, и воздух в камере мгновенно стал тяжелым и густым, насыщенным запахом озона. Сначала это был тихий треск. Затем вокруг её предплечья начали вспыхивать бело-голубые дуги. Они били в пол, в стены, пробуждая защитный контур комнаты. В воздухе проступила полупрозрачная неоновая сетка из гексагонов, пульсирующая от напряжения. Рики Браун подалась вперед, едва не прилипнув носом к стеклу. Она молниеносно выхватила из кармана маленький розовый блокнот, обложка которого была украшена пушистыми котятами, и начала строчить в нем, не глядя на бумагу. Алиса сжала кулак. Разрозненные дуги послушно стянулись к её руке, формируя плотную, гудящую перчатку из чистой плазмы. Свет в лаборатории тревожно замигал. Защитная сетка теперь не исчезала — она горела непрерывно в радиусе пяти метров от девушки, пытаясь сдержать чудовищное давление эфира. — Какой контроль... — прошептал Корсаков, глядя на датчики, стрелки которых бились в красной зоне. — У неё же перегрузка каналов! Она сейчас взорвется! — Остановите её! — поддержал другой практикант, хватаясь за рубильник экстренного сброса. — Руки прочь! — рявкнула Рики, не отрываясь от зрелища. Она закусила кончик карандаша, глядя на Алису с восторгом вивисектора. — Молния — самая нестабильная стихия. Дилетанты сгорают за секунды. Но посмотрите на поток! Он не хаотичный. Он ламинарный. Она не сдерживает силу — она её прессует. Тем временем «перчатка» на руке Алисы уплотнилась до ослепительной белизны. Воздух вокруг кисти начал искажаться от жара. Защитные символы на полу под её ногами вспыхнули, накалившись докрасна. Алиса улыбнулась — жуткой, предвкушающей улыбкой хищника, загнавшего жертву. Она резко разжала кулак, оставив вытянутыми только указательный и средний пальцы. Жест, похожий на детский «пистолетик», но направленный с убийственной точностью. — Бах, — одними губами произнесла она. Луч ослепительно-голубого света, похожий на твердое копье, прошил расстояние за миллисекунду. Миша, знавший, что сейчас будет, заранее отвернулся и зажмурился. Остальным повезло меньше. Вспышка была такой яркости, что она, казалось, выжгла тени в комнате. Звук удара был не грохотом, а сухим, трескучим хлопком, от которого заложило уши. Приборы в рубке сошли с ума. Осциллографы завыли, самописцы порвали бумагу, а лампы под потолком жалобно дзенькнули и погасли, погрузив лабораторию в аварийный полумрак, разбавляемый лишь искрами из щитков. Когда зрение начало возвращаться к ослепленным студентам, они увидели, что мишень дымится, раскаленная докрасна в центре, а Алиса стоит в той же позе, лениво разминая запястье и стряхивая с пальцев остатки статического электричества. — Мисс Браун... — голос Корсакова дрожал. — Взгляните на показатели... Рики выхватила у него ленту с данными. Её глаза расширились. — Что?.. — выдохнула она, потом еще раз, громче: — ЧТО?! Она начала бешено чирикать в своем «кошачьем» блокноте, проверяя формулы, пока практиканты пытались реанимировать освещение. Алиса спокойно вышла из камеры, на ходу опустив рукав. — Хоть бы сдержалась, — усмехнулся Миша, глядя на неё как отец, чей ребенок только что разбил мячом соседское окно, но забил красивый гол. — Я похожа на дуру? — Алиса прижалась к его плечу, игнорируя взгляды. — Я обожаю хвастаться! А еще я люблю побеждать. — Так-так-так... — Браун покусывала карандаш, бегая глазами по ленте распечатки. Скорость её чтения пугала — она поглощала цифры быстрее, чем приборы их печатали. — Алиса, ты просто космос. Нет, ты сверхновая. — Сколько? — Алиса нетерпеливо дернула Мишу за рукав. — Двадцать тысяч сто девяносто четыре очка, — выдохнула Браун, глядя на девушку как на божество разрушения. — С первой попытки. — Это какой ранг? — Это твердый А-ранг. С отрывом в пять тысяч от минимума! Ты сейчас, де-факто, сильнейшая студентка на потоке. Может, даже на курсе. — Слышал, инвалид? — Алиса ткнула его локтем в бок. — Твоя сестра теперь главная горилла в зоопарке. — По шапке получишь, — беззлобно огрызнулся Миша. — Я хоть и инвалид, зато элегантный. — Правда? — Алиса протянула это слово с фирменной издевкой. — Так давай проверим, Мишаня? Переплюнешь мой показатель — с меня пломбирный торт. Тот самый, с шоколадной крошкой. Я знаю, ты хочешь. У тебя аж глаз дернулся. — Я не настолько крут, не дави. — Миша отмахнулся, хотя упоминание торта предательски отозвалось в желудке. Он действительно не хотел этого цирка. Его сила — Святость — была не просто другой. Она была чуждой этому миру маны. Мана — это стихия, её можно измерить. Святость — это воля души, абсолют, который либо есть, либо его нет. Даже искра Святости могла испепелить среднего мага. Если Алиса была цунами, то Миша был лазером. Показать это здесь — значит подписать себе приговор. ГСБ ищет аномалии, а не отличников. — Отойдем, — Алиса вдруг резко сменила тон и оттащила его в тень, подальше от ушей Браун и студентов. Она заглянула ему в глаза. Веселье исчезло. — Дай угадаю: ты решил сыграть в «середнячка»? — Как ты... — Миша осекся. — Я знаю тебя как облупленного, Симонов. Ты хочешь слить тест. Получить свой серый «С-ранг» и раствориться в толпе. Не смей. — В чем смысл, Алиса? — шепотом спросил он, сжимая набалдашник трости. — Мне не нужна слава. Мне нужна безопасность. А привлекая внимание... — К черту безопасность! — прошипела она, сжав его плечо до боли. — Миша, ты обязан прожить эту жизнь. Не существовать, а жить. Это твое золотое время. Мы поступили сюда не для того, чтобы ты прятался по углам, как мышь. Ты должен запомнить эти годы. Чтобы о нас говорили. Чтобы ты сам себя уважал. Миша смотрел в её глаза. В них плескалось не просто упрямство. В них был страх. Страх, что он угаснет, так и не вспыхнув. Она хотела подарить ему воспоминания, даже если цена — риск. «Всё забудется», — привычно шепнул внутренний голос. «А вдруг нет?» — возразила часть, которая хотела торт. — Михаил, вы готовы? — голос Браун вывел его из транса. Профессор нетерпеливо стучала каблучком по полу. — Камера остыла. Я хочу увидеть ваш потенциал! Вздохнув, Миша молча шагнул в третью комнату. Зачем выделяться? Чтобы усложнить себе жизнь? Иррационально. Глупо. Топорно. Он встал в красный квадрат и замешкался. Можно было прожить эти дни так же, как в лаборатории «Росток», глубоко под землей — тихо, серо, безопасно. И тогда на страницах его дневника эти годы остались бы лишь сухими фактами очередного отчета. Но Алиса хотела другого. Он украдкой посмотрел через бронированное стекло. Сестра стояла, скрестив руки на груди, и холодно следила за ним. Но Миша помнил другое. Он помнил тот день своего пятнадцатилетия, когда его разум начал распадаться. Алиса — избитая на тренировках, с кровоточащим глазом и сломанной рукой — улыбалась ему сквозь боль и шептала, что сделает его жизнь ярче. Что она выгрызет для него счастье зубами. Она берегла его никчемную душу, забыв о собственной жизни. Она хотела, чтобы их история была не скучным отчетом, а героическим романом. С метафорами, эмоциями и красками. «Ты хочешь шоу, Алиса? — подумал Миша, чувствуя, как внутри разгорается тяжелое, горячее чувство вины пополам с благодарностью. — Хорошо. Я напишу для тебя эту главу». Он закрыл глаза. Святость — это не магия. Это не вода, текущая по трубам каналов. Это воля. Чтобы удержать её, нужно держать в голове тысячи невидимых нитей, иначе она сожжет всё вокруг. Ограничитель на шее нагрелся, маскируя истинную природу силы. Миша раскрыл ладонь. На ней вспыхнул маленький огненный шар. Благодаря устройству пламя было не бело-золотым, как положено Святости, а грязно-красным, привычным для глаз обывателя. Но суть осталась прежней. Сфера начала расти. Языки пламени лизали воздух, становясь всё более дикими, рваными. У ног Миши по полу пошли огненные круги, опаляя бетон. Воздух в камере завибрировал, наполняясь тяжелыми, горячими хлопьями пепла. Мана — это лишь топливо. Душа — это сам огонь. Жизненная энергия, которой можно пользоваться вплоть до смерти или наступления Чумы. Она безгранична, многогранна и смертельно опасна. «Пока есть время... — решил Миша. — Гулять так гулять». Огонь взревел. Прямо перед его рукой теперь висела гигантская, пульсирующая сфера, похожая на маленькое злое солнце. Искры от неё были такими плотными, что воздух вокруг почернел от жара. Миша резко выдохнул и толкнул сферу вперед. Скорость полета была смешной по сравнению с молнией Алисы. Шар плыл медленно, величаво. Но стоило ему коснуться мишени... Взрыв был не громким. Он был глухим, утробным, словно в комнате лопнуло пространство. Лавина огня затопила камеру. Красное, густое пламя металось от стены к стене, пожирая кислород. Десятки секунд в комнате бушевал ад, внутри которого, не чувствуя жара, стоял Миша. Собственная сила не обжигает душу. Когда инферно наконец стихло, втянувшись в вентиляцию, открылась картина разрушений. Защитные руны на стенах истерически мерцали, пытаясь восстановить структуру. А мишень... Та самая «неуязвимая» плита треснула. По черному металлу, от края до края, змеилась глубокая, светящаяся раскаленная трещина. Миша опустил руку. Устройство на шее пульсировало острой болью, предупреждая о достигнутом пределе маскировки. Еще чуть-чуть — и защита бы слетела, раскрыв его тайну. Он вздохнул, чувствуя, как адреналин сменяется стыдом. Перестарался. Это было слишком пафосно. Слишком громко. Он вышел из камеры с таким видом, словно натворил бед, а не совершил чудо. — Удивительно! — тут же вспыхнула чистой радостью профессор. Браун подлетела к нему, как намагниченная. Она схватила его за руки, и Миша с облегчением отметил разницу в росте: чтобы заглянуть ему в лицо, профессору приходилось задирать голову, и широкие поля её шляпы смешно тыкались ему в грудь, создавая безопасную дистанцию. — Ты удивительный! — выпалила она, сияя глазами. — Я не шучу. Это... это просто превосходно! — Потрясно... — выдохнул Корсаков, глядя на дымящуюся мишень. — Будь я там, меня бы соскребали со стен шпателем... — Так и есть, — кивнула Алиса. Она стояла рядом и улыбалась той самой довольной улыбкой тренера, чей воспитанник только что нокаутировал чемпиона. — А ты еще ломался. — Я просто... для красоты, — слабо оправдался Миша. — Догадываешься, сколько у тебя очков? — Браун снова подпрыгнула, и её шляпа атаковала нос Миши. — Ну?! Есть идеи? — Боюсь представить... — Двадцать две тысячи триста сорок четыре очка! — провозгласила она так, будто объявляла победителя лотереи. — Чистейший А-ранг! Ты обошел даже сестру! — Слышал, инвалид? — Алиса беззлобно пихнула его локтем. — Теперь ты главная горилла в нашем зоопарке. — Профессор, — деликатно кашлянул Корсаков. — Вы его пугаете. Ему неловко. Он попал в точку. Тактильность Браун зашкаливала. Если Алиса могла хлопнуть по плечу, то Рики нарушала личное пространство с грацией асфальтоукладчика. — Прости! Что же это я... — она отпрянула, осознав, что все ещё держит студента за руки. — Профессиональная деформация! Она тут же выхватила блокнот, бешено начеркала что-то на вырванном листке и сунула его Мише в нагрудный карман. — Позвони мне! В любое время дня и ночи! — Опа... — Алиса удивленно приподняла бровь. — А это законно, профессор? Не рановато для харассмента? — Это неэтично, но чисто научно... — шепотом пояснила Ларионова. — Вы неправильно её поняли. Для неё люди — это ходячие формулы. — В смысле? — Я хочу изучить твою магию! — подтвердила Браун, вибрируя от энтузиазма. — Истинный предел! Структуру плетения! Температуру ядра! — Так у вас же вроде был термометр в камере... — попытался перевести тему Миша, чувствуя, как краснеют уши. — Он испарился! — радостно сообщила Рики. — Датчики просто стекли на пол! Настолько там было жарко! Боже, какое поколение! Дети Ректора — это нечто! Её снова начало заносить. Она принялась нарезать круги по комнате, жестикулируя так активно, что едва не сбила со стола микроскоп. — Я должна встретиться с Ректором! Срочно! Как он вас тренировал? Какая методика? Это же прорыв! Может, он готовит спецотряд? Или новую доктрину обороны? Ох! — её осенило, и она замерла посреди комнаты с поднятым пальцем. — Революция магии! Он готовит революцию, а мы тут сидим! Мозг гениального профессора, видимо, перегрелся от обилия теорий. Глаза Рики закатились, она тихо охнула и начала оседать на пол, как тряпичная кукла. — Я уже жалею, что пошла у тебя на поводу, горилла, — вздохнула Алиса, ловко подхватывая профессора у самого пола, чтобы та не ударилась головой о край пульта. — Поздно, сестра, поздно. — Миша смотрел на это с легким ужасом. — Мы её сломали. — Как же она... перегрелась, — Алиса аккуратно усадила обмякшее тело на стул. — Я охреневаю с этой женщины. — Это нормально, — махнул рукой Корсаков, доставая из аптечки нашатырь. Движения его были отработанными. — Она фанатик. В угоду науке она отказалась от места в «Чёрных Клинках». Живет на кофе и энтузиазме. — Говорят, — добавил другой студент, нервно вытирая пот со лба платком, — если бы она сама проходила этот тест в полную силу, приборы показали бы больше ста тысяч. — Сколько-сколько? — Алиса даже присвистнула. — Сотню? Она настолько монстр? — Вы не знали? Она намеренно занижает свои показатели, чтобы оставаться с нами. Ходят слухи, что она тянет на уровень Магистра. Но официально она просто «странная». Миша смотрел на маленькую фигурку в огромной шляпе. Рики Браун. Первый преподаватель в его новой жизни. Эксцентричная, громкая, падающая в обмороки от восторга, но, судя по всему, смертельно опасная. «С ней будет интересно. Если она нас не угробит», — подумал он. Браун дернулась, вдохнув пары нашатыря, и попыталась вскочить с криком «Революция!», но Алиса удержала её на месте. У Миши от этого калейдоскопа событий и запаха гари начала кружиться голова. Но главное — устройство на шее начало нестерпимо жечь кожу. Блокиратор перегрелся, поглощая избыток Святости, и теперь требовал охлаждения. — Я... мне нужно выйти, — пробормотал он, указывая на дверь и стараясь не морщиться от боли. — В туалет. Срочно. Нужно было умыться холодной водой и проверить, не оставит ли «ошейник» ожогов. Узнав направление, Миша медленно побрел в конец коридора. Голова гудела. Мысли метались, как испуганные птицы. Каким будет обучение? Сможет ли он выжить в этом террариуме? Алиса требует «яркой жизни», но знает ли она цену этой яркости? Остался день. Всего один день до того, как захлопнется ловушка новой жизни. От этой мысли стало физически больно. Миша остановился, схватившись за жилет в районе сердца. Устройство на шее жгло кожу, но боль в груди была глубже. Святость — великая сила, но в последнее время она ощущалась как раковая опухоль, пожирающая носителя. Он сделал шаг, пытаясь отогнать мрак, но мрак ударил в ответ. Это был не страх. Это был Ужас. Животный, первобытный холод, от которого внутренности скручиваются в узел. Угроза нависла не над телом — что-то пришло за его душой. Оно стояло за спиной, дышало в затылок могильным холодом. Миша резко обернулся. Пустой коридор. Солнечные лучи падали на паркет, пылинки танцевали в свете. Никого. Впереди — тоже пустота. Он метнулся к окну, сканируя двор как прожектор. Охранники, студенты, птицы. Обычная жизнь. Никто из них не мог вызвать этот парализующий тремор в коленях. Но чувство нарастало. Мысли путались, превращаясь в вязкий ком. Инстинкт вопил: «Беги!», но ноги сами несли его дальше, вглубь коридора, который вдруг показался бесконечным и чужим. Тени в углах стали гуще. Тишина стала плотной, ватной. Его душу щупали. Ледяные, невидимые пальцы касались краев его сущности, пробуя её на вкус, желая разорвать и поглотить. Впереди, словно приглашая, медленно, с тягучим скрипом приоткрылась дверь неприметного кабинета. Оттуда пахнуло не пылью, а чем-то древним и едким. Это был запах опасности. Запах ловушки. Любой нормальный человек убежал бы. Миша тоже хотел бежать. Но его душа, дрожащая от ужаса, тянулась туда — как мотылек летит на открытый огонь, зная, что сгорит. Он переступил порог. Дверь за спиной захлопнулась мгновенно, без звука. Щелчок замка прозвучал как выстрел в висок. Миша остался наедине со Смертью. Это была обычная подсобка или заброшенный кружковой класс. Круглый стол, пустые шкафы, завядший цветок на подоконнике. Пол был чистым, но комната казалась мертвой. Здесь было темнее, чем должно быть. Свет из окна падал, но не освещал — он тонул в воздухе. Душу зажало в тиски. Давление было таким, что в ушах поплыл тонкий, нарастающий звон — словно где-то далеко бил похоронный колокол. Миша попытался сделать шаг. Тишина. Ни стука трости, ни скрипа подошв. Звук умер. Он оказался в вакууме. В центре этой пустоты, на столе, лежала Книга. Массивная, в переплете из черной, полусгнившей кожи. Металлические заклепки на углах проржавели, но держали конструкцию намертво. От книги не исходил страх, но она притягивала взгляд, как черная дыра. Ноги не слушались, тело потеряло вес, но он шел. Шаг, второй, третий. Опираясь на трость, он подошел к столу и посмотрел вниз. На обложке, вдавленные в гниющую кожу с нечеловеческой силой, горели буквы. Язык был незнаком — резкий, угловатый, злой. Надпись казалась красной не от чернил, а от того, что сама суть букв была кровавой. Миша понял: касаться нельзя. Одно прикосновение — и он исчезнет. Но Книга была лишь приманкой. Истинная причина страха была не здесь. Миша захотел поднять голову, но шея окаменела. Незримая рука давила на затылок, заставляя смотреть в пол, склониться в покорности. Источник был рядом. Прямо перед ним. «Нельзя сдаваться», — прошептала та часть сознания, которую воспитала Алиса. «Нельзя подчиняться тьме. Ни за что». Нечто стояло у выхода и ждало. Оно упивалось его беспомощностью. Миша сжал рукоять трости так, что побелели костяшки. Каждый вдох давался с боем, словно воздух стал ртутью. Дрожь била тело, но воля — закаленная годами боли и безумия — оказалась тверже. Он выживал двадцать лет. Он не умрет в подсобке. С хрустом в позвонках, преодолевая гравитацию ужаса, Миша поднял взгляд. И мир померк. Существо возвышалось над ним черным монументом. Фигуру скрывал тяжелый, бесформенный плащ, сотканный из самой ночи. Ткань не висела — она текла, поглощая свет. Округлые, массивные плечи давили своей тяжестью. Но страшнее всего было лицо. Точнее, то, что его скрывало. Маска-корона. Ржавое железо с острыми, прямыми шипами, уходящими вверх, как терновый венец мученика. И намордник. Нижнюю часть лица закрывала грубая, клепаная пластина, словно созданная, чтобы сдерживать крик — или укус. Тьма под забралом была абсолютной. Там не было глаз. Там была Бездна. Холодная, голодная, разумная Бездна, которая смотрела на Мишу с одной целью: стереть его в пыль. Перед этим монстром А-ранг, магия и Святость казались детскими игрушками. Миша почувствовал себя песчинкой, на которую наступает ледник. — Здоровая… душа, — начал незнакомец. Его голос был хриплым, скрежещущим, словно он давно забыл, как звучат слова, и теперь заново учился ими пользоваться. Паузы между ними были неестественно долгими, заполненными тяжелым, свистящим дыханием. — Ты найден. Мной… найден. Миша хотел спросить, но язык присох к небу. Горло сдавило спазмом животного ужаса. Виноват был не сам человек перед ним, а та вязкая, ледяная аура смерти, которая вытекала из-под его плаща и затапливала комнату. Святость внутри Миши испуганно сжалась в тугой комок. — Ты здоров. Пока… здоров. Наследник… эпохи Царства. — К-кто ты? — наконец выдавил Миша. Собственный голос показался ему чужим и тонким. — Я… кто я… Незнакомец отвел взгляд, и этот жест был на удивление человеческим, полным застарелой боли. Его рука в черной перчатке медленно поднялась к лицу. Кожа ремней на запястье скрипнула, а пальцы с сухим лязгом скользнули по железу намордника. — Я Парсифаль. Меня… зовут… Парсифаль. — Ч-что тебе надо? — Что мне надо… — Парсифаль словно пробовал вопрос на вкус. — Я наблюдал. Смотрел за тобой. Оценивал. Думал. — Это ты был в том переулке? — Миша с трудом поборол желание забиться под стол. — Я наблюдал. — Я чувствовал… взгляд. Весь день. — Нет. Не весь день. Года. Несколько… долгих… лет. Парсифаль начал медленно, мучительно медленно обходить стол. Тяжелый плащ волочился по полу со звуком пересыпаемого песка. Каждый его шаг, глухой и неестественно тяжелый, отдавался в голове Миши ударом молота по колоколу. Бум. Бум. Бум. Миша попятился, пока не уперся бедрами в тумбу. Холод оконного стекла просочился сквозь жилет, но не принес отрезвления. — Наблюдал. Смотрел. Не я… один. — Ч-что?.. — Здоровая душа… она приманивает… порабощенных. Как огонь — мошкару. — Что ты имеешь в виду? — Чума. Парсифаль остановился в трех метрах. Воздух между ними, казалось, стал серым и густым. Незнакомец медленно вытянул правую руку из-под складок плаща. Черная перчатка, перетянутая множеством тугих ремешков, тускло блеснула. Парсифаль перехватил запястье левой рукой и вдруг, с резким, сочным хрустом, вывернул кисть в сторону. Сустав поддался под углом девяносто градусов. Кости должны были превратиться в крошево, связки — лопнуть, но Парсифаль даже не вздрогнул. Его маска-корона осталась неподвижной, а из-под намордника вырвался лишь очередной свистящий выдох. — Я похож на тебя, — Парсифаль произнес это так просто, что Мише стало холодно. — Мы похожи. Каждый… похож. Чума поглощает. Не убивает… нет. Она разбивает. — Ты тоже?.. — Миша не договорил, но Парсифаль понял. — Душа. У нас всё еще есть души. Этого… достаточно. Для Чумы — более чем. — Кто еще наблюдает за мной? — Миша почувствовал, как невидимые взгляды из теней стали почти осязаемыми. — Не помню. Не могу вспомнить. Не чувствую их… теперь. Только ты. — Что тебе нужно от меня? — Ты… ты заражен. Мы все. Чума уже в тебе. Она разрушает, проникает, развращает саму суть. Она внутри личности. Скоро… конец. Теперь ты… завтра? Полночь. Миша оцепенел. Парсифаль не просто знал — он чувствовал этот ритм. Таймер, который тикал в самой глубине сознания Миши, для этого существа был слышен, как бой курантов. Парсифаль медленно поднес вывернутую правую руку к маске. С влажным, тошнотворным хрустом он вправил сустав на место, даже не моргнув. Затем, помогая себе левой рукой, он начал разгибать скрюченные пальцы правой перчатки — медленно, с усилием, с которым разгибают стальные прутья. Кости под кожей щелкали и сопротивлялись. Наконец, он прижал дрожащий указательный палец к виску своей железной короны. — Память. Раз в… определенный промежуток… ты забываешь. Чувства. Эмоции. Лица. Забываешь… это так? Навыки и знания остаются, но… люди исчезают. — Пережитые эмоции, — Миша заговорил сухим, мертвым голосом, будто зачитывал приговор самому себе. Страх отступил, подавленный тяжестью правды. — Чувства, лица, тепло событий… Я забываю всё раз в неделю. Стык вторника и среды. Полночь. — Да, — выдохнул Парсифаль. — Остаются только сухие факты. Голая хроника. — Сухость… — Парсифаль словно пробовал это слово на вкус. — Сухой факт. Скелет без плоти. Это… последствие Чумы. Как твоя нога. Сломанная. Вечно… сломанная. — Как твоя рука, — тихо ответил Миша, глядя на перчатку Парсифаля. Тот посмотрел на свою кисть так, словно видел её впервые в жизни. Взгляд за черным забралом на мгновение стал осмысленным и бесконечно усталым. — Рука… Да. Сломана. Также. Вечно. — Чума разбивает личность на куски, — Миша подался вперед. — Но её можно… можно?.. — Исцелить? — Парсифаль издал звук, похожий на сдавленный смех или кашель. — Лекарство? Нет… его нет. Нельзя исцелиться. Можно лишь отбить… да. Отбросить назад. Это можно назвать лекарством? — О чем ты? Как? — Ты мне нужен. Но ты… ты нужен самому себе. Ты можешь отбить Чуму. Загнать её в угол. Удержать на… начальной стадии. Не дать ей сожрать то, что осталось. — Как?! — Миша почти закричал, вцепляясь в набалдашник трости. — Скажи мне, я сделаю что угодно! — Не помню… — Голос Парсифаля снова стал обрывистым, разум начал ускользать. — Не могу вспомнить… Чума непобедима. Но есть… решение. Способ… Он в моей Книге. Парсифаль опустил взгляд на стол. Книга лежала там, неподвижная и древняя. — Апостол. Мой. В нем знание. — Там есть способ? — Миша посмотрел на гнилую кожу обложки. Парсифаль медленно, почти нежно, провел левой рукой по фолианту. Его движения были похожи на ласку, которой награждают старого, умирающего друга. — Там. Тебе… надо. Она нужна тебе. — Но я не понимаю ни слова из того, что там написано. Это мертвый язык. — Поймешь, — Парсифаль снова посмотрел на Мишу. — Достаточно… просто открыть. Миша сглотнул вязкую, горькую слюну. Его рука, бледная и дрожащая, медленно потянулась к переплету. «Там спасение? Можно остановить этот вечный распад? Не терять себя, не умирать каждую среду?» — эта надежда обжигала сильнее, чем боль в шее от блокиратора. Она стоила любого риска. — Не сейчас! — внезапно рявкнул Парсифаль. Голос его хлестнул, как бич, и Миша испуганно отдернул руку. — Не время. Не здесь. Надо… уединись. Когда будешь один… тогда открой. — Я… я понял. — Помоги… себе. Спаси. Спаси… себя. — Зачем ты помогаешь мне? — Миша набрался смелости и посмотрел прямо в черную бездну маски. — Кто ты на самом деле? Откуда пришел? — Я… я не помню. Не могу… вспомнить… — Парсифаль отступил в тень, и казалось, что тени начали впитываться в его плащ. — Я… заражен. Этот страх, который я излучаю… этот холод… это и есть Чума. Она вытекает из меня. Она во мне… навсегда. — Я найду решение, — твердо сказал Миша, сам удивляясь своей уверенности. — Я постараюсь. — Защити себя. Они скоро… вернутся. — Кто? — Порабощенные. Те, кто сдался. Границы Клетки трещат… они скоро придут… сюда. Никто не знает, зачем, но они голодны. Они хотят вернуться. Святое… Святое Царство не погибло. Оно ждет. Миша ловил каждое слово, каждый хрип. Он пытался сложить эту мозаику из осколков безумия и древней истории, которую мир предпочел забыть. — Они боятся здоровых, — Парсифаль замер у самой двери. — Ты… ты здоровая душа. Обороняйся. Ты в опасности… Михаил. — Они начнут охоту на меня? — Не знаю. Не помню… Парсифаль резко отвернулся. Его шаги снова обрели ту пугающую тяжесть, от которой содрогался пол и звенело в голове. У самого порога он замер, не оборачиваясь. — Я хочу… чтобы ты выжил. Спасись. Останься в живых до нашей следующей встречи. Прошу. Ты… последний, кто помнит вкус Царства. Самый здоровый… из всех нас. Михаил… так? Парсифаль на мгновение повернул голову. Тьма под маской-короной дрогнула, подернулась рябью, словно он пытался сфокусировать взгляд сквозь толщу веков. Миша молча кивнул. Увидев этот жест, Парсифаль тут же отвел глаза, словно не в силах выносить свет живой души. — Михаил… Фигура Парсифаля вдруг неестественно дернулась, поплыла, теряя четкость контуров, и в одно мгновение рассыпалась клубами тяжелого, жирного черного дыма. Дым не поднялся вверх — он ударился о паркет, растекся маслянистым пятном и растаял в воздухе, не оставив после себя ни запаха гари, ни единой пылинки. Миша остался в абсолютной, звенящей тишине. Кабинет снова стал обычным: завядший цветок, пыльные шкафы, дневной свет. Но на столе всё так же лежала Книга. На гнилой, потрескавшейся коже обложки начали проступать буквы. Они наливались багровым, пульсирующим светом, пока не стали четкими и понятными, врезаясь в память: «АПОСТОЛ ИМЕНИ ПАРСИФАЛЯ ПЕТЕРМАНА, ПОДЧИНИВШЕГО СМЕРТЬ»***
Шестьсот тридцать семь лет назад на южных землях, там, где сейчас раскинулись территории Конфедерации, не было магии. Там процветало нечто иное. Могущественное, огромное и пугающе совершенное Святое Царство. Оно было средоточием всех душ мира. Под руководством загадочного Владыки духовные люди управляли реальностью, двигали прогресс и познавали законы бытия. Святость была недосягаемым небом, по сравнению с которым магия казалась лишь жалкой искрой в луже. Душа в разы сильнее маны — этот постулат Ректор вбивал Мише в голову с детства. Обычные маги могли лишь мечтать о том, чтобы коснуться уровней «Небесного Сада», высших чинов Царства. Но от того величия остались лишь крупицы. Миша так и не узнал, кем был Владыка и как на самом деле выглядел Сад. Всему виной был Хаос, вспыхнувший в 1313 году. События той эпохи остались незаживающим шрамом на теле мира. Чума. Она пришла не за телами, а за душами. Она развращала святых, разбивала их личности, превращая праведников в безумцев. Миша до сих пор помнил строки из рукописи одного мага, который повесился вскоре после завершения своего труда. Его записи пробирали до костей: «Каждая душа, — писал он, — от нищего монаха до великих магистров Сада, сошла с ума. Города полыхали. Они убивали друг друга с улыбками, они превращали святые обряды в такие извращенные пытки, что ни один темный чернокнижник не сравнится с ними в жестокости. Послов-магов в столице вырезали до единого. К границам принесли десятки их голов, развешанных на теле окровавленного монаха. Он шел, пританцовывая и смеясь, наслаждаясь своей ношей… Тогда мир понял: пришла беда». Толпы испуганных беженцев хлынули на земли магов, а следом за ними — армия Развращенных. Безумцы в сияющих доспехах рубили всё живое с ледяной яростью. Это был не захват земель, а геноцид. Война за выживание стала самой кровавой в истории человечества. Двенадцать лет маги захлебывались в собственной крови под натиском тех, кто когда-то нес свет. А потом, в 1325 году, армии остановились. И исчезли. — Они испарились, — говорил Мише Ректор, и в его голосе всегда звучало недоумение. — Генералы докладывали, что сожженные города пусты. Разведка не видела отступления. Армады рыцарей-храмовников, гигантские летающие корабли… их невозможно скрыть. Но их не было. Исчезло всё Царство. Буквально. Ни поселений, ни жителей, ни руин. На месте величайшей цивилизации остались девственно чистые поля, леса и горы. Словно ластик стер человечество с лица земли. По сей день семьдесят процентов бывших территорий Царства остаются нейтральными — ныне их называют Пустошами Сияющих Равнин. Святое Царство ушло в небытие, оставив после себя лишь горстку выживших «здоровых», которые успели сбежать далеко за границы. Но со временем Чума догнала и их: каждый из них обезумел, был убит и забыт. Смутное время закончилось, но правда была погребена под пеплом. Цитадели магов приложили огромные усилия, чтобы мир забыл ужас тех лет. Конкордиум — нынешняя столица — по слухам, был построен прямо на месте столицы Царства. Многие факты были скрыты, многие рукописи уничтожены пламенем Смуты. Сообщество магов — Конкордиум-Цитадель — приложило огромную работу, чтобы в мире не вспоминали страшные события. Эта организация стала главным цензором истории, выжигая любое упоминание о том, что Святость когда-то правила миром. Для них Святое Царство — это не потерянный рай, а опасная аномалия, которая должна оставаться в небытии. Миша сидел за столом в своей комнате, погруженный в полумрак. Единственная лампа выхватывала из темноты гнилую кожу обложки. «Апостол имени Парсифаля Петермана…» Он осторожно прикоснулся к переплету, и пальцы тут же пронзило статическим разрядом. Книга казалась неестественно тяжелой, будто в этот узкий фолиант были закованы не только знания, но и весь свинец двенадцати лет кровавой войны. Стоило Мише положить ладонь на обложку, как его собственная Святость внутри отозвалась тягучим, предостерегающим гулом. Книга вибрировала в унисон с его душой, словно признала в нем своего законного владельца. Или свою следующую жертву. Парсифаль не просто выжил. Он пришел из того самого «исчезнувшего» Царства. Он был живым мертвецом, осколком Смуты, который принес Мише надежду… или окончательный приговор. Миша тяжело вздохнул и отодвинул «Апостола» на дальний край стола, в тень, подальше от света лампы. Затем, подумав секунду, он открыл нижний ящик, выгреб оттуда стопку старых конспектов и аккуратно уложил фолиант на самое дно. Сверху легли безобидные тетради по теории эфира. Когда ящик задвинулся, Миша почувствовал странное облегчение, смешанное с тревогой. С этого момента мир вокруг него изменился навсегда. Новая глава его жизни действительно обещала быть яркой — именно так, как хотела Алиса. Яркой и смертельно опасной, как огонь Святости, запертый теперь в ящике его письменного стола. На следующий день после визита в Академию Миша сидел за рабочим столом в их новой квартире. Коробки с вещами стояли нераспакованными башнями по углам — сил заниматься бытом не было. Он писал. Грифель карандаша с шуршанием бегал по бумаге. Миша изредка бросал взгляд на нижний ящик стола, где под стопкой старых конспектов лежал «Апостол». Он не рисковал доставать его сейчас. Пока рано. Но само знание, что там, в темноте, лежит ключ к спасению, заставляло сердце биться чаще. Никто — ни Ректор, ни историки Цитадели — не знал правды о Смуте. Вся информация исчезла вместе с носителями. А у Миши теперь был первоисточник. Но сейчас читать было нельзя. Миша отложил дневник с мыслями в сторону и пододвинул к себе другой — толстый том в твердой, потертой обложке, разбухший от вклеенных заметок и стикеров. Это была его «внешняя память». Парсифаль был прав. Раз в семь дней, в ночь со вторника на среду, Чума забирала свою дань. Она стирала лица, эмоции, чувства. Сухие факты оставались — он помнил имена, даты, теорию магии. Но он забывал тепло. Забывал, как смеялась Ксюша, забывал вкус первого поцелуя, забывал гордость в глазах Алисы. Эта пытка длилась с пятнадцати лет. Бесперебойно. Неумолимо. Миша методично, как бухгалтер, описывал прошедшую неделю. Браун и её фанатизм. Битрокс и его выгорание. Встреча в подсобке (о Парсифале он написал иносказательно, шифром, который поймет только он сам). Если новый Миша завтра утром прочитает: «Ты признался ей в любви», он не почувствует ничего, кроме пустоты. Но он хотя бы будет знать, почему это сделал. Чума. Едкая, непонятная сила, пожирающая душу. Сначала она забрала тело: в семь лет его левая нога превратилась в бесполезный кусок мяса и костей. Затем она пришла за разумом: в пятнадцать лет началась эрозия памяти. Финал был известен. Ректор высчитал всё с точностью вивисектора. Двадцать пять лет. У Миши осталось пять лет. Потом — безумие, развращение, смерть. Судьба всех носителей Души в этом мире. Один на миллион, и все обречены повторить сценарий 1313 года. Миша дописал абзац про Алису. Рука дрогнула. Он посмотрел на часы. 23:30. Полчаса до казни. У него затряслись руки. Карандаш с хрустом сломался, оставив на бумаге жирный, рваный след. Вместо итога недели он вывел крупными, пляшущими буквами одну-единственную фразу, которой заканчивалась каждая глава его жизни: «СПАСИТЕ МЕНЯ ОТ ДУШИ». Он отшвырнул обломок карандаша и закрыл лицо ладонями. Отчаяние накатило черной волной. Душа ныла, скулила внутри, требуя выхода, требуя разрушения. Это была пытка, изощреннее любой магии. Как он удумал учиться в Академии? Как он собирается жить среди нормальных людей, когда он — бомба с часовым механизмом? Даже Ректор, умнейший человек Конфедерации, оказался бессилен. А Парсифаль... Его слова давали надежду, но какую? «Отбить Чуму». Никто в Царстве не смог. Почему должен справиться калека-первокурсник? — Миша... — тихий голос Алисы вырвал его из бездны. Теплые руки обняли его со спины, обвив плечи. Она прижалась щекой к его затылку, заземляя, возвращая в реальность. — Я не могу понять, насколько тебе больно, — прошептала она. — Но моя задача — быть твоей памятью, пока ты не вернешь свою. Я рядом. Я сделаю всё, чтобы ты пережил эту ночь. Ты мне веришь? — Знаю... — глухо ответил Миша, не отнимая рук от лица. Ему было стыдно за свою слабость. — Со мной, твоими заумными дневниками и этой твоей... упертостью мы решим проблему. Слышишь? Никогда не сдавайся. А то врежу. Врежу на следующей неделе, и на следующей тоже. Буду бить, пока не вспомнишь, за что. Усёк? Миша судорожно выдохнул и наконец опустил руки. Алиса не отпускала его. Она держала его крепко, словно боялась, что если разожмет объятия, его душу просто вырвет из тела. Только она и Ректор знали, насколько он хрупок. Цветок, гниющий изнутри. Остаток времени они провели в странном, зыбком спокойствии. Алиса болтала о какой-то чепухе — о шторах, которые надо купить, о дурацкой шляпе Браун, о том, что Корсаков наверняка ябеда. Миша слушал, кивал, цепляясь за её голос, как утопающий за трос. Дневники лежали на столе. Ссылки, заметки, факты — всё было готово для «загрузки» новой версии Михаила Симонова. — Готов? — спросила Алиса. Её голос дрогнул. Она сидела напротив, сжав его ладони в своих, и смотрела на него с такой тоской и любовью, что Мише стало физически больно. Она волновалась. Она всегда волновалась, что однажды он просто не проснется. Или проснется другим. Миша посмотрел на часы. Секундная стрелка рубила циферблат. 23:59:50. — Готов, — соврал он. Он откинулся на спинку стула и посмотрел прямо в глаза сестре. Он запоминал её лицо. Изгиб бровей, шрамик на подбородке, тревогу в глазах цвета стали. Через десять секунд он забудет это. Забудет Ксюшу. Забудет Браун. Забудет страх перед Парсифалем. Связи в мозгу начнут рваться, как перегоревшие нити лампочек. Тик. Тик. Тик. В голове была лишь одна мысль, один беззвучный крик, обращенный в пустоту: «Спасите меня от души. Прошу. Умоляю». Часы пробили полночь. Мир моргнул. Время истекло. Тьма вырвалась наружу не из углов комнаты, а изнутри него самого. Мир моргнул, и реальность поплыла, как воск на огне. Рядом с Мишей больше не было Алисы. На стуле сидела бесформенная, переливающаяся нефтяным блеском Сущность. Черный дым, имитирующий жизнь. Миша знал, что это галлюцинация, побочный эффект распада, но от этого было не легче. Перед глазами, как на перемотке, пронеслась вся жизнь прошедших семи дней. Каждый момент — смех Ксюши, запах гари в лаборатории, тяжелые шаги Парсифаля — всё это вспыхнуло ярким пламенем и тут же начало плавиться. Краски смешались в грязную, мыльную кучу. Звуки превратились в белый шум. За какие-то жалкие секунды драгоценные воспоминания обратились в серый мусор. Значимость прожитых дней упала до нуля. А затем пришла Она. Едкая, полужидкая тьма заполнила черепную коробку. Миша физически чувствовал, как черная сфера в его сознании расширяется, вбирая в себя остатки памяти, перемалывая их и растворяя без остатка. Щелк. И осталась только дыра. Звенящая, холодная пустота в груди, напоминающая, что он опять потерял что-то жизненно важное. Морок спал. Миша посмотрел на девушку, сидящую напротив. Он удивился. Она была красивой. Взрослая, с правильными чертами лица, с острым, колким взглядом, который сейчас был затуманен глубокой, неестественной печалью. Она смотрела на него так, словно у неё умирал кто-то близкий. Он знал факты: это Алиса. Сестра. Защитница. Но он не чувствовал к ней ничего. С тем же успехом это могла быть случайная попутчица в поезде. — Миша, ты меня узнаёшь? — спросила она, наклонившись к нему. Голос её дрожал. — Я Алиса. Твоя лучшая подруга. Мы знакомы очень-очень давно. — Да, ты Алиса… — неуверенно согласился он. Слова звучали сухо, как песок на зубах. Он перевел взгляд на свою руку — она тряслась, как осиновый лист на ветру. — К-как пусто… Это ощущение разъедало его заживо. Он в панике попытался нащупать внутри хоть что-то теплое. Хоть одно лицо, один голос. Ничего. После пятнадцатилетия — сплошная черная стена. Словно он прожил последние пять лет в вакууме, в одиночной камере. Он бывал в городах, говорил с людьми, любил и ненавидел — но всё это исчезло. Это ощущение разрывало душу. — Миша, послушай, — Алиса аккуратно взяла его холодную, трясущуюся ладонь в свои горячие руки и заставила посмотреть ей в глаза. — Ты должен прочитать свои записи. Ты давал себе клятву. Помнишь? Записи. Дневники. Эту задачу он помнил — она была вбита в подкорку как инстинкт. Толстые тома лежали на столе в ряд, как надгробия прожитых недель. Мише было физически больно даже смотреть на их обложки. Какой толк? Какой смысл читать, если он всё равно не вспомнит вкус этих эмоций? Какой смысл жить, если ты — решето, сквозь которое утекает время? Но Алиса держала его руку. Она была якорем. Крепко сжав её пальцы, Миша, еле сдерживая тошноту от бессилия, открыл самый свежий дневник. Он начал читать. Сначала медленно, потом — взахлёб. Он глотал страницы, как воздух. Глаза бегали по строчкам, выхватывая имена, даты, факты. «Ксюша — спасена. Эмоция: облегчение, но и равнодушие». «Браун — профессор, гений, фанатик». «Парсифаль — страх. Угроза. Надежда». Он строил себя заново. Кирпичик за кирпичиком. Все это время Алиса сидела рядом. Она не отпускала его руку, иногда тихо добавляя детали, словно рассказывала незнакомцу сказку о его собственной жизни. Сотни страниц за пару часов. Миша впитывал информацию, закреплял факты гвоздями в пустой комнате своего разума. Пытался симулировать чувства, которых не было. Он не заметил, как от страха и напряжения прильнул плечом к Алисе. Она тут же обняла его — крепко, до хруста ребер, и начала гладить по голове, укачивая, как ребенка. За окном серело. Наступало утро среды. Дневники закончились. Память — сухая, протезная память — была восстановлена. Взгляд Миши упал на нижний ящик стола. Он не помнил, как клал туда Книгу. Но он помнил запись о ней. Ссылка на последней странице была обведена красным. Миша посмотрел на темное дерево ящика и смог идеально, с пугающей точностью, смоделировать тот животный ужас, который он, прошлый Миша, испытал при встрече с монстром. Нужно было открыть. Найти способ. Отбить Чуму. — Не сейчас, — прошептал он. Он морально не выдержал бы. Не сейчас, когда душа изранена процедурой стирания. Через минуту он почувствовал, как по щеке поползла горячая слеза. Потом еще одна. Скоро он умрет. Пять лет — и финал. «Так ли это плохо?» — мелькнула предательская мысль. В теплых объятиях Алисы он не мог думать иначе. Он чувствовал себя слишком жалким. Хрупким. Надоедливым балластом. Чума уничтожала его личность, и верить в спасение сейчас, глядя на рассвет пустыми глазами, было невыносимо трудно.
