В зеркале и наяву

Я стояла посреди своих покоев, ощущая под пальцами прохладный тяжелый шелк нового платья. Вечерний прием. Еще один спектакль. Я уже мысленно перебирала маски, которые можно будет надеть сегодня: отстраненная учтивость, легкая насмешка, холодная вежливость. — Потянитесь пожалуйста, — тихо сказала Брунга, ее пальцы ловко управлялись с рядом мелких пуговиц и завязок на моей спине. Я машинально сделала мелкий шаг, подчиняясь, мысли уже были где-то далеко. На предстоящем совете. На его взглядах через стол… И тут в дверь постучали. Ровно три отрывистых удара. Слишком… уверенно. Я встретилась глазами с Брунгой в зеркале. В ее взгляде мелькнуло то же вопросительное удивление, что бушевало у меня внутри. Кто осмелился? Срочное донесение? — Войдите, — бросила я через плечо. Дверь открылась. И в зеркале, вместо солдата я увидела его. Тай. Он стоял на пороге, заполняя собой весь проем. Без свиты. Без предупреждения. В его темных глазах горел тот самый огонь, который я старалась не замечать на советах. Приказной, непроницаемый. Брунга, не сводя с него глаз, мгновенно присела в почтительном реверансе. Я же медленно, очень медленно, повернулась к нему всем телом. Шелк платья шепотом зашуршал вокруг моих ног. — Ваше высочество? — мой голос прозвучал ровно, вежливо, как и полагалось. Но внутри все сжалось в тугой, трепещущий комок. Его взгляд скользнул по мне, от волос, уложенных служанкой, до не полностью застегнутого платья, и задержался на открытой спине. Он сделал шаг внутрь, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. — Брунга, можешь быть свободна, — произнес он, не отрывая глаз от меня. Его тон не допускал возражений. Служанка, не поднимая головы и не проронив ни слова, скользнула к двери и вышла, оставив нас одних в внезапно ставшей огромной и невыносимо тихой комнате. Звук защелки прозвучал, как приговор. Я осталась стоять, чувствуя, как спину, открытую прохладному воздуху, начинает обжигать от одного только его взгляда. Он медленно шел ко мне. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в моих висках глухим стуком. — И кто же мне теперь поможет одеться? — сорвалось с моих губ. Голос, к моему ужасу, дрогнул на последнем слоге, выдав то напряжение, которое свело мышцы в железные жгуты. Он не ответил. Просто подошел вплотную, остановившись у меня за спиной. Я почувствовала его тепло, его дыхание на своей шее. Весь мир сузился до пространства между его грудью и моей обнаженной спиной. — Я, — прозвучало прямо над моим ухом, низко и так тихо, что это было скорее вибрацией в воздухе, чем словом. И тогда я почувствовала его руки. Большие, сильные. Они легли на мою спину, чуть ниже открытого застежками платья, ладонями к коже. Горячие. Твердые. Невероятно нежные. Я едва сдержала вздох, когда его большие пальцы вжались в напряженные мышцы у позвоночника. — Но сначала, — его голос был густым, как мед, и так же сладко обволакивающим, — помогу раздеться. Его пальцы нашли первую пуговицу. Маленькую, жемчужную. Он расстегнул ее. Потом следующую. Медленно, с непереносимым, сладкой медлительностью. Каждое прикосновение его пальцев к ткани, которая в тот миг прилегала к моей коже, было как прямое прикосновение ко мне. Я слышала тихий шелест, чувствовала, как платье, только что облегавшее меня как вторая кожа, начало терять форму, обещая соскользнуть. Он развязал последнюю завязку. Его руки плавно двинулись к моим плечам, скользнули под тонкие бретельки лифа. Шелк зашуршал, покорный его прикосновениям, и медленно, сантиметр за сантиметром, платье начало сползать вниз. Он не торопил. Он позволял ткани ласкать мою кожу на прощание, позволял мне почувствовать весь трепет этого момента обнажения не просто тела, а чего-то гораздо большего. Я стояла, не в силах пошевелиться, пока тяжелая масса шелка не опустилась до моих бедер и, наконец, с мягким шуршанием упала к моим ногам, образовав вокруг ступней темное озеро. В комнате стало прохладнее, но жар, исходящий от Тая, с лихвой компенсировал это. Я осталась в одном лишь тонкой нижней юбки и корсете, который теперь казался невероятно стесняющим движение. Его руки вернулись на мои плечи, уже на голую кожу. Большие пальцы принялись совершать медленные, гипнотические круги у основания шеи, разминая внезапно накопившееся там напряжение. Я невольно откинула голову назад, позволив ей коснуться его груди. Губы сами собой приоткрылись, выпуская тихий, предательский стон. — Тисс, — прошептал он, и в этом одном слове было все. Признание. Жажда. И вопрос. Последний барьер перед падением. Я повернулась к нему. Медленно, внутри кружащегося облака сброшенного платья. И увидела его лицо. Никакой надменности, никакой привычной холодной маски. Только чистая, нефильтрованная интенсивность чувств. Его глаза, темные и горящие, бежали по моему лицу, читая в нем каждый отклик, каждую тень сомнения. Не говоря ни слова, я подняла руку и коснулась его щеки. Он наклонился, прижался губами к моей ладони. Это было так просто и так оглушительно. Все слова, все споры, остались где-то там, за порогом этой комнаты. Здесь и сейчас существовали только его руки на моей коже, его дыхание на моих губах и этот тихий гром, грохочущий у нас в крови. Его губы нашли мои. Сначала это было просто прикосновение, вопрос, начертанный на моей коже. Изучающий, неспешный. Он пробовал вкус моего дыхания, форму моего рта, как будто читал по ней самую сокровенную карту. Я ответила медленно, позволив теплу разлиться от точки соприкосновения по всему телу. А потом этот поцелуй вспыхнул. Нетерпение, долго сдерживаемое, прорвало плотину. Его язык нашел мой, и мир сузился до жара, до влаги, до этого глубокого, удушающего единения. Я стонала в его рот, мои руки, дрожа от нетерпения и слабости, потянулись к его одежде. Я теребила застежки его камзола, пытаясь отыскать знакомые пряжки, но пальцы не слушались, были ватными и неумелыми. Он почувствовал мою борьбу и прервал поцелуй, но не для того, чтобы отстраниться. Его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. — Позволь мне, — прошептал он, и его руки мягко, но неоспоримо развернули меня к огромному зеркалу. Я увидела нас. Его высокого, темноволосого, все еще облаченного в черный бархат стоящего позади. И меня с распущенными, уже растрепавшимися волосами, с губами, покрасневшими от его поцелуев, в полуразвязанном корсете и тонкой юбке. Стыда не было. Был только трепет. Его руки легли мне на плечи, а взгляд в зеркале встретился с моим. Он не отводил глаз, пока его пальцы скользили вниз. Нежно, почти благоговейно, он изучал изгибы моего тела. Его ладони обошли мою шею, скользнули по ключицам, остановились на груди. Через ткань корсета его большие пальцы нашли соски, и они немедленно затвердели, отозвавшись острым, сладким уколом где-то глубоко в животе. Я ахнула, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. Не торопясь, не сводя с меня взгляда в отражении, он принялся за шнуровку корсета. Каждое движение его пальцев ослабляло стягивающую хватку, освобождая дыхание, а с ним и что-то внутри меня. Ткань с шелестом упала на пол, к груде шелка платья. Его руки обхватили мою грудь уже без преград, кожа к коже, и я зажмурилась от нахлынувшего ощущения. Он ласкал ее, взвешивал, а его пальцы снова играли с чувствительными сосками, заставляя меня выгибаться навстречу. Потом его руки опустились ниже, к нижней юбки. Он стянул одним точным движением, и последний слой ткани соскользнул с моих бедер, упав к ногам. Я стояла перед ним, перед нами в зеркале полностью обнаженная. Воздух ласкал кожу, но его взгляд был горячее любого прикосновения. Мне не хотелось прикрываться. Наоборот, я выпрямилась, позволив ему видеть все. И в его взгляде не было простого вожделения. Там было восхищение. Одобрение. Жажда. Он наклонился, прижал губы к моему плечу, и я почувствовала, как он снимает с себя камзол, слышала звон отброшенных пряжек. Теперь он был в одних штанах, и жар его тела через тонкую ткань обжигал мне спину. Его руки снова вернулись ко мне, уже без преград. Одна осталась на груди, лаская, кружа вокруг соска, а другая поползла вниз. Он гладил мой живот, бедра, и каждый мускул под его ладонью вздрагивал и пел. И тогда его пальцы нашли то, что искали. Мягкие, влажные складки между моих ног. Я вздрогнула, когда он прикоснулся, но не отпрянула. Наоборот, сама потянулась навстречу. Его пальцы скользнули глубже, легко, естественно, утонув в горячей влаге, которую я не могла сдержать. Он нашёл нежный, трепещущий бугорок, и ласковое, точное движение его пальца заставило меня вскрикнуть. — Тай… — это было больше стоном, чем именем. Мои ноги подкосились, и я откинула голову назад, тяжело положив ее на его сильное плечо, глядя на потолок сквозь пелену набежавших слез. Все мое существо сконцентрировалось там, в точке, где его пальцы творили тихую, сладкую магию, раскачивая меня на волнах нарастающего, невыносимого возбуждения. — Смотри, — его голос, низкий и хриплый, прозвучал прямо в ухо, обжигая мочку горячим дыханием. — Смотри в зеркало. Не отводи взгляд. Мое отражение было смутным, расплывчатым от влаги в глазах, но я повиновалась. Увидела свое запрокинутое лицо с полуоткрытым ртом, его темную голову у своего плеча, его сильные руки на моем теле. И тогда он двинулся. Один палец, смазанный моей собственной влагой, легко, без сопротивления, проскользнул внутрь меня. Я резко вдохнула, выгнувшись в спине дугой, и в этом движении ясно, до боли остро почувствовала его возбуждение, твердое и горячее, упирающееся мне в ягодицу через тонкую ткань штанов. Контраст был невыносим, нежная, исследующая нежность внутри и эта сдерживаемая, угрожающая сила снаружи. Его палец начал двигаться, медленно, вымеряя каждую складку, каждую трепещущую внутреннюю стенку. Потом к нему присоединился второй, и они уже вдвоем наполнили меня, растягивая, принося чувство глубокой, почти болезненной полноты. Он ускорил движение, ритм стал глубже, увереннее, и я не могла сдержать сдавленных стонов, вырывавшихся с каждым его толчком. А другая его рука… Боги, эта рука была везде. Она сжимала и ласкала мою грудь, большим пальцем проводила по соску, заставляя его гореть огнем. Она скользила по моему животу, впиваясь пальцами в кожу бедра, возвращалась, чтобы обнять мою талию, прижимая меня к нему еще крепче. И он говорил. Шептал в самое ухо, прерываясь между поцелуями в шею и плечо. — Какая ты красивая… Тисс… Я так долго ждал… — его губы коснулись кожи под ухом. — Так долго мечтал это видеть. Чувствовать. Такая нежная… вся дрожишь для меня. От его слов по коже бежали новые мурашки, смешиваясь с мурашками от прикосновений. Каждое признание, каждый тихий, хриплый слог затягивал петлю возбуждения у меня в животе еще туже. Я не могла ответить. Язык стал тяжелым и непослушным. Я могла только стонать, кивать, тереться головой о его щеку, умоляя без слов не останавливаться, продолжать, сломать эту хрупкую пленку, что все еще отделяла меня от неистовства. Его пальцы внутри меня двигались сильнее, глубже, нащупывая какую-то точку, от которой все внутри вспыхивало белым огнем. Я закричала, мое тело напряглось как тетива лука. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе прозвучала темная, торжествующая нежность. — Видишь, как ты отвечаешь мне? Это все… только для меня. Его слова были последней каплей. Петля затянулась. Волна нарастала где-то в самом основании позвоночника, готовая вот-вот прорваться и смыть все. Я смотрела в зеркало, но уже почти ничего не видела, захлебываясь этим накатом, полностью отданная на волю его рук, его голоса, его воли. Она накрыла меня не волной, а целой вселенной, взорвавшейся где-то в глубине. Языки белого, ослепительного пламени выжгли все мысли, оставив только чистое, животное ощущение. Я выгнулась так сильно, что, казалось, хрустнули позвонки, и глухой, протяжный стон вырвался из самой глотки. Мое тело, не подчиняясь мне, судорожно сжималось вокруг его пальцев, влажные внутренние мускулы цепко обхватывали их, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Он не остановился. Наоборот, его движения стали еще более… целенаправленными. Не такими быстрыми, но невероятно чуткими, ловящими каждую последнюю судорогу, каждый отголосок конвульсии внутри меня, чтобы продлить ее, углубить, выжать из моего тела каждую каплю этого ослепляющего наслаждения. Он прижимал меня к себе сильнее, всей грудью к моей обнаженной спине, одной рукой крепко обхватив меня за талию, чтобы я не рухнула. Ног я не чувствовала. Они были ватными, отчужденными. Весь мир сузился до точек контакта: его пальцы, все еще внутри меня, теперь движущиеся медленно, почти лениво; его рука, тяжелая и горячая на моем животе; его губы, прижатые к моему виску; и его возбуждение, все еще твердое и требовательное, давящее на меня постоянное напоминание, что это еще не конец. Я дышала, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь поймать воздух, который, казалось, стал густым и сладким. Тело обмякло, повисло на его сильных руках, полностью отданное, безвольное. В ушах звенело, а в зеркале плыло мое собственное отражение с закрытыми глазами, с выражением блаженной, опустошенной истомы на лице. — Вот так… — прошептал он, и в его голосе слышалась грубая, мужская удовлетворенность, смешанная с чем-то более мягким. — Вот так. Ты вся… вся в моих руках. Он медленно, нежно вынул пальцы, и я почувствовала, как по моим внутренним поверхностям пробежала легкая, пугающая пустота. Но прежде чем я успела это осознать, его руки развернули меня. Резко, но бережно. Я с трудом устояла на слабых ногах. Его глаза горели теперь с новой силой. Удовлетворение сменилось голодом, который только подогрелся увиденным. Он смотрел на мое опустошенное, покорное лицо, на грудь, вздымающуюся в попытке отдышаться, и его выражение говорило яснее слов: «Ты моя. И это только начало». Его руки поднялись к застежкам своих штанов. Звук расстегивающегося ремня, шелест ткани все это было невероятно громким в тишине комнаты, нарушаемой лишь нашим прерывистым дыханием. Он направил меня к большой кровати, покрытой прохладным шелком, и в этом движении не было ничего, кроме безоговорочной власти и нежности, смешавшихся в один густой коктейль. Его губы нашли мои снова, прежде чем я успела понять, что легла на спину. Этот поцелуй был другим, властным, утверждающим, но в самой его глубине таилась та самая трепетность, что заставляла мое сердце сжиматься. Я ответила ему, обвивая его шею руками, впуская его вкус, его дыхание глубже в себя. Отголоски оргазма еще сладостно пульсировали где-то внутри, делая каждое прикосновение гиперчувствительным, каждый нерв оголенным. Он поднялся надо мной совершенно обнаженный. Сильный, атлетичный, прекрасный в своей мужской, почти варварской мощи. Свет скользил по рельефу его мышц, подчеркивая каждую линию. И его возбуждение, полное, тяжелое, пугающее и манящее, было теперь видно без преград. Он навис надо мной, и его губы снова отправились в путь. Они не спешили. Они исследовали. Касались уголков моих губ, скользили по линии челюсти, опускались по шее, задерживались в ямочке ключицы. Каждый поцелуй был горячим, влажным клеймом, каждое прикосновение языка к коже заставляло меня вздрагивать и выгибаться навстречу. Он спускался ниже, лаская губами соски, которые моментально затвердели снова, отзываясь на прикосновение новой, уже знакомой болью-наслаждением. Его путь продолжался вниз по животу, и я закусила губу, предвкушая, но он обогнул самую чувствительную зону, оставив ее томиться в ожидании, и принялся целовать внутреннюю сторону бедер. Эта нежность была пыткой. Сладостной, невыносимой. И все это время его член, горячий и твердый как сталь между моих ног, упирался в самую чувствительную, еще влажную и трепещущую от недавнего шторма плоть. Это было постоянное обещание, напоминание о том, что главное впереди. Наконец, он поднялся, вернувшись ко мне лицом к лицу. Его глаза в полумраке были темными безднами, полными решимости и чего-то еще… чего-то похожего на благоговение. Он разместился между моих раздвинутых бедер, и я почувствовала, как округлый, горячий кончик его члена коснулся входа, уже такого податливого и готового для него. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но так, что спорить было невозможно. Я смотрела. Захваченная его взглядом, я видела каждую тень на его лице, когда он начал входить. Медленно. Невыносимо медленно. Он растягивал меня, заполняя пустоту, которую сам же и создал. Глубокая, всепоглощающая полнота, которая заставила воздух застрять у меня в груди. Я обхватила его шею руками крепче, притягивая его к себе, желая стирать любое расстояние, любую прослойку воздуха между нашими телами. Он вошел полностью, и мы оба замерли на мгновение, сраженные силой этого соединения. Его лоб упал на мой, дыхание сплелось в одно целое. В этом была какая-то древняя, вневременная правда, перед которой все наши споры, звания и маски были просто пылью. Его движения из медленных, исследовательских, стали мощными, уверенными толчками. Каждый вход забирал у меня остатки воздуха, вытесняя его в громких, нестыдных стонах, которые рвались из моей груди. Я цеплялась за его плечи, за спинку кровати, теряя связь с реальностью, полностью утонув в ритме, который он задавал. И вдруг он остановился. Вышел из меня. Резкая, холодная пустота заставила меня простонать от протеста и потери. Но он не отстранился. Его руки, сильные и властные, перевернули меня на живот. Мгновение неловкости, уязвимости, спина обнажена, ягодицы приподняты, грудь прижата к прохладному шелку. А потом он снова был со мной. Он вошел сзади, глубже, под другим углом, заставив меня вскрикнуть от нового, почти шокирующего удовольствия. Его руки впились в мои бедра, пальцы вдавливались в плоть, удерживая, направляя, полностью контролируя меня. Он двигался быстрее, уже не сдерживаясь. Каждый толчок отдавался гулким эхом во всем моем истощенном теле. И тогда одна из его рук оставила мое бедро, прошла по моему позвоночнику долгий, жгучий след, заставивший меня выгнуться еще сильнее, и скользнула вниз, между моих ног, туда, где наши тела соединялись. Его большой палец нашел мой клитор, набухший и невероятно чувствительный, и начал рисовать на нем твердые, точные круги. Это было слишком. Слишком много ощущений. Его член, глубоко внутри, его палец, высекающий искры снаружи, его тяжелое дыхание у меня над ухом. Мир распался на вспышки света за закрытыми веками. — Тай! — закричала я, и это было не просто имя, а молитва, проклятие и признание в одном слове. Его рука ускорилась, давление стало идеальным, неумолимым. Волна, которую я думала уже невозможной, поднялась внутри, черная и всепоглощающая. Она нахлынула, сломав все барьеры, выжигая дотла. Я кончила на его члене, судорожно сжимаясь вокруг него, мои внутренности будто обратились в жидкий огонь, и все мое тело взорвалось в немой, продолжительной конвульсии наслаждения. И в этом хаосе моего собственного падения я почувствовала его. Его ритм сбился, стал резким, животным. Его руки впились в меня так, что останутся синяки. Глухой, сдавленный рык вырвался из его груди прямо у моего уха. И он достиг своего пика. Я почувствовала горячие толчки его семени глубоко внутри себя, каждую пульсацию его члена, слившуюся с последними отголосками моих собственных спазмов. Это было поразительно интимно чувствовать, как он теряет контроль, разряжается, наполняет меня. Мы замерли так, он, все еще тяжело дыша, всем весом легонько придавив меня к матрасу, я полностью разбитая, опустошенная и наполненная одновременно. Шелк простыни был прохладным под моим щекой. В комнате пахло сексом, потом и нами. Только теперь до меня дошел звук нашего совместного дыхания, выравнивающегося, и бешеный стук собственного сердца, постепенно замедляющегося. Он медленно, очень осторожно вышел из меня. Пустота снова вернулась, но теперь она была другой. Не неприятной, а… завершенной. Он лег рядом, на спину, одну руку все так же положив мне на поясницу, утверждая связь, которая, казалось, разорвалась бы, если мы перестанем касаться друг друга. Никто не говорил ни слова. Слова были бы лишними, грубыми, они разрушили бы эту хрупкую, новорожденную тишину между нами ту самую тишину после бури, которая теперь наполняла комнату, мягкую, разряженную и бесконечно мирную.