Факт нашей реальности

После ночи, проведённой в ожидании новостей, после леденящего ритуала, который и вправду выжег её изнутри чужими воспоминаниями и острой, щемящей болью в груди, но нить стабилизировалась, мать вышла из криза, Аяхиме чувствовала себя пустой оболочкой. Не в смысле силы — её энергия медленно возвращалась. Она была пуста эмоционально. Выжжена дотла чередой унижений, страха и беспомощности. Она ходила по школе как автомат, выполняя рутину, но её взгляд был обращён внутрь, в ту самую пустоту, которую она носила с собой. Именно тогда он её нашёл. Не в её комнате и не в коридоре. Он просто появился рядом, когда она механически мыла чашку на общей кухне. — Твоя проблема очевидна, — заявил он без предисловий, опираясь о дверной косяк. Он был в обычном тренировочном костюме, но без намёка на игривость. — Ты слишком в себе заперта. Сила, которая только отрицает, рано или поздно отрицает и носителя. Завтра в девять, западный павильон. Не опаздывай. Он исчез, не дав ей возможности ответить или отказаться.

***

Западный павильон оказался не тренировочным залом, а чем-то вроде теплицы-приюта. Воздух здесь был тёплым, влажным и наполненным жизнью: гулом насекомых, щебетом птиц в клетках, тихим повизгиванием, поскуливанием. Пахло сеном, лекарствами, шерстью и чем-то сладковато-гнилостным — запахом ран. Здесь содержались животные, пострадавшие от слабых проклятий или имевшие к ним отношение. Птица с переломанным крылом, покрытым странными, мерцающими пятнами тёмной энергии. Котёнок, дрожащий в углу клетки после встречи с проклятием. Несколько собак, в шерсти которых запутались остаточные нити проклятий, вызывавших зуд и панику. Годжо уже был там, разговаривая с пожилым смотрителем — не-экзорцистом, но человеком с тёплыми, умными глазами и руками, покрытыми шрамами. — Вот ваша помощница на сегодня, — кивнул Годжо в сторону ошеломлённой Аяхиме. — У неё проблемы с контролем. Дайте ей самую хрупкую работу. Ту, где нужно терпение, а не сила. Задание было простым и невозможным. Ей поручили ухаживать за только что поступившим ёжиком. Маленькое колючее существо было на грани истощения, его микроскопическая аура была разорвана соприкосновением с чем-то отталкивающим, и он отказывался от еды и воды. — Твоя задача, — сказал Годжо, стоя над ней, пока она сидела на маленьком табурете перед открытой переноской, — накормить его. Без техник. Без применения энергии вообще. Даже пассивного поля. Ты должна его уговорить. Или просто сидеть, пока он не поймёт, что ты не угроза. — Это… бессмысленно, — прошептала Аяхиме, глядя на дрожащий комочек. — Это и есть смысл, — парировал он. — Твоя сила всё отрицает. А здесь нужно принять. Принять его страх. Его хрупкость. И существовать рядом, не стирая его. Начни с дыхания. Сейчас ты дышишь как снайпер перед выстрелом. Расслабься. Ты же не на поле боя. Она попыталась. Но это было невероятно сложно. Каждый раз, когда её рука в перчатке протягивалась с каплей воды на кончике пальца, её собственное пассивное поле, та самая «тишина», непроизвольно колебало воздух вокруг. Ёжик замирал, шипел, закатывался в тугой, колючий шар. Она чувствовала, как её сила, привыкшая к чётким командам «стереть», «изолировать», «разорвать», бунтовала против этой пассивности. Она ощущала его страх — крошечный, острый, животный — и её инстинкты кричали «устранить угрозу», «устранить слабость». Но угрозой была она сама. — Дыши, — раздавался его голос где-то сзади. Он не стоял над душой, а перемещался по павильону, но всегда был в пределах слышимости. — Чувствуй границу своей кожи. Всё, что внутри — твоё. Всё, что снаружи — мир. Ты не должна стирать мир, пустышка. Ты должна существовать в нём. Как все. Она закрыла глаза, пытаясь сделать то, что он говорил. Сконцентрироваться на границе. Представить, как её внутренняя пустота сжимается, уплотняется, становится не излучением, а просто… частью её, как цвет глаз или группа крови. Это было мучительно. Как удерживать взрыв в закрытой ладони. Прошли часы. Она сидела, иногда меняя позу, иногда просто дыша. Постепенно ёжик, не чувствуя больше этой невидимой, давящей угрозы, начал разворачиваться. Крошечный чёрный нос затрепетал. Аяхиме замерла, боясь пошевелиться. Она протянула палец, на котором висела капля воды, и на этот раз её поле было под контролем. Оно не исчезло полностью — это было невозможно. Но оно стало… тихим. Не наступающим. Ёжик медленно, недоверчиво лизнул каплю. В груди у Аяхиме что-то дрогнуло. Крошечная, тёплая победа. Потом была работа с птицей. Нужно было помочь смотрителю сменить повязку на крыле, удерживая птицу так, чтобы не сломать хрупкие кости и не дать остаточной проклятой энергии с её рук перекинуться на рану. Её пальцы, привыкшие к точным, разрушительным касаниям, теперь должны были быть нежными, чуткими. Она вспотела от концентрации. Годжо молча наблюдал, лишь иногда бросая: «Медленнее. Ты не на дуэли. Ты ассистируешь хирургу». К концу дня Аяхиме была вымотана так, как не бывала после самых жестоких тренировок. Её мышцы ныли не от нагрузки, а от постоянного, неестественного для неё сдерживания. Руки дрожали. Но в глазах, которые с утра были пустыми и потухшими, теперь горела странная, умиротворённая усталость. Она сидела на ступеньках павильона, глядя, как заходящее солнце окрашивает облака в золото, и ёжик, которого она кормила, теперь спал в переноске у неё на коленях, доверчиво свернувшись. Годжо вышел и сел рядом, не слишком близко. Он смотрел вдаль, его профиль в вечернем свете казался менее резким. — Зачем? — тихо спросила Аяхиме, не глядя на него. Голос её был хриплым от молчания и напряжения. — Зачем всё это? Я не стану сильнее в бою от того, что научусь кормить ёжиков. Он не ответил сразу. Потом произнёс, его голос был низким и, как ни странно, лишённым насмешки: — Чтобы твоя пустота не съела тебя саму, пока ты занята другими. — Он повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Было холодное, практическое понимание. — Ты живёшь в режиме постоянного отрицания. Отрицаешь угрозу, боль, долг, даже свои чувства. Но отрицание — это тоже форма агрессии. Агрессии против реальности. И против себя. Рано или поздно оно обращается внутрь. И тогда ты становишься проклятием для самой себя. Хрупкие вещи, — он кивнул в сторону павильона, — они как лакмус. Они показывают, где проходит твоя граница. Где заканчивается «я» и начинается «другой». Если ты не научишься чувствовать эту границу, однажды ты сотрёшь саму себя, даже не заметив. Он встал, отряхнулся. — Завтра придёшь сюда же. Будешь учить ту глупую птицу с перебитым крылом есть с руки. Это сложнее. И он ушёл, оставив её сидеть с спящим ёжиком на коленях, с его словами, висящими в тёплом вечернем воздухе. Аяхиме смотрела на маленькое колючее существо, чувствуя его доверчивый, беззащитный вес. И впервые за долгое время её собственная внутренняя пустота не казалась ледяной и всепоглощающей. Она казалась… просто пространством. Пространством, в котором можно существовать. Не сражаться с миром. Не стирать его. А просто быть его частью. Сложной, колючей, опасной частью, но частью. Она осторожно погладила ёжика по спинке кончиком пальца, сдерживая даже малейший импульс силы. Он во сне потянулся. И на её губах, сама собой, возникла слабая, усталая, но настоящая улыбка. Урок был окончен. И, возможно, это был самый важный урок, который кто-либо мог ей дать. Не как бойцу. Как человеку. И дал его тот, кто меньше всех, казалось, был на это способен.