Вспышки свободы

ноябрь 1941, Москва

Москва пахла сыростью. Игорь легко соскочил с подножки трамвая на повороте, пошел быстро, по-армейски отмахивая руками, но опомнился, замедлился, огляделся по сторонам. Московский ноябрь был снежным, пасмурным, и небо тут было чужим. В Ленинграде облака обнимали город, подтыкали с залива, кутая в пуховое одеяло, а московское небо было бесконечно высоким и холодным. Сегодня, впервые за неделю, выглянуло солнце, и, если бы не этот факт, наверное, ему бы и в голову не пришло в своем почтенном возрасте заниматься мальчишеством. Игорь сунул руки в карманы шинели, нашарил зеркальце, сделал ещё пару шагов и остановился совсем. Нашел взглядом окна на втором этаже, сощурился на солнце, приладился и пустил в окошко солнечный зайчик. Тот ткнулся в раму, проскользнул по накрест заклеенному стеклу, скакнул к потолку и запрыгал весело по стеклянным дверцам высокого серванта, рассыпаясь золотыми брызгами. Игорь подождал, поводил зеркальцем туда-сюда, пока в окне не мелькнул силуэт. Вместо ожидаемого милого лица Юли, ну или менее милого, но все ещё приятствующего ему лица её матери, в окне показалось скуластое лицо молодого человека. Тот глянул неприветливо, дёрнул острым подбородком, мол, чего тебе, окно открывать не стал. Впрочем, скорее всего, оно было запечатано на зиму. Кричать с улицы было глупо, понял это и парень и начальственным жестом показал ждать. Игорь нахмурился, но остался на месте. Громыхнула тяжелая дверь парадной под табличкой «Подъезд №3» и к нему быстрым шагом подошел нахмуренный мальчишка. Выглядел он так, будто взял с вешалки отцовскую шинель и накинул, чтобы смотреться старше — при том, что лицо у него было школьника, петлички на шинели были младшего лейтенанта. Но и на стоячем воротничке гимнастерки Игорь разглядел кубик, неохотно приставил ногу, вытянулся, махнул ладонью к фуражке. Кубари у мальчишки были довоенные, алые, но тут Игорь и не удивился, на фронтовика тот определенно не походил. «Эге, Игорек, примечай», — сказал внутренний голос подозрительно знакомыми интонациями Федора Ивановича, — «Пацан безусый, а уже летёха, явно гусь непростой». Лицо у него было как у ученого или артиста какого, умное лицо, тонкие, чуть брезгливо сжатые губы, но глаза смотрели остро, будто Игорь был в чем-то виноват, и мальчишка об этом знал. — Ты кто? — спросил он сходу, проигнорировав приветствие. Игорь нахмурился. С одной стороны, он обязан был представиться по форме по требованию старшего по званию. С другой, штабной мальчишка наверняка просто тешил самолюбие. — Ну? — поторопил он, скрестил на груди руки, вскинул острый подбородок. Игорь переступил сапогами в снежной каше, скользнул взглядом по рукаву шинели, по овальной нашивке с золотыми серпом и молотом, и всё стало ясно, и про возраст, и про взгляд, и про наглость. Сотрудники НКВД могли себе позволить всё это, и даже больше. Гром слышал про приказ, позволяющий им вершить суд на месте, из-за беспорядков в Москве, и не сомневался, что под распахнутой шинелью у парня расстегнутая кобура. — Сержант Гром, — отозвался он неприязненно, но четко, расстегнул шинель, вытащил из нагрудного кармана красноармейскую книжку, неохотно отдал её в холеные, вытянутые небрежно пальцы. Мальчишка читал вдумчиво, разве что не обнюхивал, и в этом Игорю увиделось стремление разоблачить, вывести на чистую воду, которым в охоте на диверсантов были объединены все советские мальчишки. Он и сам до армии мог пройти всю Петроградку за подозрительным гражданином. Парень дочитал, но книжку не вернул, смотрел строго. — Что тут делаешь? Вот на это отвечать сотруднику НКВД точно не хотелось, и Игорь постарался уклониться от прямого ответа. — Отпущен с распределительного пункта в город к родственникам. — Отпущен, значит, — сощурился лейтенант, — А тут к кому? — К Юле, — совсем уж враждебно отозвался Гром, нависая над невысоким парнишкой, — Пчелкиной. Того это, кажется, совершенно не смущало. — Родственник, значит, — как-то по-особому ехидно произнес он, похлопывая книжкой по ладони. Речь у него была очень чистой, без говора, но он будто ленился договаривать слова, и окончания их выходили смазанными. Игорь подумал, что, вероятно, так говорит какой-то его старший родственник, может, отец, показывая свою значимость. У него это, наверное, смотрелось начальственно. У мальчишки выглядело смешно. — Друг, — отрубил Гром будущие вопросы, — Документ можно, товарищ младший лейтенант? «Младший» он голосом выделил вообще случайно. Просто хотелось отвязаться от этой самодовольной морды. Но тот заметил, глаза сузил, пихнул ему бумаги, нарочно замяв уголки. — Давай-ка, сержант, кругом отсюда, и гоу ту… Закончить фразу он не успел. Завыла протяжно и тревожно сирена, оба вскинули глаза, завертели головами. Фашисты тоже радовались солнышку, ясно. — Командуй, куда тут, — сквозь зубы сказал Гром, парень будто мгновение колебался, оглянулся на подъезд, потом вскинул на Игоря насмешливые темные глаза. — Направление к бомбоубежищу показать? Неграмотный? Прохожие спешно, но без паники, шагали, пригибаясь, вдоль стен домов. Пробежали мимо двое солдат с повязками на рукавах. Игорь скривился неприязненно и отозвался сдержанно и гордо. — Я ленинградец, лейтенант. У нас даже дети защищают свой город. Парень глянул сердито, но без прежнего высокомерия, спросил на ходу, показывая рукой вниз по улице: — Комсомолец? — Конечно, — отозвался Игорь, а он почему-то рассмеялся. Сунул тонкую ладонь. — Пётр Хазин. Пальцы у него были холодными. — Игорь Гром, — отозвался Гром сдержанно, но руку пожал нормально, без попыток заломать. Рукопожатие у Пети было крепким, неожиданно хорошим для его паршивого образа. — Я, Игорь, третьего дня из училища прибыл, — сказал он на ходу, запахиваясь в шинель. Светлые волосы его растрепались от ветра, он как вышел с непокрытой головой, так и шел теперь, хмурый и собранный, — Жду назначение. Так что сам особенно не в курсе, как тут и что. Грому хотелось бы поязвить, что, как только запахло жареным, чекист сразу заговорил человеческим голосом, но тут засвистело страшно, знакомо, и чей-то тонкий голос завыл «зажигалки». Они, не сговариваясь, нырнули в ближайшую подворотню. Во дворе, у ларя с песком, возилась маленькая фигурка. Игорь подбежал, одним движением откинул крышку, девчонка мяукнула что-то благодарно. — На крыше есть кто? — быстро спросил Петя, Игорь посмотрел на него и кивнул, вопрос был правильный. Петя вдруг неожиданно и коротко скривил рожицу, мол, и без тебя знаю, и стал при этом выглядеть ещё моложе. При всей неуместности в этот момент, Игорь засмеялся от неожиданности. — Есть, мальчики на крыше, — ответила маленькая фигурка и, поднеся руки к лицу, подышала на них горячо. — Идём, — скомандовал Петя, но Игорь покачал головой. — Они получше нас с тобой дело своё знают, а вот если скинут вниз, тут нужна будет помощь, — он показал взглядом на ребенка. Петя всем лицом показал, как недоволен, но кивнул. Подождали. Петя смотрел вверх, хмурился. Игорь смотрел на его профиль и пытался понять, есть ли в них с Юлей какие-то общие черты, что он мог делать у них в гостях. Петя стрельнул взглядом сердито, показывая, что рассматривания были замечены, Игорь отвернулся и стал изучать короб с песком. Младший лейтенант, а смущается, как девка. Где-то далеко громыхало, слышен был ещё удаляющийся свист, но бежать вслед за самолетами смысла не было, и оба это понимали, поэтому ждали на месте, пока сирены не стихли. Через пару минут послышались шаги и веселый гомон, и из парадной вывалилось двое мальчишек, румяных и довольных, они говорили наперебой, но, увидев военных, замолчали и уставились во все глаза, потом один пихнул другого, и оба подняли руки к своим кепи в салюте. Игорь сдержанно салютнул в ответ, а Хазин нахмурился и скомандовал властно: — Доложите. Мальчишки переглянулись, и тот, что был повыше, сообщил с гордостью: — Зажигалку обезвредили, товарищ младший лейтенант! — Сами-то целые? — спросил Игорь добродушно. Мальчишки заулыбались. — Целые, товарищ сержант. Рукавицу только прожег, — отозвался смешливо второй, и умолк, получив тычок локтем. Хазин сдержанно кивнул. — Спасибо, товарищи. Возвращайтесь к наблюдению. — Есть возвращаться к наблюдению, — нестройным хором ответили мальчишки, снова салютнули и отошли, а Игорь повернулся к Пете. В момент опасности он ощущался рядом правильно, как боевой товарищ, но теперь в его движения снова возвращалась вальяжность, так не шедшая его молодому лицу. Он вытащил из кармана шинели металлическую коробочку, открыл, внутри были ровным рядком уложены сигареты — не папироски, которые все вокруг дымили, а аккуратные палочки сигарет, настоящих, с фильтром. Уж точно не по карточкам он их получил. Игорь смотрел с интересом, но, когда Петя небрежным жестом протянул портсигар ему, качнул головой отрицательно. Тот вытащил сигарету, постучал о крышку, так же неспешно извлек из кармана галифе тяжелую, металлическую зажигалку, сухо щелкнул ей и прикурил. Видимо, воображал себя в каком-то фильме. Игорь мёрз и злился, но казалось, что, если Петю торопить, он начнёт делать всё ещё медленнее. Когда он хотел уже уйти, Петя подал голос. — Так что, говоришь, отпустили тебя в город, — в его интонациях снова появилась тягучесть, Игорь коротко поморщился. — Отпустили. Петя кивнул, затянулся. Губы скривил, будто ему не хотелось этого говорить. — Юля мне сестра, двоюродная. Они уехали в эвакуацию ещё в октябре. У Игоря дрогнули ресницы, но он промолчал. Петя курил и рассматривал его. — Так что, повидать её хотел? Гром вздёрнул подбородок. Так Петю почти вовсе не было видно, только влажный от сырости хохолок его не по уставу стриженых волос. Он сказал тому парню, который готов был бежать с ним обезвреживать бомбы, а не холеному молодчику перед собой: — Я завтра на фронт. Хотел проститься и попросить писать. Петя сплюнул под ноги, сказал ехидно. — Матери пиши. — Я сирота, — ровно отозвался Игорь. Просто потому что иначе врезал бы лейтенанту, а там проблем не оберешься. Тот помолчал, подумал что-то своё, отозвался наконец: — Адрес. — Что? — переспросил Игорь, опуская взгляд и утыкаясь взглядом в его глаза, черные и равнодушные. — Дядь, адрес давай, — повысил голос Петя. Игорь зашарил руками по карманам в поисках карандаша, где-то у него должен был быть, потом вспомнил: — Я не знаю ещё, где буду по итогу. Сам написать думал, когда до места доберусь. Петя глянул насмешливо и с сомнением, и Игорь разозлился совсем. Что он должен был сказать? Что, вернулся из армии в пустой дом, не успел обзавестись ни семьёй, ни друзьями, а школьные товарищи успели зажить своей жизнью? Или что на первых из одноклассников уже пришли похоронки, а он до сих пор тут? И ехал он в смутной надежде на то, что Юля, с которой просидели три года за одной партой, которая писала ему теплые письма в армию, и которой он обещал увидеться, когда вернется, хоть бы она и перебралась с семьей в Москву, осталось той же понимающей, какой он её помнил. Он ничего не собирался просить, кроме писем, и вовсе бы о ней не вспомнил в общей суматохе, не будь на распреде так тягостно ждать. Часовой за пачку папирос выпустил его на пару часов, и, как теперь было ясно, зря. Игорь молча повернулся и пошел прочь. — Да погоди, — лениво сказал Петя, но, когда понял, что Игорь не собирается останавливаться, в голосе его прорезалось беспокойство, — Эй! Стой, раз-два. Гром затормозил, но не обернулся, сжал ладони в кулаки. Отправить бы товарища чекиста отдохнуть на песочке, да дети тут же, сбились стайкой в углу двора. Петя подошел, остановился за спиной. Сказал хмуро. — Гордый? Ладно, считай, я пожалел. Пиши на этот адрес. Буду ещё тут, перешлю письмо, как Юля напишет. Нет — не обессудь. Гром колебался между благодарностью — не особенно острой, будто бы нормальный человек и без всех предварительных танцев это сделал — и раздражением, поэтому не ответил ничего. Просто вышел из подворотни и зашагал к остановке. Шагов за спиной он не услышал.