Вспышки свободы

До первого письма в итоге прошло несколько месяцев. Сначала он не хотел писать, потому что казалось, что нечего, потом — потому что нужно было добраться до места их постоянной дислокации, отчего-то Игорю казалось, что это постоянное движение в какой-то момент закончится. Потом было страшно. И об этом писать совершенно точно не хотелось. А потом его ранили в первый раз. И тогда, лежа в госпитале и скучая, потому что ранение, честно говоря, было ерундовым, он без особенной надежды написал недлинное письмо. Писал, что ранен, но в порядке, вспоминал школьные случаи, спросил, как здоровье. Вышло сухо, но сосед по палате, бесцеремонный Гудков, танкист с обгоревшим лицом, пробежал глазами оставленный на общей тумбочке едва до половины исписанный листок, и внезапно одобрил. Гром не особенно надеялся на ответ, слишком много условий должно было сложиться, чтобы письмо дошло до адресата. Вредный Петя должен был на добрых три месяца задержаться в Москве, не забыть о просьбе и не передумать, и взять на себя труд переслать конверт в эвакуацию, куда он должен был ещё суметь дойти. Танкист был настроен куда более оптимистично. — Ты чего, — говорил он, почти не шевеля губами из-за стянувшейся, блестящей, розоватой кожи ожогов, — солдатское письмо — дело святое. Хоть бы и НКВДшник, что ж он, без понятия? Перешлет, жди весточки от своей зазнобы. Игорь его не поправлял. Он ещё в армии насмотрелся на это — каждого солдата непременно ждала девчонка. И неважно, что девчонка об этом не знала, у каждого была фотокарточка, или письмо, или по крайней мере данное на вокзале обещание. Гром независимо молчал. Ему регулярно приходили письма, и это позволяло всем иметь своё мнение о его жизни, хоть в Юлиных письмах и не было ничего, что можно было бы расценить чем-то большим, чем дружба. — Не смеши, дурак, смеяться больно, — стонал танкист, держась за живот, — Девка тебе два года письма писала, из жалости что ли? Гляди, сержант. Погоним фашиста, приглашай на свадьбу! Игорь угрюмо молчал, или брал костыли и шел в коридор, расхаживать ногу. Но что-то эти слова бередили в нем, и он с особенным нетерпением поворачивался навстречу заглянувшей в палату медсестре с почтой. Письмо нашло его за день до выписки. Игорь, не глянув на отправителя, распечатал торопливо, взял в руки вывалившиеся два листочка, посмотрел недоуменно. Начал с того, где была всего пара строк вверху страницы. Написано было наискось, будто второпях кто-то, не садясь, нацарапал скупо «Пиши мне, я стану переправлять. Будь здоров». Он перевернул лист, ища продолжение, нахмурился. Прежняя встреча побледнела в памяти, но всё же он угадал отправителя, нужно было иметь непробиваемую самоуверенность, чтобы даже не оставить подписи. Почему-то Игорю и слова про здоровье показались каким-то тычком, будто Петр намекал, что письма, направленные сестре, прежде будет читать сам. Будто военная цензура этого не делала, или Игорь собирался писать там что-то непристойное. Он сердито скомкал лист, но, опомнившись, разгладил снова, бумага могла пригодиться, даже если и не писать ответ, так отдать товарищам на самокрутки. Второе письмо, написанное округлым девичьим почерком, он подержал в ладонях, прежде чем читать. Оно было не особенно похожим на прошлые письма Юли, обстоятельные и долгие, как газетные статьи, но ничто не осталось как прежде, и Игоря это не удивляло. Он рассердился на себя, поняв, как тщательно вчитывается в строки с пожеланиями выздоровления и беспокойством за его судьбу, будто выискивая в них что-то, и отложил письмо, но через пару минут уже снова перечитывал его, шевеля старательно губами. Танкист уже выписался, и некому было своей веселой уверенностью Игоря подбодрить. И все собственные надежды показались ему глупыми и наивными, он так сердился на себя, что не хотел даже писать ответ, но, осудив себя за мальчишество, всё же сел за письмо. Оно вышло куда сердечнее, чем Игорь планировал сначала, в нем он писал о том, как во время службы ждал её писем, и как ждал теперь, и признавался, что кроме этого он до самой победы больше ничего не ждёт. Засомневался было, не слишком ли вышло значительно, но вымарывать было жалко, и было время обеда, поэтому он взял второй лист, смятый и разровненный, карандашом отсек косые Петины строки, написал своим корявым почерком «Спасибо», без тени той старательности, с какой выводил буквы для Юли, и, завернув треугольник, написал на нем номер военной части и адресата вывел «Хазину П.Ю.». Уже после он думал — к чему такие сложности с пересылкой, неужто правда Петр так хотел читать чужие письма. Но треугольник уже летел по адресу, а Игорь возвращался в свою часть. Другое письмо было длиннее и теплее. Игорь перечитал его трижды, а потом спрятал в нагрудный карман гимнастерки, и стал носить так, расставаясь с ним только когда перед разведкой требовалось сдать всё, что могло его выдать. И первым делом по возвращении он деловито убирал письмо в карман, как будто и за линией фронта его хранило именно оно, и это было так очевидно, что не стоило и говорить об этом. Он не умел ответить так же хорошо — про войну, про их цель, про необходимость мужества, и, смущаясь своего косноязычия, восклицал раз за разом «Как хорошо это ты тут сказала, Юля! Тебе точно нужно будет пойти в газету!» Она мало говорила о чем-то личном, прежде Юля могла писать о доме, о своей учебе и однокурсниках, кто из преподавателей был хорош, а кто напрасно только тратил их время, а теперь в её письмах о том не было ни слова. Игорь спросил, продолжается ли её учеба там, в Ташкенте. Она отвечала мягко, но уклончиво, что в тяжелый час ей совсем не до учебы, но о том, кем работает, она писать не может, но всё, что делает она, делает для скорейшей победы. Игорь понятливо не допытывался. Юля писала о книгах, которые прочла, и он удивлялся, как сильно она повзрослела. Как из смешливой девочки, которую, кажется, больше всего заботили отметки, превратилась в молодую женщину, которую Игорь совсем не знал, но к которой всё больше тяготел с каждым письмом. Их письма обычно были коротки, и не занимали даже половины листка, но, опять загремев в госпиталь, изнывая от болей и безделия, Игорь нацарапал целых три листа. Ему хотелось писать Юле о том, как она стала ему важна, что до войны он даже не думал о ней так, но при единой мысли о том, как будут скользить по этим строчкам насмешливые глаза Хазина — так звать его было проще и приятнее, чем Петей — Гром тушевался. Ему почти нечего было вспомнить о Юле из школы, они не дружили толком, Игорь списывал у неё как-то математику, они сидели вместе над одной книгой, переглядываясь, когда нужно было перевернуть страницу, но он никогда не испытывал к Юле того особого душевного томления, которое не даёт уснуть по ночам, ни к кому не успел его испытать, потому что сначала был юн, а потом его приморозило, да так и не отпустило. И в итоге он написал про Ленинград. Вспоминал знакомые обоим улицы и места, как ходили классом на экскурсию в Юсуповский дворец, и как вымокли до нитки, бегая под фонтанами-шутихами в Петергофе. В другом случае, может, он и вовсе не вспомнил бы, что Юля была там. Тогда было детство, тогда был жив отец, и теперь казалось, что время это было безоблачным и счастливым, и те его беды — полученная двойка, порванные штаны, выволочка от отца — казались мелкими и незначительными. Письмо вышло полным этого внутреннего света, света ленинградских улиц его детства, и думать о том, сколько глаз пробегутся по этим строчкам, выискивая лишнее и запрещенное, было неприятно. «Да подавись», — с досадой подумал Гром, обидевшись отчего-то лично на Хазина, и, завернув треугольник, написал его адрес. Он не мог не заметить, что дальше письма стали писаться карандашом, отчего аккуратный, округлый Юлин почерк расплывался, скругляясь, будто писала она второпях. И в письмах он находил подтверждение своим мыслям «Пишу тебе обычно по ночам», — читал он в сотый раз, бережно держа письмо в своих ладонях, чтобы пальцами не затирать букв, — «Потому что днем совсем некогда. Успеваю только иногда перечитать твоё письмо. На фронте ты стал писателем, Игорь. Не помню, чтобы тебе в школе так давались сочинения». Он улыбался. Нет, никогда не давались, выдумывать он был неспособен, ему нравилась точность во всем. И потому так тяжело было пытаться вчитываться между строк, с замиранием сердца угадывая, чудится ли ему новая, незнакомая нежность в её словах, или просто ему, обмороженному и вечно уставшему, так хотелось её там находить. У разведчиков ему первым делом обрили его отросшие после армии приметные кудри, и они больше не отрастали той буйной порослью, осколками гранаты посекло ему лицо, перебило бровь так, что та стала у виска зигзагом, и Игорь с досадой думал, что после войны непременно станет носить усы, чтобы закрыть шрам над губой. Он думал, встреться они сейчас, узнала бы его Юля? Узнал бы он её? «Пришли мне, Юля, свою карточку», — просил он в следующем письме, — «Я стану носить её везде с собой». Она прислала, правда, довоенную, там она стояла в летнем платье, сцепив тонкие руки за спиной, и чуть склонив голову, глядя так кокетливо, как умеют только девушки, знающие, что хороши. И писала, что сейчас не до фотографий, и она не хочет, чтобы он видел её такой. А Игорь всё-таки отправил свою, хоть она и не просила. Он там стоял на фоне сгоревшего немецкого танка, хмурился в камеру упрямо, хоть товарищи и подшучивали, что сбежит дивчина от такого сурового. Он с затаенной тревогой ждал ответа, но Юля отвечала всё с той же ровной нежностью. Что, наверное, на улице прошла бы мимо, не узнав, что он, будто, стал ещё выше, хотя куда ещё. Что она бы эту фотографию взяла на открытку, так Игорь на ней героически выглядит. Смущенный и счастливый, он долго улыбался над этим письмом, и больше не морщился, замечая в зеркале свои шрамы. Он писал ей из окопов и блиндажей, он выбирал из писем особо любимые, потому что всю стопку уже не было возможности носить в нагрудном кармане гимнастерки, иные, особо зачитанные, он оборачивал бережно другим листком — как-то, где Юля впервые сказала о том, что после войны станет его ждать, поэтому он непременно должен вернуться. Писал из-под Сталинграда, и письма эти были его единственной отдушиной, кабы и было можно, он всё равно не хотел говорить Юле о том, через что проходил, он берег её, и с ней мог забыться. Хазин, к его чести, в переписки больше никогда не встревал, если бы не его имя, которое Игорь выводил под адресом, он мог бы и вовсе забыть, что у них есть ещё один читатель. Хотя, может, убедившись, что Игорь — нормальный парень, он и вовсе перестал читать, просто перекладывал его письма к своим, и отправлял дальше. Движимый несвойственным ему прежде озорством, в письмо, которое по его подсчетам должно было дойти до Юли к Новому году, он вложил записку «С праздником, наш невольный почтальон! Спасибо за твою непростую службу». Почему-то совершенно ясно представилось, как сузятся сердито темные глаза, как тогда, когда он Игоря допрашивал, в прошлой, кажется, жизни. И эта мысль так его развеселила, что не меньше желанного Юлиного письма он стал ждать ехидного ответа. Писем всё не было, и Гром, ожидавший их каждый день с того, как сам отправлял, встревожился. Неужели Хазина так рассердила его шалость, невинная совершенно шутка, что он решил разлучить их с Юлей, пользуясь своей безраздельной над ними властью? Он готов был писать Хазину снова, готов был просить прощения за свою несуществующую вину, но всё казалось, что выставит себя дураком, нужно просто ещё подождать день-два. И он ждал, и бои в то время были ожесточенными, так что времени на лишние мысли не оставалось. А потом немец попятился, и впервые за долгие месяцы зашевелилось, сдвинулось, и настроение стало у всех совершенно праздничное, будто люди, измотанные затяжными боями, снова поверили в чудо. Таким чудом для Игоря стал ворвавшийся в блиндаж вихрем молодой лейтенант, едва пригнувший на входе свою василькового цвета фуражку, оглядел всех цепко и безошибочно шагнул к нему: — Гром? Игорь поднялся ему навстречу. — Так точно. — Принимай, — весело воскликнул лейтенант, сунул ему в руки сверток, хлопнул дружески по плечу. Игорь зацепил взглядом на вложенной под бечевку бумаге знакомый почерк Хазина и просиял радостно, вскинул глаза, но лейтенант, не дожидаясь благодарностей, уже вышел. С колотящимся сердцем Игорь распечатывал посылку. Он получал письма, как и все прочие, от пионерских отрядов, которые поддерживали героев, от артелей и заводов, они были безликими и теплыми, и за ними стояла огромная страна, но не было в них ничего лично для Игоря. Федор Иванович воевал на Ленинградском фронте, и их весточки друг другу были редки, вероятно, потому что хотелось знать, что жив, и страшно было узнать обратное. И даже новогодние подарки они получали, Грому достались валенки, и, понимая, как должно быть несладко сейчас приходится в тылу, он был горячо благодарен мужественным людям, которые находили в себе силы думать о других. Но только этот небольшой сверток заставил его сердце забиться скорее, он распотрошил его, отложил целую бечевку и упаковочную бумагу, разложил на своей койке добычу: письмо, открытку, перчатки, пачку сигарет и трофейную шоколадку с надписью на немецком. Он первым делом взял в руки пачку сигарет, улыбнулся удивленно. Ясно было, от кого это, и Игоря это тронуло. Да, он привык к фронтовому братству, сам всегда готов был отдать товарищу последнюю рубаху, и между разведчиками не принято было делить на своё-чужое, всё добытое отправлялось в общий котел, и распределялось по надобности. Но от Хазина это было отчего-то неожиданно. Он так и не пристрастился на фронте к курению, но папиросы были довольно дорогой валютой для обмена. А уж такое золото и вовсе было не достать. Игорь поднес пачку к лицу, вдохнул. Улыбнулся и отложил пока в сторону. Ему не терпелось схватить поскорее письмо, именно поэтому он заставил себя сперва взять и рассмотреть перчатки. В обмундировании ему полагались рукавицы, и в нынешние морозы предмет это был незаменимый. Перед ним же лежала явно очень дорогая и тонкой выделки вещь, не имевшая к военному снабжению никакого отношения. Игорь надел их, руки окутало теплом. В одном из пальцев он ощутил что-то, вывернул мехом наружу и вытряс маленькую свернутую записку, плотно спрессованную в комок. Он развернул аккуратно, чтобы не порвать тонкую бумагу, поднес к свету, прочитал мелкие буквы «Петенька, мы очень ждём тебя домой». Теперь, конечно, всё было ясно. По ошибке ему доставили посылку Хазина, из которой он не успел достать своего. Игорю стало неловко, он стянул перчатки, отложил их и вышел из блиндажа, спросить часовых, где давешний лейтенант. Ему ответили, что лейтенант был проездом, приказал даже не глушить машины, и, выйдя от них, сразу уехал. Гром вернулся к себе в задумчивости. Отправлять такие ценные вещи почтой не хотелось, он уже знал, что солдатские письма нежно берегут, и даже с неверным адресом они рано или поздно находят своего адресата, но вот с посылками дело обстояло куда хуже. Подумал с досадой — так что ж, будет его трофей, но тут же устыдился этой мысли. Игорь один раз в жизни взял чужое. Ему было семь, и уже никак нельзя было списать его проступка на то, что он был несмышлёнышем. Ему просто страшно захотелось такие же часы, какие были у одноклассника, его потянуло что-то темное, и он сам не понял, как часы уже оказались в его кармане. Хватились их на следующий день, когда они уже были припрятаны у Грома в тайнике под отходящей досточкой паркета. Игорь испытал мучительный, обжигающий стыд, когда его спросили, знает ли он что-то о краже. Он в своей голове говорил, что просто взял их, и слова учителя, «кража», «вор» прозвучали набатом. Игорь был смурной и до вечера молчал. Вечером пришел с работы отец, усталый и крепко пахнущий табаком, привычно обнял его ладонями за уши, поцеловал в вихрастую голову. Игорь, устроившись в кухне, спросил, ковыряя пальцем стол: — Папа, а вор — враг Советской власти? Отец, скинув китель, умывался, вода струйками стекала по его стриженому затылку. — Хуже, Горь, — ответил он, выключив воду, — Вор — любому человеку враг, что партийному, что нет. Потому что думает, что он лучше других. Другие должны работать, а вор может это в любой момент забрать. Игорь заплакал и всё ему рассказал. На следующий день они пошли в школу вместе. Отцовская крепкая ладонь лежала на плече, когда Гром-младший, запинаясь, но уже не плача, признавался перед классом. Гром-старший, после того, как часы были возвращены и руки пожаты, сказал о важности умения признавать свои ошибки и смелости, и Игорь пламенел ушами, потому что накануне они спорили до хрипоты, пока Игорь настаивал, что просто подбросит часы под парту, а Константин требовал повиниться. Тем вечером Константин снял часы со своей руки и надел на запястье Игоря. Они и теперь всегда были при нем. Нет, оставить себе никак нельзя. Можно будет передать с оказией, а ещё лучше будет написать Петру, пусть изыщет вариант забрать свои вещи, раз уж смог передать. Он сложил вместе перчатки и сигареты, поразмыслив, отложил к ним и шоколад. Взял в руки открытку, и на мгновение обмер. Вся его досада от ошибки испарилась в мгновение ока, а потом кровь ударила в голову, застучала в висках. Опытный разведчик Игорь Гром мог смело смотреть в лицо смерти, но, когда он понял, что именно изображено на открытке, сердце его затрепетало, точно флажок на ветру. Как смело и остроумно это было, ведь москвич Хазин видел там всего лишь очередной вид, а ленинградец Игорь зашелся в волнении от вида скромного и строгого Поцелуева моста, и короткой на обороте надписи «Встретимся там после победы». Напиши Юля ему сотню слов о любви, его не проняло бы так. Счастливый, он долго улыбался, разглядывая малейшие детали, а потом вытащил все письма из нагрудного кармана, отделил от них фотокарточку, старательно обернул её открыткой и спрятал у сердца, как свой зарок победить и вернуться. Письмо тоже было ему, было оно совсем коротким — Юля поздравляла с праздниками, спрашивала, будет ли у них стол и поздравления, или им сейчас не до того, и, отвечая на прошлое его письмо, где он досадовал, что порой не пишет потому, что не знает, что написать, говорила — «пиши, что тебе будет угодно, Игорь, лишь бы знать, что ты жив и здоров, большего мне не нужно». И в этих простых словах, в её искренности и смелости, крылость для него столько важного, его охватывало такое чувство этой их неловкой, заочной любви, что Гром готов был, не стесняясь товарищей, расцеловать этот листок с сердечными, так нужными ему словами. Он обошел позиции, прежде чем садиться за ответ, и охладил голову, потому начал с записки для Петра. «Мне по ошибке доставили твои вещи: перчатки, сигареты и шоколад. Если будет случай, забери, не стану слать почтой. Отправлю оказией, если будет возможность. Записку прилагаю». Только написав, он понял, что на шутливый его тон Пётр не ответил. Но мысли его были слишком заняты Юлей, чтобы об этом переживать, и потому он без промедления засел за письмо ей. Следующее письмо нашло его опять в госпитале. Настроение у Игоря было прекрасным, и омрачить его не могли ни постоянные процедуры, ни боли, ни вынужденная беспомощность. Когда его, контуженного, выносили из-под огня его разведчики, уже было ясно, что битва ими выиграна, а в новостях передавали, что была прорвана блокада его родного Ленинграда, и счастье Грома было так велико, что он даже не ворчал на больничные порядки. Имена героев тогда звучали каждый день, и каждый день новые, поэтому Игорь удивился, когда соседи по палате показали ему заметку о нём самом, удивился и смутился, и обрадовался, потому что он точно не собирался рассказывать ни о чем Юле, а теперь она узнает из газеты, и ему не придется. Это была не первая награда Игоря, первый орден он получил ещё под Москвой, авансом, как понимал сейчас — потому что выжил и подходил под образ героя-защитника тогда. На фото, в окружении других бойцов, лицо у него было глуповато-восторженным, а глаза совсем детскими. Федор Иванович прислал ему эту вырезку, и только из-за надписи наискось по статье «Горжусь» Игорь её берег, а так сил не было смотреть, на свою физиономию. Теперь было не до фотографий, да и фамилий в одной короткой заметке был десяток, но Игорь, ночами терзаясь от невозможности уснуть и ломоты в теле, то и дело доставал загнутую газету и пробегал глазами строчку «отряд героев-разведчиков под командованием старшего сержанта И. Грома». Ему много писали в этот раз. Писал Федор Иванович и тетя Лена, писали ребята из их роты, пересылали письма от тех, кто, увидев газетную заметку, решил подбодрить раненого. Самое долгожданное письмо он выхватил прямо из рук медсестры, вскинувшись на кровати и забыв об осторожности, сопровождавшей сейчас каждое его движение, едва углядел знакомый почерк. Мельком взглянул на записку — Хазин со свойственной ему сердечностью написал там привычно торопливо и наискось «Себе оставь», и Игорь даже не сразу смог вспомнить, о чем он. А письмо Юли было сдержанным, но теплым. Будто чувствовала она что-то, отправляя его, когда ещё ничего не случилось, или просто понимала, где Игорь сейчас, но в её словах была уверенность — что бы ни случилось, она станет Игоря ждать. Это было сказано так искренне и просто, будто иначе не могло быть. И снова подивился Игорь — как быстро взрослеют от войны даже те, кто не был на ней. Где та девчонка с милыми глупостями, чьи письма в армию ему были куда важнее своим фактом, чем содержанием. Сложится ли у них, когда встретятся снова, спустя столько лет. Игорь с нежностью проводил пальцем по строчкам, будто так мог стать ближе. Конечно, сложится. Следующее письмо пришло через пару дней после прошлого. Видимо, его Юля отправила сразу после того, как вышла газета. В нем было столько жизни, горячности и волнения за него, что сердце Игоря как теплой волной омыло — его любят, о нем беспокоятся. Игорю так невыносимо захотелось увидеть её, хоть ненадолго. Он не видел Юлю взрослой, и странно было, думая о ней, представлять ту девочку с белыми бантами, с которой они прощались на выпускном вскользь и без особых чувств. Хотя потом думалось — наверное, с её стороны было что-то и тогда, иначе зачем бы она ему писала. А теперь на всем свете не было у Игоря ближе человека. Он писал ей обо всём, ободренный молчанием Петра, позволяющим забыть о соглядатаях. Его весточки с фронта всегда были короткими, сухими, неважно, были они в то время на передовой или оттягивались в тыл, у него не было ни времени, ни сил писать много, стоило сесть за письмо, и тут же врывался кто-то. Вбегали в его землянку солдаты, посланные с приказом, кричали снаружи, разыскивая старшего, или вваливался Игнат, веселым говорком сообщая, что достал ему сапоги «царские, Гром, ты поглянь» — итог был один, письмо оставалось забыто, и после, возвращаясь к нему, Игорь неловко выдавливал из себя пару сухих строк с вопросами о здоровье, и снова срывался, и в итоге с досадой отправлял этот написанный разным почерком огрызок, виня себя за то, что не нашел в себе для неё теплых слов. Юля находила их за двоих. Она так искренне и тепло поддерживала его, так интересовалась им, спрашивала то, что у Игоря никто не спрашивал. Например, устал ли он. Вопрос был странным. Гром был там, где все были беспросветно уставшими, и вопросы о самочувствии задавали разве что раненым. Их хорошо кормили — Игорь вспоминал голодные атаки под Москвой, ему было, с чем сравнить нынешний усиленный паёк — но обеспечить им сон могли разве что накануне вылазки, когда никто под страхом смерти не должен был разведчиков трогать. А в госпитале он отсыпался за все долгие тревожные месяцы, и писал письма, и, кажется, больше вовсе ничего не делал. Юля в последнем письме писала «Горюшка мой», и он всё думал, это потому что горе, или это как отец в детстве звал Горькой, только нежно так. От этих мыслей Гром улыбался затаенно, соседи принимались поддразнивать, мол, сразу ясно, что письмо от невесты, лицо держи, разведчик, а то всё на физиономии написано. Игорь и сам привыкал уже считать Юлю невестой, хотя о таком в письме ему говорить не хотелось. Кончится война, они встретятся и объяснятся. Он знал каким-то внутренним чутьем, что никому другому она не пишет таких писем, и сам не искал других женщин, как иные в его роте, которые на всяком месте долгой стоянки шли к местным в поисках их расположения. Игорь их не судил, но сам с ними никогда не ходил, сколько бы ни звал Игнат, сколько бы ни потешался над робостью Грома Бондарев, крупный рябой солдат, которого Гром не любил за вздорный нрав. А теперь выходило, что зря, потому что именно Бондарев вынес его, беспамятного, из-под огня, так что Игорь решил простить ему все шуточки. Тем более что с их первой роты только они втроём и оставались в живых. Пока тянулись бесконечные дни в госпитале, Игорь писал ответы на бесконечные Юлины вопросы. Оказалось, что прежде она здорово себя в них ограничивала, из-за скупости его ответов не уверенная в том, что он так уж заинтересован в переписке. Игорь фыркал досадливо. Он писал ей так часто, как только мог, отправил свой денежный аттестат, и даже ни слова плохого не написал про Хазина — так дорожил этой перепиской. Про аттестат она отозвалась резко, что не нуждается, и лучше бы отослал родственникам. Игорь ответил, что у него важнее её никого. Тётя Лена получала полковничьи Фёдора Ивановича, и явно не нуждалась в его сержантской щедрости, а другой родни не было. Он не был уверен, что она помнит со школы о нем такие вещи, так что рассказал, внутренне сжимаясь от неловкости сомнений, что ей это нужно, про то, что мать умерла от тифа, когда Игорю было пять, а отца не стало, она уже, наверное, помнит, в школе, он поэтому ходил такой пристукнутый последние пару лет — он бы ушел после восьмого, конечно, но отец настаивал, чтобы Игорь получил образование, и он как-то автоматически исполнял, закончил школу, отслужил, и должен был с нового набора поступить на курсы, стать милиционером, как отец. А потом она и так всё знает. Теперь Игорю хотелось мира. Захотелось отчаянно семью, обзавестись парочкой детишек и жить спокойно. Жить за всех тех, кого они оставили за собой. Он честно воевал, никто не мог упрекнуть его в трусости, он не бросал товарищей и образцово выполнял боевые задачи. Игорь хотел счастья, и сейчас, поверив в него, не понимал пока, как это, вернуться снова туда, где каждый день кто-то не возвращается. Ночью снился отец. Сидел на краю кровати, в застиранной добела гимнастерке, улыбался чему-то и никак не отзывался, сколько Игорь ни звал. И на следующий день, когда полковник-военврач лично зашел пожать руку и пообещать комиссовать Игоря в тыл, против своей обычной сдержанности, покрыл его таким забористым трёхэтажным, что врач сперва растерялся, а потом захохотал. — Узнаю манеру разведки. Ну прости, голубь, прости, не хотел обидеть, наоборот, порадовать зашел. Но выписывать Игоря не торопились. Контузия, хоть и оказавшаяся нетяжелой, давала о себе знать приступами головной боли, он плохо спал без снотворных и слух возвращался постепенно. Какой из него, такого, разведчик. В госпитале его продержали положенное время, а потом выписали в санаторий, и Игорю сложно было поверить в такое — в паре сотен километров ревел и горел фронт, дрожала земля от разрывов снарядов. А он получал нагоняй от хорошенькой медсестрички за пропущенный ужин, избегал вечеров танцев, брал книги в местной библиотеке, и не читал их, никак не мог сосредоточиться. Он как будто попал в какую-то другую жизнь, о существовании которой на фронте успел забыть, и теперь сердился на тех, кто был здесь, за то, что они позволяют себе жить, радоваться, мечтать. Только когда собирались под картой, на которой дежурная медсестра ежедневно старательно перекрепляла булавки, поправляя по сводкам алую ленту линии фронта, замолкали даже самые отчаянные шутники. Смотрели тревожно, расходились группами, спорили горячо. Все понимали, что готовится что-то масштабное, что-то, что должно будет окончательно немца сломить. Игорь, привычный не болтать лишнего, ни с кем не делился своими мыслями о будущей битве, ждал только новостей, успеет ли сам к ней вернуться в строй. Судя по письму ротного, который писал, что рекомендует Игоря на лейтенантские курсы, лежать ему было ещё долго. От курсов он отказался. Командир мог сколько угодно стыдить его за несознательность, но нести ответственность за чужие жизни Игорь не хотел, хватало своего отделения. Он и сержантом стал только потому, что умел хорошо поддерживать дисциплину, а в части, где он служил, на его неуставные методы закрывали глаза. Везде, где было возможно, Игорь предпочитал работать один, надеяться только на себя, и он уж точно не хотел решать, кому жить. Разведка и без того вынуждала его к подобному. Он всегда оставался сам, отходил последним, но всегда обходилось — пока обходилось. Ротный попытался ещё, напомнил, что Игорь вообще-то коммунист. Игорь не ответил. Несмотря на его попытки соблюдать режим, хорошо питаться и много отдыхать, о ходе Курской битвы он узнавал из газет. В расположение своей части Гром вернулся только осенью 1943 года.