Вспышки свободы

— Гром, у тебя дома нет? Игорь завозился, пошевелил затёкшими плечами, промычал что-то невнятное. Голова была тяжёлой. Цветков постучал по решетке, Игорь поморщился, пробормотал, не открывая глаз. — Костя, иди работай. — Или тебя задержали наконец? Дай угадаю, пьяный дебош? Побил школьника? А его почему вместе с тобой закрыли? Гром раздумывал, не послать ли Цветкова покрепче, чтобы понял наверняка, когда сзади раздался хриплый, сдавленный от сухости в горле, голос: — Изнасилование крупного рогатого скота. С особой жестокостью. Закрыли, чтобы тебя обезопасить. Игорь даже глаза открыл, чтобы посмотреть на работу мысли на лице Кости. Рядом стоящая Зайцева смеялась. Игорь заворочался на узкой скамье, чтобы сесть и не свалиться, потер лицо, сказал с укором: — Пётр Юрич, не следите вы за достижениями народного хозяйства, не в пульсе, так сказать, времени. Крупный — это же быки там, яки. Хазин сидел, забившись в угол и подтянув ноги к животу, смотрел враждебно, осунувшийся, бледный. Но отозвался любезно: — Наверное, тупой мент при определении статьи напутал. А козлы какой, средний? Или мелкий? — Мелкий, — отозвался Игорь с теплотой. Мрачный и хищный Хазин ему нравился определённо больше, чем вчерашний улыбчивый. Тот поймал взгляд, скривился, спустил ноги со скамьи. — А теперь, после этого бесценного животноводческого ликбеза, проведённого нам майором Громом, мне нужно, не при дамах будет сказано, кофе. Зайцева смущённо хихикнула и стала открывать клетку. Ксюша вообще в отношении мужского пола была не сильно требовательна, и, кажется, была немного, по-хорошему, по-книжному влюблена в каждого в отделе. И на Хазина она поглядывала с тёплым интересом, но тот на неё не смотрел, увлечённый отряхиванием пальто. Гром похрустел шеей и поднялся тоже. — Пусти, — кивнул он перекрывшему выход Цветкову, который на Хазина поглядывал подозрительно, — Нам к Прокопенко надо. — Сначала кофе, — категорично отозвался Хазин. — Хорошо, — покладисто согласился Игорь. Он испытывал смутное чувство досады из-за вчерашнего. В самом деле, необязательно было Хазина бить. И ведь не в первый раз уже. А тот не ответил, ни в первый раз, ни теперь. Тогда ладно, он был ранен, и, наверное, не ожидал. А вот вчера ни свидетели, ни обстоятельства никак не мешали ему врезать Игорю в обратку, впечатления незлобливого и не мстительного человека Хазин точно не производил. И вчера у него как раз был случай, ударил бы хорошо — Игорь видел, что он умеет — мог бы свалить с ног. И сидел бы дальше пил себе спокойно. Знал же про сотрясения, и видел, как Игоря эти удары выбивают из колеи. От мысли, что потому и не ударил, стало ещё гаже. — Вам бы и помыться не мешало, товарищ зоотехник, — кивнул Цветков, отходя в сторону. Хазин поморщился, потёр ладонью шею, видимо, эти мысли посещали и его. Он повернулся к Игорю, спросил хмуро: — Здесь есть душ? — Банный комплекс, и бассейн, двадцать пять метров, четыре дорожки, — не унимался Цветков. Хазин вздохнул, как будто ему досаждала мошка, посмотрел Цветкову в глаза. Он был чуть ниже и значительно тоньше, но Игорь почему-то всё равно ставил на москвича. — Звание, — потребовал он своим начальственным скучающим тоном. Костя немного замялся. Устав требовал представиться по форме, присутствие зрителей сбивало настрой. — Лейтенант Цветков, — наконец выдавил он неохотно. — Ещё раз влезете в разговор старших по званию, лейтенант, будете примерно наказаны на глазах у барышни, — процедил Хазин, дыша перегаром ему в лицо. Цветков глянул растерянно на Грома, тот медленно опустил ресницы, мол, правда, старший по званию. Костя недовольно поджал губы. — Простите, на вас не написано, товарищ… Он, видимо, ждал, что Хазин представится, но тот невозмутимо отвернулся и снова посмотрел на Грома, ожидая ответ на свой вопрос. Игорь покачал головой. — Раковина только, чем вытереться и мыло найду. Вещи твои тоже тут. Хазин скривился, но промолчал. Они прошли по тесному коридору в молчании, только когда рядом никого не осталось Хазин бормотнул с досадой: — Зачем ты сам со мной в камеру запёрся. — Я на столе не помещаюсь, — признался Гром. Хазин пьяным вёл себя отвратительно. На холоде он как будто собрался, был молчалив и мрачен, но больше не пытался ничего доказывать, и в такси молчал, но в тепле отдела его снова развезло. Он то принимался кричать, требовал что-то и размахивал удостоверением, то сникал, принимался бормотать что-то невнятно. Когда на его крики пришёл дежурный, убедиться, что у них тут всё в порядке, Хазин набросился на него с такой силой и такой ненавистью, что Игорю пришлось вмешаться и держать его, плюющегося и выкрикивающего проклятия, пока они не остались снова одни. Тогда Хазин стал за что-то извиняться, но не закончил и стал Игоря обвинять, а потом говорить что-то про Юлю, что-то злое и грязное, что Игорь не хотел даже слушать, потому что понимал, что это не всерьёз и не от души, но от этого ему не меньше хотелось Хазина заткнуть. Тот, поняв, что его не слушают, потребовал отвести его курить, Игорь проводил до уборной, сам остался снаружи. Привалившись к стене напротив и прикрыв глаза он слушал, как Хазин, судя по звукам, пытается открыть решетку на окне, потом разбить окно. Гром даже заинтересовался, получится ли у него, но Хазин через несколько минут вышел, живой, умытый и только ещё более злой. Игорь изначально думал отвести его домой, но после всех этих маневров раздумал. Спать в камере было в самом деле удобнее, чем в кабинете, на скамье он вытягивался во весь рост, а стулья бы для этого пришлось по всему отделу собирать. Хазин предоставленный комфорт не оценил, взгромоздился как на насест и затих. Спал ли он вообще, Игорь не знал. Они сходили за вещами Петра, и тот прямо на столе спокойно раскрыл чемодан, выбирая нужное. Игорь, хоть и знал всё содержимое по описи, не заглядывал через плечо, сходил в кабинет, принёс его шкатулку, кусок мыла и полотенце, это была не первая его ночевка на работе. Хазин принял всё, неприязненно поморщившись, неохотно кивнул. Он закрылся в уборной надолго, так что под дверью успела собраться очередь, вышел причёсанным, гладко выбритым и свежим, Игорь даже удивился. Если бы не тёмные круги под глазами, он бы и не подумал, что Хазин был после пьянки. — Кофе, — потребовал Пётр хмуро, игнорируя ропот вокруг. — Сейчас, — бормотнул Гром и, отодвинув его плечом, проник за дверь. Хазин сунул ему полотенце и мыло. Игорь посмотрел на себя, помятого, в зеркало, и решил особенно не стараться. Через десять минут они уже пили кофе в столовой, Хазин требовал пойти в какое-нибудь кафе, но Игорь оглядел его ботинки, пальто, и молча покачал головой. Кофе тут был одно название, конечно, но Игорю было нормально. Хазин шмыгал носом и молчал. — Что делать думаешь? — спросил Гром, поняв, что Пётр первым не заговорит. Тот раздражённо дёрнул плечом. — Избавлюсь от слежки, там буду думать. Игорь подумал, что выпил Хазин больше, чем он предполагал, раз уже и слежка стала мерещиться. Но спросил вежливо: — Думаешь, за тобой следят? Хазин, не сводя с него взгляда, поднял стакан, сделал глоток, пробормотал досадливо: — Потрясающе. И как они смогли убедить всех котов Ленинграда мочиться именно в эту кастрюлю, — и продолжил, понижая голос, — Уверен. Он поманил ладонью, Игорь неохотно пригнулся ближе к столу. — Таскается за мной один шпик. Жутко надоедливый. Рельса под два метра, зовут Громов, или Громыко, никак не запомню. — Дурак, — хмыкнул Игорь беззлобно. Хазин поболтал остатки кофе в стакане. — Что ты ходишь за мной, дядь? Спасти кого-то хочется, иди котят с дерева снимай. Игорь допил, ответил спокойно: — Ты не поймёшь. После чего взял оба стакана и пошёл за добавкой. Когда он вернулся, с кофе и свежими булочками, Хазин кипел. Дождавшись, пока Гром поставит стаканы, он толкнул костяшками в плечо и зашипел: — Ты не слишком много о себе думаешь, а, дядь? Ты что… — Любишь с изюмом? — спросил Гром, перебивая его. Хазин нахмурился недовольно, выхватил протянутую ему булочку и стал сердито жевать. — Люблю, — пробурчал он, глядя в сторону, отпил кофе и задумался. Игорь ждал. Время от времени в столовую заходили знакомые, кивали ему, Игорь кивал в ответ и отводил взгляд, чтобы никто не мешал им. Гром украдкой посмотрел на часы, Фёдор Иванович уже должен был приехать. С ним нужно было переговорить отдельно, и Гром размышлял, на кого можно оставить Хазина, которого не стоило выпускать из поля зрения. На ум приходил Дубин, но он на глаза пока не попадался. — Ты думаешь, это доброе дело какое-то, — сказал наконец Хазин ровно, спокойно так, — Жизнь спас, молодец. Только это же не так работает. Пётр повертел стакан по столу, продолжил тише. — Ты на Волкова бросился, дважды. И дважды по голове получил. Поэтому думаешь, что я теперь вроде как тебе должен. Гром нахмурился. — Глупость какая. — Заткнись, — так же ровно отозвался Хазин, не поднимая на него глаз, — Я тебя не просил меня спасать. Точнее, просил не спасать. Ты зачем полез. — Потому что разведка своих не бросает, — сказал Гром так же тихо. Он не надеялся, что Хазин поймёт. Многие, даже на фронте, не понимали, зачем рисковать живыми, вытаскивая погибших. Как будто там такой уж явственной была разница между живыми и мёртвыми. — Так я не свой, — ответил Хазин. Не засмеялся. Смотрел с тоской чёрными своими глазами. Но Игорь уже знал, какие они на самом деле. — Глупостей не говори, — ответил Гром и, отобрав у него из руки остатки булочки, запихал в рот. Хазин опустил глаза, поджал губы, на щеках его заиграли ямочки. Но через мгновение он выдохнул, и сказал тем же тихим, полным тоски тоном: — Ты меня не от вражеской пули спасаешь, Гром, пойми наконец. Всё, что ты сделаешь — оттянешь до того, когда приедут товарищи, изымут оружие, я подпишу им всё, что они захотят, и отправят меня туда, где мне никак нельзя оказываться. Возможно, среди них даже будут знакомые, коллеги бывшие. Только со мной знаться уже небезопасно. — У нас вообще-то сын за отца не отвечает, — хмуро отозвался Игорь. Хазин посмотрел на него почти с умилением. — Такой ты дурак иногда. Аж завидки берут. Они помолчали, а потом Пётр улыбнулся, как он умел, светло, и сказал вдруг: — Жаль, что я раньше тебя не встретил. — Куда уж раньше, — фыркнул Игорь. Хазин покачал головой, как будто он опять ничего не понял, хотел подняться, но Гром придержал его за запястье. То, что он хотел сказать, трудно было выпалить вот так просто, Игорь не любил говорить о войне, трудно было, казалось, все слова слишком слабые, бледные, недостаточно их. Но как будто было надо. — Мы как-то раз попали в окружение. Немцы не сообразили ещё, а мы уже поняли — каюк, — сказал он, глядя в стол. Рука его осталась на запястье Хазина, и через ткань его черной кофты под горло Игорь чувствовал, как медленно бьётся Петино сердце. Тот молчал и тоже на Игоря не смотрел. — Нас трое было, как всегда. Два автомата, наган, десяток гранат. С одной стороны колонна немецкая, там и самоходки, и танки, и пехота, отрезали нас от своих. А с другой расположение их. Часовые, патрули, в общем, вилы. И вбок не уйти, некуда, карту мы хорошо знали, там болота, не пройти. Смотрю, Ваня наган достал и патроны отсчитывает. Три штуки, видишь, чтобы живыми не даваться. А я не пойму, как это, что меня не будет. Третий год воевал, а всё не мог понять. Гром усмехнулся, покачал головой. По спине пробежала дрожь, увидел, как наяву, мрачного Игната, который, лёжа на животе, выглядывал караул, и то, как мертвенным светом осветительных ракет на мгновение выхватывалось из темноты рябое широкое лицо Бондарева. Захлестнуло, поволокло в воспоминания, и накатило то забытое, жадное — жить, жить, минутку лишнюю. Разве сказать словами, как дышали взахлёб, допьяна, полной грудью запахом прогретой за день травы, и никто первый не решался прощаться, хоть и понимали ясно, что самое время. Игорь закрыл глаза. — Они уже рядом были, фашисты. Я их сапоги слышал, смрад чувствовал этот их капустный, кислый. Конечно, решили отбиваться, пока патроны не кончатся. И, знаешь, так мне обидно стало, у меня в блиндаже письмо от Юльки осталось непрочитанное, это я вроде как зарок себе давал вернуться. Даже не думал про то, что сам к ней живой не вернусь, а вот за письмо так стало горько. Нет, думаю, никак нельзя. Расстреляли мы с хлопцами караул и ушли болотами. Вязли по горлышко, друг друга тянули, плутали три дня, но вышли к своим. А могли решить: а, всё равно умирать. Стрельнуть, как ты там говорил, кто бы нас осудил. Наоборот бы сказали, герои. — Это совсем другое, — сказал тихо Хазин. Он был бледен, и сердце его отчего-то забилось часто-часто. Игорь похлопал его по руке. — Да одно, Петь. Пока живой, всё может быть. Хазин долго молчал, потом неловко вытянул свою руку из-под Игоревой, отпил остывший кофе. — Идеалист, — сказал он с напускным раздражением, — иди, куда тебе там надо, что ты на часы всё время смотришь. Игорь на самом деле не надеялся, что Хазин его услышит. Не думал даже, что дослушает, тот мог уже в начале перебить, и Гром мы не стал продолжать. Но Пётр выслушал, и даже неловко перевёл тему, а это уже говорило о чём-то. Может и проняло. — Мне к начальству надо на ковёр сходить. Не убежишь? — Без вещей и табельного? — уточнил Хазин иронично, — Разве что покурить. Гром кивнул и поднялся. — Игорь, — окликнул его Хазин, не поднимаясь, — Не стоит у генерала Прокопенко про меня ничего спрашивать. Это сейчас небезопасно. — И не собирался, — соврал Гром. Хазин хмыкнул и отвернулся. Не поверил.

***

Прокопенко на Игоря так смотрел один раз. Гром хорошо это помнил, хотя было ему тогда лет семь, наверное. Они всеми гостили на даче, Игорь, одуревший от воли, пропадал целыми днями в полях, и в один из дней, радостный и чумазый, приволок показать ужика, держа его поперёк нагретого на солнце гибкого тела кулаком. Дядя Федя как-то сразу смекнул, что это не ужик, но не хотел пугать, чтобы Игорь не дёрнулся. И смотрел вот таким же напряжённым остановившимся взглядом, и увещевал так же мягко, чтобы Игорь разжал руку над пустым ведром, которое он тут же накрыл крышкой. И уже тогда схватился за голову, заблажил, так что тётя Лена выбежала из дома, и отец с Юрой, загоравшие на крыше, скатились кубарем по лестнице. Сейчас, вроде, никаких ядовитых змей не предвиделось, декабрь, центр Ленинграда, а смотрел Фёдор Иванович знакомо, и говорил так же аккуратно. — Игорёк, ты ж не знаешь, что это за человек. Ты парень добрый, у тебя все хорошие. Но, поверь, для нас всех лучше, если Хазин отсюда подальше будет. Гром сидел, уперев локти в колени, смотрел исподлобья упрямо. — Дядь Федь, что за разговор. Знаю кое-что, слышал от кого-то. Вы говорите как есть. Пётр коммунист, фронтовик. Про характер его ничего не скажу, сложный. Ну ведь и у меня непростой. Я ж не от тюрьмы его прошу отмазывать. У нас вечно людей не хватает. Фёдор Иванович устало покачал головой. — Как так вышло, Игорёк? Я думал, как бы вы друг друга не поубивали, а ты за него просишь теперь? Подружились? Гром усмехнулся. Друзей у него не водилось, опасно было иметь друзей. Игнат разве что, потому что нельзя с человеком столько пережить и не срастись намертво. Общего у них было немного, но Игорь всегда знал, что Игнат ради него что угодно сделает, совсем что угодно, и сам отвечал тем же. С Хазиным было совсем не так. Хазин был как магнит с тем же зарядом, отталкивался от Грома, вырывал локоть, хлестал словами. Хазин был озлобленным. Хазин иногда, редко, по собственному желанию мог быть настолько обезоруживающе честным, что Игорь отзывался на это. Он просто хотел помочь человеку в беде. Он просто не мог отвернуться и сделать вид, что не замечает, как Хазин умирает на его глазах. Стоило бы, сейчас у него не было причин в этом себя винить. Мало ли он видел смертей. Но снились ему только те, кого не смог спасти он сам. И Юля. — Нет, — искренне ответил Игорь, — просто мы не чужие. Прокопенко как-то понуро кивнул, будто сдаваясь. — Ладно, вот что. Если он сам придёт, я его возьму. Ты только учитывай, что в том же звании в их ведомстве деньги совсем другие, а Хазин ещё и из семьи непростой. Он тебе ещё в лицо посмеётся на это предложение. Гром пожал плечами. Он уговаривать не собирался. Фёдор Иванович кивнул снова. — И, если всё же будет он у нас, ты над ним возьмёшь шефство. — Дядь Федь… Игорь выпрямился на стуле, посмотрел недоуменно. — Не дядькай, — добродушно, но твёрдо отозвался Прокопенко, — Хочешь такое счастье, себе его и забирай. И отвечай за него, сверху своих приключений. Знаешь уже, что методы у него похлеще твоих будут. Вот, дружочки, и будете отвечать по-взрослому. Он какое-то время пожевал губами, переложил по столу бумаги, будто сомневаясь, говорить ли, и всё же произнёс веско: — Ты прав, Игорь, мы с тобой не бабы базарные, слухам верить. Но всё же должен ты знать, говорят люди не просто так. Что Хазина услали из Москвы, и не первый месяц он катается по командировкам. Что было там какое-то грязное дело, и Петра посадить должны были, но всё замяли. Может, поэтому он и думает теперь, что его следом за отцом отправят. Припомнят старые грехи. Гром медленно кивнул и поднялся. Фёдор Иванович с интересом смотрел ему в лицо. — Что думаешь? — Да прикидываю, сколько бы мне сидеть, если бы меня не прикрывал один генерал, — усмехнулся Гром. Прокопенко засмеялся, погрозил ему пальцем. — Ох, лис! Иди уже, работай.

***

Хазин нашёлся в столовой. Игорь ничего не стал ему рассказывать, а Пётр не стал расспрашивать. Гром предложил ему посидеть в кабинете, уже предвкушая их пикировки с Цветковым, но Хазин отозвался, глядя в сторону: — У меня в Ленинграде ещё дела. А ночью поезд в Москву. — Я тебя провожу, — зачем-то сказал Игорь. Хазин посмотрел удивлённо, пожал плечами. — Как хочешь. Тогда я не повезу вещи с собой. Гром кивнул. Он смотрел, как Хазин застёгивает пальто и мотает вокруг шеи вязаный шарф и думал о словах Прокопенко. Мог ли Хазин быть преступником? Да, в это поверить было легко. Чего стоили его осведомители, наркотики, странные связи. Готов был Игорь с этим разбираться? Ответ был таким же определённым: нет. Игорь не обзаводился напарниками, открещивался от того, чтобы обзавестись подчинёнными, и всегда предпочитал отвечать только за себя. Он уже был в роли того, кто решал, кому жить, а кому прикрывать отступление, кому идти в разведку боем, кому не возвращаться домой. И никогда больше не собирался снова этим заниматься. Вроде как Фёдор Иванович говорил о другом, шефство над Хазиным реально означало только то, что, если Пётр будет пойман за чем-то, если не оправдает доверия и это всё, Игорь вместе с ним вылетит из партии, а то и со службы. Гром в это не особенно верил. Но всё же, ответственность за другого человека ощущалась неприятным гнётом. Хазин сухо попрощался и ушёл, а Гром отправился работать. В кабинете было всё по-прежнему, там даже нашёлся довольный собой Макаров, который нашёл в заброшенном корпусе пистолетную гильзу, и теперь показывал Дубину, как здорово в неё свистеть.Свист действительно выходил оглушительным, Зайцева ойкала и закрывала уши ладонями. При виде Игоря она улыбнулась застенчиво. — Игорь Константинович, — она единственная в отделе его так звала, с особым удовольствием выговаривая длинное отчество, — А это был ваш товарищ? Цветков очень выразительно фыркнул. — Да, фронтовой, — отозвался Игорь, надеясь прекратить этим расспросы. Все знали, что о войне он не распространяется. Но Зайцева была настроена не замечать его холодности, как, впрочем, и всегда. — Такой импозантный, — сказала она мечтательно, и Костя фыркнул ещё раз. — Не знаю, наверное, — хмуро отозвался Гром и сел за свой стол. Ксюша на этот раз поняла и замолчала. День тянулся как-то мучительно спокойно, и от этого долго. Игорь успел съездить по нескольким старым делам, написать отчёт, посидеть над делом банды и даже сходить пообедать. Только после окончания рабочего дня стрелки закрутились быстрее, сгустились сумерки, опустел отдел, к восьми вернулся Хазин и как будто удивился, застав Игоря. Спешить им было некуда, и Игорь продолжил разбираться с бумагами, а Хазин достал какую-то книгу и стал читать. Гром бросил быстрый взгляд на обложку, Хазин любезно приподнял, показывая. «Преступление и наказание», прочитал Игорь и засмеялся. Пётр тоже хмыкнул, снова утыкаясь в книгу. Когда мысли Грома в течение дня снова и снова возвращались к вопросу, как поступить, он сомневался. А сейчас, когда Хазин сидел за столом Цветкова, хмурился, подпирал щёку, шелестел страницами, Игорю было странно и почти совестно за то, что он какие-то свои соображения мог поставить выше реальной человеческой жизни. Удобно Игорю или неудобно, хочется или нет, разве так уж это важно, если так ставить вопрос. Да и Хазин в самом деле умел работать, возможно, не так, как это ожидалось от советской милиции, но Игоря его методы полностью устраивали. И, когда он принял это решение, на душе стало хорошо и спокойно. Гром не сомневался, что ещё сто раз о нём пожалеет. Но главное было сделано. — Петь, — позвал он, закрывая папку. — Пора? — вскинул взгляд Хазин. Игорь посмотрел на часы. — На такси тут минут пятнадцать, рано ещё. — А пешком? Гром нахмурился, но ответил. — Минут сорок. — Пойдём, — кивнул Хазин, закрывая книгу, — Хочу прогуляться. Игорь не назвал бы дорогу с вещами до вокзала приятной прогулкой, особенно по нынешней погоде и одежде Хазина, который не то привык на машине от двери до двери перемещаться, не то не рассчитывал в Ленинграде задержаться до зимы. Но спорить он не стал, вещей на двоих было немного, а, если Хазин хочет заболеть, его в этом намерении никто не остановит. Молча собрались, зашли за вещами, и по набережной шли молча. У Дворцового моста Хазин остановился. — Это тот, который разводят? Игорь кивнул. — Никогда не видел, — признался Пётр, поворачивая в сторону Дворцовой, но Гром придержал его за локоть. Хазин посмотрел неприязненно, но не отдёрнулся. — Слушай, Пётр Юрич, — сказал Игорь, хмурясь, — Я про дела твои ничего не знаю и спрашивать не буду. Но, если что, у нас тебя взять готовы, Фёдор Иваныч сказал, оформим перевод, к нам в отдел. — Это если меня не посадят? — спросил Хазин. Губы его подрагивали, как будто он всеми силами сдерживал смех. Гром молчаливо кивнул, подумал и добавил: — Я, знаешь, подумал, может, тебе будет проще знать, что есть, куда вернуться. Хазин всё же засмеялся, неприятно и зло, и локоть вытянул из его руки, чтобы повернуться к Игорю лицом к лицу. Мокрый снег лип к его волосам, но он будто не замечал, смотрел на Грома, вздёрнув подбородок, хмурился упрямо. Игорь понял, что прижал майору самое дорогое, его гордость, и теперь стоял перед ним горой и не знал, как объяснить, что не собирался он, чёрт побери, никакого Хазина никак унижать, помочь хотел. — А что, — сказал Хазин неожиданно спокойно. Он опустил чемодан в снег, похлопал по карманам пальто в поисках сигарет, будто не замечая, как пронизывает его тонкое пальто ледяной ветер с Невы. Игорь встал, чтобы закрыть его своей спиной, Хазин заметил и снова засмеялся. Прикурил не с первого раза, ветер гасил пламя, и ходуном ходили у него руки, не то от холода, не то от нервов. Гром не пытался помочь, стоял и смотрел в сторону. Он всё уже сказал, дальше было решение за Хазиным. — Перееду, — продолжил тот как ни в чём ни бывало, выдохнув дым Игорю в лицо, — Будем служить на благо коммунизма и отчислять по пять процентов от зарплаты на нужды африканских детишек, а? — Петь, — выдохнул Игорь устало. Ну почему с ним не получается никогда по-людски, подумал с досадой. Почему не сказать просто «нет, не интересует, спасибо» и дальше бы пошли. Стоит, колотится весь, а стоит. — Что, по десять? — ужаснулся Хазин и захохотал, — Ну ты щедрый, Гром. Это шесть за то, что никакую бабу не обрюхатил, десять детишкам, взносы ещё, и что там останется от ваших трёхсот рублей? — Двухсот сорока, — поправил его Гром хмуро. Хазин снова засмеялся, затянулся и похлопал Игоря по плечу. Взгляд у него был чёрный совсем, Игорь смотрел неприязненно и думал, что Прокопенко был прав. Хазин вдруг перестал смеяться, как выключили, сказал серьёзно: — Забудь. У меня есть такие скелеты в шкафу, что тебе и не снилось. Первым будешь, кто в меня плюнет, как всё вскроется. Дурак ты, Гром, и уши у тебя холодные. — Это у тебя холодные, — сказал Игорь и растёр ладонями уши Хазина. Те и правда были ледяными и мокрыми. Хазин на мгновение замер и лицо у него стало испуганным и растерянным, а потом забился, отскочил, как кот, глянул враждебно. Игорь смеялся. — Идём, на поезд опоздаешь. Хазин подхватил чемодан, и они пошли дальше. Пётр молча курил и о чём-то думал. Игорь заговорил первым. Указывая на Дворцовую площадь, он сказал, глядя на реакцию Хазина: — Эта колонна ничем не закреплена. Стоит под тяжестью собственного веса. — Какое пространство для диверсии, — пробормотал Хазин, но явно заинтересовался. И Гром, поощрённый его интересом, стал рассказывать всё, что знал сам, про колонну, про Зимний, про Генштаб, говорил и не понимал, почему в прошлый раз у них экскурсия пошла так трудно, если теперь Хазин слушал, вертел головой, и задавал вопросы с какой-то детской непосредственной любознательностью. Наверное, впервые они так много говорили, и Игорь понимал, что это потому, что прощаются. На перроне Хазин снова закурил, и Гром только теперь заметил, что окурки он засовывал обратно в пачку, не швырял под ноги, как обычно. Но решил не обращать на это внимания, с Хазина бы сталось вытрясти всю пачку здесь же. Вместо этого Игорь сказал задумчиво: — Поезд «Красная стрела», а сам синий. — Глубокомысленное наблюдение, запиши, чтобы не забыть, — ехидно отозвался Пётр. Нос у него был красный, а волосы совсем мокрые. Но он улыбался чему-то, и выглядел странно умиротворённым. Игорю было неспокойно, но слова не шли, только что-то глупое совсем. Хазин докурил, сунул окурок в пачку, убрал её и протянул руку. — Прощай, Игорь Константинович. — Не прощай, а до свидания, — поправил его Гром, сжимая в большой ладони его, узкую и холодную. Накрыл другой рукой, удерживая, заглянул хмуро в глаза. — Обещай не делать глупостей. Хазин засмеялся, попытался вытащить руку, но Игорь держал крепко. Пётр вскинул брови, глянул с весёлым удивлением. — Вот ещё! Пусти. Гром нахмурился упрямо. Во взгляде Петра что-то переменилось, он ближе шагнул. — Какое тебе вообще дело? Прозвучало с вызовом, но было там ещё что-то. Непонимание какое-то. Как будто ненормально это, что один человек не хочет, чтобы другой просто так сгинул. — Не чужие люди, — сказал Игорь хмуро и внятно. Хазин почему-то вздрогнул, как от пощёчины, посмотрел странно. Сказал, глядя Грому в глаза, с ехидной своей усмешкой: — Честное пионерское. Он вырвал руку, подхватил вещи и, не оглядываясь, пошёл в вагон. Игорь посмотрел вверх. В свете фонарей небо казалось черным, низким, давящим, но в какой-то момент из этой черноты рождались большие белые хлопья. К Новому году весь город завалит. Игорь развернулся и пошёл домой, снег заметал следы.